Глава 15. Не Людовик

Последняя ночь короля оказалась удивительно тихой.

Не было грома.

Не было тайных гонцов.

Не было стрельбы за окнами, внезапных заговоров, падающих подсвечников, предательских шагов в коридоре.

Версаль дышал так, как дышал всегда.

Где-то далеко закрывались двери. По каменному полу мягко проходили слуги. В коридорах гасили часть свечей. Ночной караул менялся у лестниц. В садах чернели подстриженные стены живых изгородей, фонтаны стояли неподвижно, и холодный сентябрьский воздух пах влажным камнем, водой и листьями.

Луи сидел у окна без парика.

На нём оставалась белая рубашка, расстёгнутая у горла, тёмные штаны, чулки.

Королевский камзол лежал на кресле.

Туфли с красными каблуками — рядом.

Он смотрел на них с почти семейной неприязнью.

Двадцать три года.

Он пережил войны, болезни, министров, налоговые кризисы, придворные интриги, собственную дурость, чужую дурость, несколько европейских держав и Женевьеву де Варенн.

И всё это время красные каблуки не стали удобнее.

— Символично, — сказал он.

Бонтан, стоявший возле стола, поднял глаза.

— Что именно, сир?

Луи указал ногой.

— Последняя ночь, а я всё ещё их ненавижу.

— Это придаёт событию устойчивость.

Луи усмехнулся.

— Александр, вы можете хотя бы сегодня говорить со мной как человек?

— Я и говорю.

— Тогда страшно представить вашу службу.

Бонтан подошёл, взял туфли и поставил ровно.

Машинально.

Луи смотрел.

Вот это будет труднее всего.

Не дворец.

Не корона.

Не золото.

Не власть даже.

Привычки.

Человек рядом, который двадцать три года знал, когда он действительно устал, когда только делает вид, когда хочет выгнать всех из комнаты, когда готов слушать ещё час, а когда государству лучше подождать до утра.

— Вы не обязаны оставаться после завтра, — сказал Луи.

Бонтан не повернулся.

— Мы это обсуждали.

— Я знаю.

— Тогда зачем снова?

— Потому что завтра уже будет поздно.

Бонтан аккуратно сложил кружевной галстук.

— Для чего поздно?

— Передумать.

— Мне?

— Всем.

Бонтан наконец посмотрел.

— Вы передумаете?

Луи улыбнулся.

— Нет.

— Тогда и я нет.

— Вам придётся служить ему.

— Да.

— Видеть моё лицо.

— Да.

— Слышать мой голос.

— Почти ваш.

— Это должно быть странно.

Бонтан помолчал.

— Будет.

Луи кивнул.

Честный ответ.

Лучше любого утешения.

На столе лежали последние бумаги.

Не государственные.

С государством было сложнее и проще одновременно.

Матье уже знал достаточно.

Министры продолжат приходить.

Армия останется армией.

Налоги не исчезнут.

Дороги не перестанут строиться.

Двор будет лгать, просить, завидовать, льстить и жениться.

Франция вообще обладала удивительной способностью продолжаться независимо от душевных переживаний монарха.

А вот бумаги на столе касались Луи.

Не Людовика XIV.

Другого человека.

Матье Делорма.

Для него уже существовал дом.

Не дворец.

Небольшой каменный дом в двух часах пути от Ле-Орма, на земле, которую когда-то приобрели через цепочку доверенных лиц.

Слишком близко селиться в самом Ле-Орме сразу было опасно.

Слишком далеко — бессмысленно.

Документы на имущество оформлены несколько лет назад.

История Матье Делорма была чистой.

Учитель из Бургундии.

Работал.

Путешествовал.

Получил место при одном из образовательных проектов.

Позже — небольшое вознаграждение и землю за службу.

Никаких чудесных богатств.

Никаких сундуков золота.

Никакого внезапного дворянства, которое захотят проверить.

Денег достаточно, чтобы не голодать.

Недостаточно, чтобы жить как король.

Женевьева проверила расчёты и сказала:

— Хорошо.

Луи спросил:

— Что именно?

— Через год поймёте цену масла.

Он не поверил.

Потом вспомнил три су за суп.

Начал верить.

На бумагах стояли подписи.

Чужие.

Правильные.

Законные.

Если кто-то станет копать — найдёт существовавшего человека.

Матье Делорм действительно существовал.

Вот только завтра под этим именем будет жить другой.

Возможно, самая большая насмешка судьбы заключалась в том, что Людовик XIV собирался стать самозванцем.

— Сир.

Луи поднял голову.

Бонтан держал маленькую деревянную шкатулку.

— Что это?

— Ваше.

— Всё моё принадлежит Франции.

— Не всё.

Бонтан поставил шкатулку.

Внутри лежали несколько вещей.

Ничего королевского.

Старая тонкая лента, которую когда-то завязала Мадлен.

Рисунок Элоди.

Кривой, ранний, ещё детский.

Записка Жюльена с расчётами первой продажи лошади.

Маленький серебряный медальон.

И старый кусок кожи.

Луи взял.

Собачий ошейник.

Не Гастона.

Конечно.

Он остался в другой жизни.

Это была бирка с ошейника Бель.

Луи провёл пальцем.

— Я думал, потерял.

— Нет.

— Вы хранили?

— Да.

— Почему?

Бонтан пожал плечами.

— Вы бы потом пожалели.

Луи смотрел на него.

— Александр.

— Сир.

— Вы невыносимый человек.

— Спасибо.

Луи закрыл шкатулку.

— Это беру.

— Я знаю.

---

Мария-Терезия пришла сама.

Без свиты.

Только одна камеристка осталась за дверью.

Королева вошла в простом тёмном платье, без тяжёлых украшений.

Луи встал.

Она посмотрела на него.

Долго.

— Последний вечер?

— Да.

— Странно.

— Очень.

Она подошла к окну.

— Я думала, будет хуже.

— Мне тоже.

— Возможно, утром будет.

— Возможно.

Мария-Терезия повернулась.

— Он готов.

Не вопрос.

— Насколько может быть готов человек к тому, чтобы стать другим.

— Значит, не готов.

— Да.

Королева улыбнулась.

— Хорошо.

Луи усмехнулся.

— Вы все сегодня говорите одно и то же.

— Кто все?

— Люди, которых я почему-то решил окружить разумом.

— Поздно жаловаться.

Она подошла ближе.

— Мне нужно сказать вам одну вещь.

Луи ждал.

— Я злилась.

— Знаю.

— Очень.

— Знаю.

— Иногда ненавидела вас.

Луи кивнул.

— И это знаю.

— Нет. Не знаете.

Он не спорил.

Мария-Терезия смотрела прямо.

— Не за женщин.

— Понимаю.

— За то, что вы всегда могли уйти из комнаты.

Луи замер.

Она продолжила:

— Мужчины при дворе могут быть несчастны и уехать на войну. Могут завести любовницу. Могут охотиться. Пить. Управлять провинцией. Менять окружение. Женщина остаётся там, где её поставили.

Луи медленно выдохнул.

— Простите.

— Не нужно.

— Нужно.

— Уже поздно.

— Для прошлого — да.

Мария-Терезия посмотрела.

— Вы действительно другой.

Вот.

Слова прозвучали просто.

Без тайны.

Без знания.

И ударили сильнее, чем ожидал.

— Другой, — повторила она. — Иногда я думала, что болезнь изменила вас. Иногда — что возраст. Иногда — что бог решил пошутить.

Луи усмехнулся.

— Похоже.

— Но я не спрашивала.

— Почему?

Она пожала плечами.

— Мне стало легче жить рядом.

Тишина.

Луи посмотрел в окно.

На чёрный сад.

На своё отражение в стекле.

— Мария-Терезия…

— Нет. Не делайте сейчас красивую речь.

— Я умею?

— К сожалению.

Он рассмеялся.

Она тоже.

Немного.

Потом стала серьёзной.

— Я согласилась не ради вас.

— Знаю.

— Ради детей. Ради себя. И потому что он…

Она замялась.

— Что?

— Слушает.

Луи застонал.

— Ещё одна.

— Что?

— Ничего.

— Женевьева тоже сказала?

— Примерно.

Мария-Терезия улыбнулась.

— Значит, факт.

— Франция обречена.

Она подошла к нему.

Поцеловала в щёку.

Не как жена.

Как человек, проживший рядом огромный кусок жизни.

— Прощайте, Луи.

Он замер.

— Прощайте?

— С королём.

Понял.

— А с человеком?

— Возможно, ещё увидимся.

— Хотелось бы.

— Без парика.

— Обязательно.

Она пошла к двери.

Остановилась.

— И ещё.

— Да?

— Не пытайтесь давать Матье советы через меня.

Луи открыл рот.

Мария-Терезия улыбнулась.

— Я вас знаю.

И вышла.

---

Атенаис пришла позже.

Разумеется.

Слишком поздно.

Слишком красиво.

Слишком громко.

На ней было платье тёмного винного цвета, золото в волосах, серьги с изумрудами.

Луи посмотрел.

— Вы всё-таки получили их.

— Конечно.

— Я не дарил.

— Поэтому пришлось решить самой.

— Каким образом?

— Не задавайте вопросов в последнюю ночь правления.

— Боюсь.

— Правильно.

Она вошла.

Увидела шкатулку.

— Уже собрали пожитки?

— Да.

— Ужасно скромно.

— Учусь.

Атенаис села.

Не спрашивая.

— Значит, завтра я остаюсь с другим вами.

— Почти.

— Нет.

Луи поднял бровь.

— Что нет?

— Не почти.

Она посмотрела внимательно.

— Он никогда не будет вами.

Луи молчал.

— И слава богу.

— Сегодня вечер комплиментов.

— Вы были ужасны.

— Когда?

— В молодости.

— Не я.

Тишина.

Луи почувствовал, как сердце пропустило удар.

Атенаис не изменилась в лице.

Только смотрела.

Дольше.

Слишком долго.

— Что? — спросил Луи.

— Ничего.

— Атенаис.

— Я сказала не я.

— Да.

Она подняла бокал.

— Вы ответили слишком быстро.

Луи замер.

Атенаис прищурилась.

— Интересно.

— Что?

— У вас когда-нибудь бывает ощущение, что вы сами себе плохо лжёте?

— Постоянно.

Она улыбнулась.

— Вот за это и буду скучать.

Напряжение ушло.

Или сделало вид.

— Вы не обязаны оставаться при дворе, — сказал Луи.

— Обязана.

— Почему?

— Потому что кто-то должен научить его не выглядеть честным.

— Уже пытаетесь.

— Да.

— Получается?

— Плохо.

— Хорошо.

— Не радуйтесь.

Она поставила бокал.

— Он будет хорошим королём.

— Думаете?

— Нет.

Луи фыркнул.

— Тогда зачем сказали?

— Чтобы посмотреть на ваше лицо.

— Атенаис.

— Луи.

Она вдруг стала серьёзной.

— Вы счастливы?

Вопрос застал врасплох.

— Иногда.

— Недостаточно.

— Почему?

— Потому что завтра вы отдаёте всё.

— Не всё.

— Корону.

— Да.

— Имя.

— Да.

— Лицо.

Луи усмехнулся.

— Оно останется.

— Для мира — нет.

Он молчал.

Атенаис встала.

Подошла.

— Тогда будьте счастливы.

— Приказываете?

— Да.

— Я больше не обязан слушаться.

— Никогда не слушались.

Она поцеловала его в щёку.

— Если Мадлен вас обидит, я заберу.

Луи рассмеялся.

— Куда?

— Не знаю. В провинцию.

— Вы ненавидите провинцию.

— Вот именно. Пусть понимает угрозу.

Она дошла до двери.

— Атенаис.

Обернулась.

— Спасибо.

— За что?

— За двадцать лет прикрытия.

Она улыбнулась.

— Удовольствие было взаимным.

— Вы заработали состояние.

— Именно.

Дверь закрылась.

---

Матье пришёл после полуночи.

Без церемоний.

Вошёл через внутреннюю дверь.

На нём была простая одежда.

Лицо усталое.

Настоящее.

Луи посмотрел.

— Спали?

— Нет.

— Отлично.

— Почему?

— Короли редко хорошо спят.

— Полезно.

Матье сел.

— Всё готово.

— Да.

— Последний шанс?

Луи усмехнулся.

— Это вы должны спрашивать.

— Спрашиваю.

— Нет.

— Хорошо.

Они помолчали.

На столе стояли две чашки вина.

Луи налил.

— Завтра утром вы будете плохо себя чувствовать.

— Уже.

— Не настолько.

— Что именно?

— Головная боль. Слабость. Свет раздражает. Утренний церемониал сокращён. Врач не войдёт.

— Почему?

— Я не позволил.

— Он не удивился?

— Удивился.

— И?

— Король имеет право иногда не хотеть врача.

— Удобно.

— Пока.

Матье взял чашку.

— А дальше?

— Через несколько дней всё должно вернуться к норме.

— И врач?

— Да.

— Шрам.

— Подготовили.

Матье посмотрел.

— Что?

— Не настоящий.

— Вы нашли способ?

— Театральные мастера полезнее некоторых министров.

Матье рассмеялся.

— Господи.

— Смесь воска, пигмента, тонкой ткани. Бонтан знает. Долго не держится, но для осмотра хватит.

— И запах?

— Что запах?

— Вы сами говорили.

Луи поморщился.

— Мыло. Масло. Духи. Бонтан подобрал.

Матье посмотрел на чашку.

— Безумие.

— Да.

— Сколько людей знают?

— Полностью — мало. Каждый мастер знает только свою часть. Один думает, что делает грим для театральной забавы. Другой — что копирует старый шрам для маскарада. Третий вообще уверен, что помогает любовной интриге.

— Последнее, вероятно, правдоподобнее всего.

— Именно поэтому не исправляли.

Матье выпил.

— А документы?

— Ваши старые остаются.

— Мои?

— Да.

— Но я становлюсь вами.

— А я вами.

— У вас есть моя подпись.

— Достаточно образцов.

— Мои воспоминания?

— Нет.

Матье посмотрел.

— Опасно.

— Очень.

— Если встретите человека, которого я знал?

— Скажу, что голова после лихорадки иногда подводит.

— Как удобно.

— Не хуже вашей головной боли.

Матье улыбнулся.

— А если кто-то спросит о школе?

— Начну говорить об образовании.

— Неубедительно.

— Тогда скажу, что старею.

— Вам сорок пять.

— Для XVII века это уже философский аргумент.

Они рассмеялись.

Потом снова замолчали.

— Луи.

— Да?

— Я не обещаю быть вами.

— Знаю.

— Не обещаю продолжать всё.

— Знаю.

— Могу отменить то, что вы считаете правильным.

Луи почувствовал старую внутреннюю реакцию.

Сжатие.

Желание возразить.

Удержал.

— Да.

— Могу начать то, что вам не понравится.

— Да.

— И если вы через год пришлёте письмо…

— Не пришлю.

Матье посмотрел.

— Совсем?

— Как королю — нет.

— Трудно будет.

Луи усмехнулся.

— Очень.

Матье поднял чашку.

— Тогда за трудности.

Луи стукнул своей.

— За Францию.

— Нет.

Матье покачал головой.

— Сегодня не за неё.

— А?

— За нас.

Луи посмотрел.

Потом улыбнулся.

— За нас.

---

Подмена началась в четыре часа утра.

Не торжественно.

С бритья.

Матье сидел перед зеркалом.

Бонтан работал.

Луи стоял рядом в простой рубашке.

— Голову выше, — сказал Бонтан.

— Так?

— Нет.

— Так?

— Хуже.

Луи вздохнул.

— Александр.

— Сир?

Оба мужчины обернулись.

Бонтан закрыл глаза.

— Уже началось.

Луи засмеялся.

Матье тоже.

— Кому вы сказали?

— Не знаю.

— Отлично.

— С этого момента, — сказал Бонтан, — наедине вы Луи.

Он посмотрел на Матье.

Потом на настоящего Луи.

— А вы — Матье.

Тишина.

Слова изменили воздух.

Луи почувствовал это почти физически.

Не сир.

Не ваше величество.

Не король.

Матье.

Бонтан продолжил:

— До выхода из дворца вы не разговариваете ни с кем, кроме меня.

— Почему?

— Потому что голос.

— Понимаю.

— Если кто-то войдёт — вы мой помощник.

— Староват.

— Опытный.

Луи усмехнулся.

— Спасибо.

— Волосы.

Луи сел.

Его собственные волосы пришлось укоротить.

Не слишком.

Матье Делорм носил их иначе.

Парик скрывал многое годами, но теперь нужно было убрать ещё одну узнаваемую деталь.

Ножницы щёлкнули.

Прядь упала.

Луи смотрел.

Странно.

Не страшно.

Просто странно.

Потом усы.

Чуть изменить линию.

Брови.

Кожу затемнили немного.

Не до карикатуры.

Матье работал много на солнце.

Луи — меньше.

Несколько морщин подчеркнули.

Нос изменить нельзя.

Но взгляд — можно.

Луи смотрел в зеркало.

Человек становился знакомым незнакомцем.

Матье рядом превращался в короля.

Одежда делала остальное.

Синий камзол.

Белый шёлк.

Орден.

Кружева.

Красные каблуки.

Парик.

Когда Матье встал, Луи не улыбнулся.

Хотел.

Не смог.

Матье тоже смотрел.

— Похож?

— Слишком.

Бонтан подошёл.

Поправил ленту.

Потом сделал шаг назад.

— Ваше величество.

Матье не ответил.

Только слегка кивнул.

Правильно.

Луи почувствовал холод.

Он сам учил.

Тысячи мелочей.

Теперь они жили отдельно от него.

---

Утренний церемониал прошёл за закрытыми дверями.

Предлог болезни позволил сократить число людей.

Вошли лишь несколько.

Бонтан контролировал каждый шаг.

Матье лежал в постели.

Полумрак помогал.

Свет раздражает.

Головная боль.

Говорить не хочется.

Король плохо спал.

Врач получил отказ.

Камердинер объяснил.

Кто посмеет спорить?

Все поверили.

Потому что ожидали поверить.

Луи находился в маленькой комнате за внутренней стеной.

Не видел.

Слышал.

Голоса.

Шорох ткани.

Шаги.

«Сир».

«Ваше величество».

Обращались к другому.

Каждый раз внутри что-то отзывалось.

Как мышца.

Как рефлекс.

Он хотел ответить.

Не отвечал.

К девяти утра пришёл первый решающий момент.

Кольбер.

Неожиданно.

Именно сегодня.

Луи едва не выругался.

Бонтан вошёл в скрытую комнату.

— Кольбер.

— Зачем?

— Срочный доклад.

— Какой?

— Не знаю.

— Отменить.

Бонтан посмотрел.

Луи замер.

Старый привычный приказ.

Сам вышел.

— Простите.

Бонтан ждал.

— Что решит Матье.

— Да.

Бонтан ушёл.

Луи сел.

Через стену слышал приглушённые голоса.

Матье.

Кольбер.

Паузы.

Не разобрать слов.

Только ритм.

Луи почувствовал, как ладони стали влажными.

Хотел подойти ближе.

Не подошёл.

Через двадцать минут дверь открылась.

Бонтан вернулся.

— Всё.

— Что было?

— Финансы флота.

— И?

— Матье перенёс решение до завтра.

Луи выдохнул.

— Хорошо.

Бонтан посмотрел.

— Что?

— Ничего.

— Александр.

— Вы ждали, что он всё испортит.

— Нет.

— Да.

Луи усмехнулся.

— Возможно.

— Не испортил.

— Вижу.

— Не видите.

— Именно.

Оба рассмеялись.

Тихо.

---

Выход Луи из Версаля занял семь минут.

План был простым.

Настолько, насколько вообще может быть простым план исчезновения короля.

Один из внутренних служебных проходов.

Смена одежды.

Плащ.

Шляпа.

Никаких королевских знаков.

Бонтан идёт рядом.

Не как слуга короля.

Как человек, сопровождающий доверенного помощника.

Внизу — закрытая карета без гербов.

Кучер знает, что везёт господина Делорма.

Больше ничего.

У бокового выхода стоял гвардеец.

Луи видел его раньше.

Не знал имени.

Гвардеец скользнул взглядом.

Не поклонился.

Луи прошёл.

Вот так.

Без трубы.

Без объявления.

Без церемонии.

Двадцать три года власти закончились у служебной двери.

На улице моросил дождь.

Камни блестели.

Луи остановился.

Бонтан тихо сказал:

— Матье.

Он обернулся.

Первый раз.

Не сразу.

— Да.

Бонтан посмотрел.

Не сир.

Не ваше величество.

Просто мужчина.

— Карета.

— Конечно.

Они сели.

Дверца закрылась.

Версаль остался снаружи.

Колёса стукнули по камню.

Луи не смотрел назад.

Первые пять минут.

Потом не выдержал.

Обернулся.

Дворец удалялся.

Окна.

Крыши.

Фасады.

Золото под серым небом.

Смешно.

Когда-то он хотел построить место, которое заставит всех видеть величие власти.

Потом сам устал от него.

— Красиво, — сказал Бонтан.

— Очень.

— Будете скучать?

Луи подумал.

— По некоторым людям.

— Не по дворцу?

— Возможно, зимой.

— Почему?

— Хорошо топят.

Бонтан рассмеялся.

Луи тоже.

Стало легче.

---

Они ехали не прямо в Ле-Орм.

Это было бы слишком очевидно.

Первую неделю Луи должен провести в своём новом доме.

Матье Делорм официально возвращался туда после долгой службы при образовательных проектах.

Ничего странного.

Никакой спешки.

Никакой романтической кареты к любимой женщине.

Женевьева назвала это «первым полезным уроком терпения».

Луи назвал иначе.

Но при ней не сказал.

Дом оказался лучше, чем он помнил.

Два этажа.

Светлый камень.

Тёмная крыша.

Небольшой сад.

Конюшня.

Кухня.

Четыре комнаты наверху.

Никакого зеркального зала.

Слава богу.

Когда Луи вошёл, его встретила женщина лет пятидесяти.

Домоправительница.

Мадам Клеман.

Она знала Матье Делорма по легенде.

То есть знала письма.

Несколько раз получала распоряжения.

Никогда не видела.

Идеально.

— Господин Делорм?

Луи снял шляпу.

— Да.

Она оглядела.

— Вы старше, чем я думала.

Луи моргнул.

Бонтан отвернулся.

— Спасибо.

Мадам Клеман не смутилась.

— В письмах вы казались моложе.

— Почерк хороший.

— Не очень.

Бонтан кашлянул.

Луи посмотрел.

Предатель.

— Комната готова, — продолжила она. — Ужин в семь. Если хотите ванну, вода уже греется. Конь?

— Потом.

— Чемоданы?

Бонтан указал.

Она кивнула слуге.

— Хорошо.

И ушла.

Луи стоял.

— Александр.

— Что?

— Она сказала, что я старый.

— Старше, чем думала.

— Это одно и то же.

— Нет.

— Вы останетесь на ужин?

— Нет.

Луи посмотрел.

Вот момент.

Настоящий.

Бонтан должен вернуться.

Во дворец.

К королю.

Другому.

— Уже?

— Да.

Луи кивнул.

— Конечно.

Они вышли в сад.

Дождь закончился.

Влажная трава пахла резко и свежо.

Бонтан остановился у кареты.

— Всё есть?

— Думаю.

— Деньги.

— Да.

— Документы.

— Да.

— Шкатулка.

— Да.

— Имя?

Луи улыбнулся.

— Матье Делорм.

Бонтан кивнул.

— Хорошо.

Луи протянул руку.

На этот раз без объятий.

Иначе было бы слишком.

Бонтан пожал.

— Увидимся.

— Когда?

— Не знаю.

Луи усмехнулся.

— Хорошо.

Бонтан сел.

Карета уехала.

Луи остался.

Один.

На собственной земле.

Не король.

Не охранник музея.

Не Людовик XIV.

Матье Делорм.

Он стоял ещё минуту.

Потом услышал голос мадам Клеман из окна:

— Господин Делорм!

— Да?

— Если хотите есть горячее, перестаньте смотреть на дорогу!

Луи закрыл глаза.

Свобода началась.

---

Через два дня он поругался с печью.

Печь победила.

Через три — узнал, что собственный дом создаёт бесконечное количество мелких расходов.

Через четыре — потребовал у управляющего объяснить, почему масло подорожало.

Управляющий объяснил.

Луи вспомнил Женевьеву.

Возненавидел её ещё сильнее.

С любовью.

На пятый день он поехал в деревню.

Купил перчатки.

Не те.

Слишком дорогие.

Мадам Клеман посмотрела на покупку.

— Вас обманули.

— Я торговался.

— Плохо.

— Я двадцать три года…

Он остановился.

Мадам Клеман ждала.

— Что?

— Ничего.

— Тогда плохо торговались.

Луи ушёл.

Вечером сел писать Женевьеве.

«Вы были правы насчёт масла».

Посмотрел.

Разорвал.

Нет.

Такое доказательство нельзя оставлять потомкам.

---

В Версале тем временем Людовик XIV прожил первую неделю.

Матье не умер.

Не выдал себя.

Не отменил монархию.

Не женился заново.

Это уже было успехом.

Врача допустили на третий день.

Шрам выдержал.

Матье жаловался на лёгкую слабость.

Врач осмотрел.

Ничего не заподозрил.

Бонтан позже признался, что за всё время осмотра почти не дышал.

На четвёртый день Матье принял Марию-Терезию.

Они провели вместе час.

На пятый — Атенаис.

Она вышла и сказала Бонтану:

— Он ужасно серьёзен.

— Что-то не так?

— Нет. Поэтому страшно.

На шестой день Кольбер принёс расчёты.

Матье отменил часть старого решения Луи.

На седьмой — подписал новое распоряжение по школам.

Не то, которое Луи подготовил заранее.

Свое.

Бонтан прочитал.

Спросил:

— Уверены?

— Нет.

— Хорошо.

— Почему вы все любите этот ответ?

— Опыт.

Матье подписал.

Франция продолжила жить.

---

На восьмой день Луи приехал в Ле-Орм.

Один.

Не в королевской карете.

На хорошем, но совершенно обычном коне.

В сером дорожном плаще.

Без гвардии.

Без гербов.

У ворот никто не ждал.

Потому что специально не предупредил.

Хотел увидеть дом.

Не встречу.

Фигаро заметил первым.

Пёс вылетел из-за сарая.

Залаял.

Остановился.

Прищурился.

Луи спешился.

— Ну?

Фигаро подошёл.

Обнюхал сапог.

Потом руку.

Хвост дрогнул.

Ещё раз.

И собака внезапно прыгнула.

Луи засмеялся.

— Тихо!

Фигаро лизал лицо.

— Предатель! Я новый человек!

Пёс не соглашался.

Во дворе появился Жюльен.

Посмотрел.

Остановился.

Луи выпрямился.

— Добрый день.

Жюльен молчал.

Потом улыбнулся.

Широко.

По-мальчишески.

Хотя давно не мальчик.

— Вы приехали.

— Да.

Жюльен подошёл.

Луи протянул руку.

Жюльен проигнорировал.

Обнял.

Луи прижал сына.

Вот.

Не кровь.

Не имя.

Не корона.

Ничего из этого не имело значения.

— Как дорога? — спросил Жюльен.

— Нормально.

— Один?

Луи поморщился.

— Начинается.

— Бабушка убьёт.

— Знаю.

— Мама тоже.

— Знаю.

— Элоди…

— Хватит.

Жюльен рассмеялся.

— Заходите.

Луи сделал шаг.

Дверь распахнулась.

Элоди.

Она посмотрела.

Секунду.

Две.

Потом побежала.

Не достойно.

Не сдержанно.

Не по-взрослому.

Луи едва успел поймать.

— Папа.

Тихо.

Прямо в шею.

Он закрыл глаза.

— Привет.

— Вы долго.

— Восемь дней.

— Долго.

— Знаю.

Она отстранилась.

Посмотрела на лицо.

— Странно.

— Что?

— Вы похожи на себя и не похожи.

— Хорошо.

— Волосы ужасные.

— Спасибо.

— Усы тоже.

— Элоди.

— Но глаза нормальные.

— Вот.

Она снова обняла.

— Всё получилось?

— Да.

— Точно?

— Пока.

— А Матье?

— Король.

Элоди выдохнула.

— Господи.

— Именно.

— А вы?

Луи улыбнулся.

— Матье Делорм.

Она скривилась.

— Всё ещё ненавижу.

— Имя хорошее.

— Для него.

— Теперь для меня.

— Нет.

— Привыкайте.

Элоди прищурилась.

— Не командуйте.

Луи замер.

Она улыбнулась.

— Вы больше не король.

Жюльен заржал.

Луи посмотрел на обоих.

— Я совершил ужасную ошибку.

---

Женевьева появилась последней.

Разумеется.

Она не бежала.

Не плакала.

Не обнимала.

Вышла из гостиной, вытирая руки полотенцем.

Посмотрела на Луи.

С головы до ног.

Особенно на сапоги.

— Грязные.

— Здравствуйте.

— Снимайте.

Луи моргнул.

— Что?

— Сапоги.

— Женевьева.

— Пол чистый.

Элоди закрыла рот.

Жюльен ушёл к стене.

Луи медленно снял сапоги.

Остался в чулках.

Женевьева посмотрела.

— Вот теперь здравствуйте.

— Вы понимаете, что я…

— Кто?

Луи открыл рот.

Замолчал.

Женевьева улыбнулась.

Очень слабо.

— Именно.

Он рассмеялся.

— Это вы готовили годами.

— Возможно.

Луи подошёл.

— Ну?

— Что?

— Ничего не скажете?

— Уже сказала.

— Я приехал.

— Вижу.

— Навсегда.

Женевьева посмотрела.

Лицо стало мягче.

Всего на мгновение.

— Хорошо.

Луи почувствовал комок в горле.

Проклятая женщина.

— И?

— Что и?

— Всё?

— А что вы ждали? Музыку?

— Немного.

— Элоди может спеть.

— Нет!

Элоди возмутилась.

— Почему сразу нет?

— Я слышал.

— Один раз.

— Хватило.

Женевьева рассмеялась.

А потом вдруг подошла.

Поправила ему воротник.

Снова.

Как делала весной.

— Добро пожаловать домой, Матье.

Вот.

Луи не ответил.

Не мог.

Женевьева увидела.

Сделала вид, что нет.

— Идите мыть руки.

— Конечно.

— Мыло справа.

— Я знаю.

— Хорошо.

— Женевьева.

— Что?

— Спасибо.

Она посмотрела.

— Не за что.

И ушла.

Луи стоял.

Элоди подошла.

— Плачете?

— Нет.

— Глаза.

— Пыль.

— В доме?

— Очень пыльно.

Жюльен сказал:

— Бабушка услышит.

— Молчи.

---

Мадлен не было.

Луи понял это сразу.

Не спросил.

Ждал.

Сел за стол.

Поел.

Суп.

Жареная утка.

Овощи.

Хлеб.

Женевьева следила, чтобы он не ел слишком быстро.

Это раздражало.

Значит, всё правильно.

Мадлен вошла через час.

С улицы.

В руках корзина.

На плечах лёгкий плащ.

Волосы растрепал ветер.

Она остановилась.

Луи встал.

Никто не сказал ни слова.

Элоди исчезла первой.

Жюльен — второй.

Женевьева задержалась.

Посмотрела на них.

Потом демонстративно взяла тарелку.

— Я очень медленно ухожу.

— Мама, — сказала Мадлен.

— Уже.

Ушла.

Дверь закрылась.

Тишина.

Луи улыбнулся.

— Здравствуйте.

Мадлен смотрела.

— Это вы?

— Надеюсь.

Она подошла ближе.

Коснулась щеки.

Линии волос.

Брови.

Усов.

— Странно.

— Элоди сказала то же.

— Ужасные волосы.

— И это.

Мадлен улыбнулась.

Потом глаза наполнились слезами.

Луи перестал шутить.

— Мадлен.

Она положила ладони ему на лицо.

— Вы действительно здесь.

— Да.

— И не уедете завтра утром?

— Нет.

— На совет?

— Нет.

— На приём?

— Нет.

— На охоту с послами?

— Нет.

Она рассмеялась сквозь слёзы.

— Не знаю, что с вами делать.

— Я тоже.

— Хорошо.

Он обнял её.

Мадлен прижалась.

Крепко.

Тихо.

Без слов.

Луи чувствовал запах ветра в её волосах.

Тепло тела.

Дыхание.

Дом вокруг.

И впервые не считал часы.

Не думал, когда нужно выехать обратно.

Не вспоминал расписание.

Не ждал гонца.

Потому что гонца не будет.

Он целовал Мадлен медленно.

Без спешки.

Она отвечала так же.

Потом отстранилась.

— Я скучала.

— Восемь дней.

— Долго.

— Все сговорились.

— Да.

— Хорошо.

Она улыбнулась.

— Вы стали послушнее.

— Нет.

— Посмотрим.

— Где моя комната?

Мадлен подняла бровь.

— Ваша?

Луи замер.

— Наша?

— Уже лучше.

Он рассмеялся.

Она взяла за руку.

Повела наверх.

На лестнице дверь кухни приоткрылась.

Женевьева выглянула.

— Тише!

Мадлен покраснела.

Луи остановился.

— Мы ещё ничего!

— На будущее.

— Вы невозможны.

— Спокойной ночи.

Дверь закрылась.

Луи посмотрел на Мадлен.

— Я хочу обратно в Версаль.

— Лжец.

— Ужасно.

— Идём.

---

В комнате было тепло.

Окно приоткрыто.

На столе — свеча.

Белые простыни.

Никаких королевских знаков.

Луи снял камзол.

Обычный.

Простой.

Мадлен смотрела.

— Что?

— Ничего.

— Опять.

Она подошла.

Расстегнула пуговицу.

Потом другую.

— Я привыкла к кружеву.

Луи уставился.

— Что?

— Шучу.

— Мадлен.

Она рассмеялась.

— Лицо.

— Какое?

— Оскорблённое.

— Я двадцать три года страдал.

— Значит, страдали красиво.

Он поймал её.

Притянул.

— Очень смешно.

— Да.

Поцелуй получился совсем не смешным.

Мадлен обняла за шею.

Луи прижал её к стене.

Осторожно.

Без спешки.

Но через секунду вся осторожность стала другой.

Не исчезла.

Превратилась в знание.

В доверие.

В годы.

Мадлен провела пальцами по коротким волосам.

— Не привыкла.

— Я тоже.

— Мне нравится.

— Элоди сказала ужасно.

— Элоди не целует вас.

— Слава богу.

Мадлен засмеялась ему в губы.

— Идиот.

— Теперь официально частное лицо.

— Поздравляю.

Он провёл ладонью по её талии.

— Можно?

Мадлен посмотрела.

Столько лет.

И всё равно спрашивает.

Она улыбнулась.

— Теперь можно всё.

Луи замер.

Она сразу поняла.

— Нет.

— Что?

— Не в смысле всё.

— Я ничего.

— У вас лицо.

Он начал смеяться.

Мадлен ударила его ладонью по плечу.

— Невыносимый.

— Зато ваш.

Она стала серьёзной.

— Да.

Просто.

Без титула.

Без церемонии.

Без свидетелей.

Да.

Луи поцеловал её.

И ночь стала длинной.

Тёплой.

Живой.

Мадлен смеялась.

Шептала.

Злилась на его холодные руки.

Потом перестала.

За окном шелестели деревья.

Где-то внизу скрипнула дверь.

Фигаро один раз гавкнул.

Дом дышал.

И никакой Франции между ними не было.

---

Утром Луи проснулся первым.

Это было непривычно.

Не потому что раньше не просыпался.

Потому что никто не вошёл.

Никто.

Ни Бонтан.

Ни слуга.

Ни человек с водой.

Ни человек с одеждой.

Ни человек с расписанием.

Тишина.

Мадлен спала рядом.

Луи лежал.

Смотрел в потолок.

Пять минут.

Десять.

Потом стало скучно.

Он тихо встал.

Нашёл штаны.

Рубашку.

Оделся.

Спустился.

На кухне Женевьева уже была.

Конечно.

Она сидела с чашкой.

— Рано.

— Привычка.

— Пройдёт.

— Надеюсь.

Луи сел.

— Кофе?

— Нет.

Он посмотрел.

— Почему?

— Закончился.

Луи замер.

— Как?

— Обычно.

— И?

— Купим.

— Когда?

— На следующей неделе.

Луи смотрел.

Женевьева невозмутимо пила травяной настой.

— Это месть.

— За что?

— Не знаю.

— Тогда нет.

— Я не могу неделю без кофе.

— Можете.

— Я управлял Францией.

— Уже нет.

— Женевьева.

— Чай.

— Ненавижу вас.

— Доброе утро.

Луи взял чашку.

Попробовал.

Скривился.

— Ужас.

— Привыкайте.

В кухню вошла Элоди.

— Папа!

— Что?

— Вы здесь.

Луи посмотрел.

— Да.

Она улыбнулась.

— Просто проверила.

Села.

Жюльен вошёл через минуту.

Потом Мадлен.

Фигаро.

Дом наполнился.

Шум.

Хлеб.

Сыр.

Спор из-за масла.

Жюльен рассказывал о жеребце.

Элоди — о Париже.

Женевьева критиковала поставщика.

Мадлен положила ладонь Луи на плечо.

Обычное утро.

Самое драгоценное из всех.

---

Письмо пришло после завтрака.

Без герба.

Через доверенного человека.

От Бонтана.

Луи взял.

Сердце сразу изменило ритм.

Развернул.

Три строки.

«Всё спокойно.

Его величество провёл совет.

Кольбер недоволен. Значит, всё в порядке».

Луи рассмеялся.

Женевьева посмотрела.

— Что?

— Ничего.

— Врёте.

— Бонтан.

Мадлен подошла.

— Всё хорошо?

— Да.

Луи перечитал.

Потом подошёл к камину.

Бросил письмо.

Элоди удивилась.

— Зачем?

— Не нужно хранить.

Бумага загорелась.

Свернулась.

Почернела.

Луи смотрел.

Ни приказа.

Ни ответа.

Ни совета.

Просто огонь.

Женевьева сказала:

— Правильно.

Он посмотрел.

— Что?

— Ничего.

Луи улыбнулся.

— Это заразно.

— Что?

— «Ничего».

— Живите.

— Уже.

---

В Версале в этот момент новый Людовик XIV стоял перед окном.

Кольбер ждал решения.

Матье держал бумагу.

Читал.

Потом сказал:

— Нет.

Кольбер поднял голову.

— Сир?

— Увеличивать расходы не будем.

— Но флот…

— Пусть адмиралтейство сначала объяснит, почему три верфи работают хуже двух прошлогодних.

— Это сложный вопрос.

— Поэтому я и задаю.

Кольбер молчал.

Матье положил бумагу.

— Через неделю.

— Да, сир.

Министр поклонился.

Вышел.

Бонтан стоял рядом.

— Что?

— Ничего.

— Вы сделали лицо.

— Какое?

— Его.

Матье посмотрел.

Бонтан покачал головой.

— Нет.

— Что нет?

— Уже ваше.

Матье медленно улыбнулся.

За окнами Версаль сиял под осенним солнцем.

Франция не знала, что её король сменился.

И, возможно, именно поэтому всё получилось.