Глава 14. Репетиция свободы

Свобода пахла лошадиным потом, мокрой землёй и чужим чесноком.

Луи обнаружил это через два часа после того, как перестал быть королём Франции.

Он сидел на деревянной скамье возле постоялого двора в нескольких лье от Марли, держал в руках миску горячего лукового супа и смотрел, как хозяин заведения ругается с торговцем курами.

Никто не кланялся.

Никто не спрашивал, желает ли он есть.

Никто не проверял температуру супа.

Никто не объявлял его появление.

Более того, хозяин поставил миску перед Луи и сказал:

— Три су.

Луи полез в карман.

Замер.

Пошарил ещё.

Достал монеты.

Посчитал.

Хозяин ждал.

— Что? — спросил Луи.

— Три су.

— Я слышал.

— Тогда платите.

Луи посмотрел на него.

Хозяин посмотрел на Луи.

Внутри бывшего — временно бывшего — абсолютного монарха поднялось древнее чувство.

Как это — платите?

Потом Луи вспомнил.

Свобода.

— Конечно.

Он отдал деньги.

Хозяин пересчитал.

— Много.

Вернул лишнее.

Луи посмотрел на монеты в ладони.

Странно.

Он десятилетиями подписывал расходы на сотни тысяч ливров.

А сейчас впервые за очень долгое время точно знал, сколько стоит его обед.

Три су.

Он попробовал суп.

Обжёг язык.

— Чёрт.

— Горячий, — сообщил хозяин.

— Спасибо.

— Не за что.

И ушёл.

Луи начал смеяться.

Один.

На деревянной скамье.

В простом тёмном плаще.

Без перстня.

Без шпаги с королевскими знаками.

Без Бонтана.

Без Франции.

Он съел весь суп.

Потом хлеб.

Потом попросил ещё сыра.

За сыр пришлось платить отдельно.

Это немного испортило свободу.

---

В Марли тем временем король Франции столкнулся с Голландией.

Матье Делорм понял это примерно в половине одиннадцатого утра.

До того всё шло прекрасно.

Он проснулся в королевской спальне.

Точнее, сделал вид, что проснулся.

На самом деле не спал почти всю ночь.

Бонтан вошёл в положенное время.

Посмотрел на него.

— Живы?

— Пока.

— Хорошо.

— Вы всегда так приветствуете короля?

— Только нового.

Матье сел.

— Где Луи?

— Уехал.

— Куда?

— Не сказал.

— Как это — не сказал?

Бонтан поднял бровь.

— Он король.

Матье посмотрел на себя.

— Сейчас я король.

— Тогда прикажите мне знать.

— Вы издеваетесь.

— Учусь у лучших.

Утренний туалет прошёл без катастроф.

Бонтан заранее сократил число присутствующих до минимума под предлогом усталости короля и лёгкого недомогания после дороги.

Это было первое правило подмены.

Не пытаться повторить обычный день в полном объёме.

Создать правдоподобную причину, почему день необычный.

Небольшая усталость.

Головная боль.

Плохой сон.

Ничего достаточно серьёзного для врача.

Но достаточно, чтобы сократить близкие контакты, церемонии и разговоры.

— Голова болит, — напомнил Бонтан.

— Не болит.

— Болела.

— Когда?

— С этой минуты.

Матье вздохнул.

— Болела.

— Свет раздражает.

— Почему?

— Потому что я сейчас открою шторы.

— Александр.

— Сир?

— Я начинаю понимать Луи.

— Соболезную.

Через сорок минут Матье уже принимал первые бумаги.

Через час — короткий доклад.

Через два — подписал три документа.

Подпись получилась идеальной.

Бонтан посмотрел.

— Лучше.

— Чем?

— Чем у него.

— Серьёзно?

— Не говорите.

— Обязательно скажу.

— Тогда он заставит вас переписывать пятьсот писем.

Матье убрал перо.

— Не скажу.

А потом принесли срочную записку.

Голландские купцы.

Торговые ограничения.

Французские производители тканей.

Тарифы.

Ответ требовался сегодня.

Матье прочитал.

Ещё раз.

Посмотрел на Бонтана.

— Этого не было.

— Нет.

— Мы договаривались без новых решений.

— Да.

— Где Луи?

— Не знаю.

— Александр.

— Действительно не знаю.

Матье встал.

Прошёлся.

Красные каблуки уже почти не мешали.

Что само по себе казалось личным поражением.

— Можно отложить?

— Можно.

— Последствия?

— Небольшие.

— Тогда отложить.

Бонтан кивнул.

Матье снова посмотрел на бумагу.

Не сел.

— Хотя…

Бонтан закрыл глаза.

— Что?

— Ничего.

— Вы сделали лицо.

— Какое?

— То самое.

— Какое?

— Сейчас вы перестанете изображать короля и начнёте им быть.

Матье медленно улыбнулся.

— Позовите Кольбера.

— Чёрт.

— Это государственная лексика?

— Сегодня — да.

---

Луи тем временем купил яблоко.

Потом выяснил, что оно кислое.

Его это почему-то тоже обрадовало.

Он шёл по дороге на запад.

Куда именно — понятия не имел.

Это оказалось непривычно.

Вся жизнь короля была маршрутом.

От спальни к кабинету.

От кабинета к совету.

От совета к мессе.

От дворца к охоте.

Из Парижа в Версаль.

Из Версаля в Марли.

Из Марли в Сен-Жермен.

Даже дорога в Ле-Орм всегда имела цель.

А сейчас цели не было.

Только апрель.

Светлое небо.

Белые облака.

Молодая зелень.

Лужи после вчерашнего дождя.

Деревни, где его никто не знал.

Он остановился у поля.

Мужчина лет пятидесяти чинил изгородь.

Рядом мальчик подавал колья.

Луи смотрел.

Мужчина заметил.

— Чего?

— Ничего.

— Тогда помоги.

Луи моргнул.

— Что?

— Стоишь.

Луи посмотрел на изгородь.

Потом на собственные руки.

— Хорошо.

Через двадцать минут он держал тяжёлый кол, пока крестьянин вбивал его в землю.

Через сорок у него болели плечи.

Через час ладонь натёрло.

— Нежный, — сказал крестьянин.

Луи посмотрел на мозоль.

— Есть немного.

— Писарь?

— Вроде.

— Видно.

— Почему?

— Руки.

Луи вспомнил Луи Моро.

Музей.

Гастона.

Клер.

Руки тогда были другими.

Не королевскими.

Практическими.

Он вдруг очень ясно увидел себя сорокавосьмилетнего на кухне в Блуа, режущего сыр.

Словно это было вчера.

И одновременно — несколько жизней назад.

— А платят писарям хорошо? — спросил крестьянин.

— По-разному.

— Женат?

Луи улыбнулся.

— Сложный вопрос.

— Значит, женат.

— Почему?

— Только женатый мужчина говорит, что вопрос сложный.

Мальчик засмеялся.

Луи тоже.

— Возможно.

— Дети?

— Двое.

Сказал сразу.

Без паузы.

— Большие?

— Уже да.

— Тогда дорого.

— Очень.

— Сын?

— И дочь.

— Дочь хуже.

Луи прищурился.

— Почему?

— Замуж выдавать.

— Она сначала учиться собирается.

Крестьянин посмотрел на него так, будто Луи сообщил, что дочь решила стать епископом.

— Зачем?

Луи открыл рот.

И неожиданно понял, что ему интересно объяснить.

Не приказать.

Не подписать указ.

Объяснить.

Они спорили ещё полчаса.

Когда Луи ушёл, крестьянин так и не согласился, что девочке полезна математика.

Но задумался.

Для короля результат был ничтожный.

Для Луи Моро — хороший.

---

— Нет, сир, — сказал Кольбер.

Матье сидел за столом.

— Почему?

— Это создаст прецедент.

— Уже есть.

— Где?

Матье указал на документ.

— Здесь. Мы ограничиваем их товар, они отвечают нашим.

Кольбер посмотрел.

— Это политика.

— Конечно.

— Значит, нельзя рассматривать только как торговлю.

— А я и не рассматриваю.

Кольбер поднял глаза.

Матье почувствовал, как под париком выступил пот.

Не трогать.

Никогда не трогать парик.

Луи однажды повторил это двенадцать раз.

Матье считал одиннадцать.

— Чего вы хотите, сир?

Вот.

Опасный вопрос.

Не что делать.

Чего хотите.

Луи ответил бы быстро.

Матье не знал.

И впервые за день не стал копировать.

— Хочу цифры.

— Какие?

— Сколько французских мастерских реально выигрывает от ограничений. Сколько платит покупатель. Сколько мы теряем на ответных мерах. Не мнение. Цифры.

Кольбер помолчал.

— Это займёт время.

— Значит, возьмите.

— Ответ ждут сегодня.

— Пусть ждут.

— Голландцы воспримут это как…

Матье посмотрел.

Не специально.

Просто устал.

Кольбер замолчал.

Матье едва не улыбнулся.

Вот оно.

Комната построена потому, что он решил войти.

— Через три дня, — сказал Матье.

— Да, сир.

Кольбер поклонился.

Вышел.

Дверь закрылась.

Матье обмяк.

— Я умер.

Бонтан налил воды.

— Нет.

— Он смотрел.

— Да.

— Долго.

— Да.

— Понял?

— Нет.

— Откуда знаете?

— Потому что если бы господин Кольбер понял, он не вышел бы так спокойно.

Матье выпил.

— А как?

— Не знаю. Никто ещё не обнаруживал поддельного короля.

— Очень успокаивает.

Бонтан сел напротив.

— Вы изменили решение Луи.

— Какое?

— Он собирался одобрить часть ограничений.

Матье замер.

— Вы знали?

— Да.

— Почему не сказали?

— Потому что сегодня король вы.

Матье посмотрел на дверь.

Впервые кольцо на пальце показалось тяжёлым.

---

К вечеру Луи понял ещё одну неприятную вещь.

Свобода требовала денег.

Он стоял возле маленькой гостиницы.

Хозяйка назвала цену за комнату.

Луи посмотрел на кошель.

Потом на неё.

— Это много.

— Тогда спите в конюшне.

— Вы всегда так разговариваете с постояльцами?

— С теми, кто торгуется.

— Я не торгуюсь.

— Торгуетесь.

Луи подумал.

Женевьева бы гордилась.

— А завтрак входит?

— Нет.

— Тогда дорого.

— Конюшня бесплатно.

— Там лошади.

— Поэтому и конюшня.

Луи посмотрел на небо.

Начинался дождь.

— Хорошо.

— Комната?

— Да.

— Платите вперёд.

Он заплатил.

Поднялся.

Комната оказалась крошечной.

Кровать скрипела.

Умывальник был треснут.

Окно выходило на курятник.

Луи сел.

Огляделся.

Потом лёг.

Пружин не существовало.

Матрас был набит чем-то, что явно ненавидело человеческую спину.

— Прекрасно.

Снизу кто-то запел.

Плохо.

Куры поддержали.

Луи закрыл глаза.

Через минуту начал смеяться.

Он был счастлив.

Не возвышенно.

Не трагически.

Не потому, что наконец понял смысл жизни.

Просто счастлив.

Потому что сегодня никто не мог открыть эту дверь без стука.

---

Вернулся он утром.

Раньше договорённого.

Не потому что не выдержал.

Потому что хотел увидеть результат.

У ворот Марли его не узнали.

Это было предусмотрено.

Но всё равно оказалось неприятно.

— Мне к господину Бонтану.

Гвардеец посмотрел.

— По какому делу?

Луи открыл рот.

Чуть не сказал:

по королевскому.

— Личному.

— Ждите.

Он ждал.

Семнадцать минут.

Король Франции.

У собственных ворот.

На восемнадцатой минуте Луи начал понимать, почему просители ненавидят бюрократию.

На двадцать первой появился Бонтан.

Посмотрел на него.

— Что?

— Ничего.

— Александр.

— Я просто запоминаю.

— Что?

— Ваше лицо.

— Какое?

— Человека, которого заставили ждать.

Луи прошёл мимо.

— Уволю.

— Кого?

— Всех.

— Тогда Матье придётся управлять пустым дворцом.

Луи остановился.

— Как прошло?

Бонтан не ответил сразу.

— Хорошо.

— Насколько?

— Слишком.

Луи посмотрел.

— Что случилось?

— Голландия.

— Что с Голландией?

— Пока ничего.

— Александр.

— Он отложил ваше решение.

Тишина.

— Что?

— Потребовал расчёты.

— Какие?

Бонтан объяснил.

Луи почувствовал раздражение.

Быстрое.

Острое.

Почти физическое.

— Мы обсуждали ограничения две недели.

— Да.

— У меня были расчёты.

— У него возникли другие вопросы.

— Он не может…

Луи остановился.

Бонтан смотрел.

— Что?

— Ничего.

— Нет, сир. Договорите.

Луи медленно выдохнул.

Он не может менять мои решения.

Вот что хотел сказать.

— Где он?

— В саду.

---

Матье стоял возле фонтана.

Без парика.

Бонтан уже вернул ему обычную одежду.

Кольцо лежало у Луи в кармане.

Формально всё закончилось.

Луи подошёл.

— Вы изменили решение.

— Да.

— Почему?

— Потому что не понял его.

— Можно было отложить без новых требований.

— Можно.

— Но вы потребовали цифры.

— Да.

— Кольбер мог заметить.

— Не заметил.

— Вы не знаете.

— И вы не знаете.

Луи почувствовал, как снова поднимается злость.

— Матье.

— Луи.

— Это была проверка подмены.

— Нет.

— Что?

— Подмена проверена давно.

Матье повернулся к нему.

— Это была проверка короля.

Тишина.

Весенний ветер гнал по воде мелкую рябь.

— Вы сами сказали: решайте.

— Я говорил о непредвиденном.

— Оно и произошло.

— Вы должны были сохранить курс.

— Тогда вам нужен не король.

Матье смотрел прямо.

— Вам нужен секретарь с вашим лицом.

Удар пришёл точно.

Луи отвернулся.

— Я двадцать три года…

— Знаю.

— Нет, не знаете.

— Тогда расскажите.

— Я вытаскивал эту страну из…

Он остановился.

Не из руин.

Франция не была руиной.

Из старых привычек.

Из собственной инерции.

Он спорил.

Ошибался.

Учился.

Менял.

Двадцать три года.

Это была его работа.

Его гордость.

Почти ребёнок.

И теперь какой-то бургундский учитель…

Луи закрыл глаза.

Какой-то.

Вот.

Он уже начал.

— Вы правы, — сказал он.

Матье не ожидал.

— Что?

— Ненавижу это.

— Что именно?

— Что вы правы.

Матье улыбнулся.

— Привыкайте.

— Не наглейте.

— Поздно.

Луи посмотрел.

— Что показали цифры?

— Ещё ничего. Кольбер принесёт через три дня.

— Я уже снова король.

— Тогда решите сами.

Луи почувствовал облегчение.

И тут же понял.

Матье заметил.

— Вот.

— Что?

— Вам стало легче.

— Конечно.

— Потому что снова можете контролировать.

— Матье.

— Молчу.

— Нет. Говорите.

Матье пожал плечами.

— Вы хотите уйти. Но пока хотите, чтобы после вашего ухода Франция продолжала делать всё так, как сделали бы вы.

Луи смотрел.

— А этого не будет.

— Знаю.

— Нет.

Матье улыбнулся без насмешки.

— Пока только понимаете.

---

Женевьева встретила его через два дня.

И сразу спросила:

— Ну?

Луи снял плащ.

— Что?

— Свобода.

— Дорого.

Она моргнула.

— Простите?

— Три су суп. Сыр отдельно. Комната грабительская.

Женевьева смотрела.

— Вы провели день…

— Как обычный человек.

— Один?

— Да.

— Без охраны?

— Да.

Её лицо изменилось.

Луи понял слишком поздно.

— Вы идиот.

— Мадам…

— Нет.

— Всё было…

— Вы. Идиот.

Мадлен появилась на лестнице.

— Что случилось?

Женевьева повернулась.

— Твой мужчина гулял один по дорогам Франции.

Мадлен остановилась.

— Что?

— Я был инкогнито.

— Один?

— Да.

— Совсем?

— Ну…

— Бонтан?

— В Марли.

Мадлен спустилась.

Очень медленно.

Луи отступил.

— Почему вы обе так смотрите?

Женевьева сказала:

— Потому что вы пережили войны, двор, министров и двадцать лет собственной глупости, чтобы вас ограбили возле постоялого двора.

— Меня не ограбили.

— Это не аргумент.

Мадлен подошла.

— Вы обещали не рисковать просто потому, что устали.

— Это была проверка.

— Чего?

— Себя.

— Можно было проверить себя с одним человеком на расстоянии.

Луи открыл рот.

Закрыл.

— Хорошо.

Женевьева подняла бровь.

— Что хорошо?

— Вы правы.

— Обе?

— Не злоупотребляйте.

Мадлен выдохнула.

И вдруг обняла его.

Сильно.

Луи почувствовал, насколько она была напугана.

Юмор исчез.

Он прижал её.

— Простите.

— Ещё раз так сделаете…

— Не сделаю.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Женевьева сказала:

— Если понадобится, привяжем.

Луи не отпуская Мадлен, посмотрел через её плечо.

— К чему?

— Найдём.

— Вы пугаете.

— Хорошо.

Мадлен рассмеялась ему в грудь.

Напряжение отпустило.

Чуть-чуть.

— А вообще? — спросила она.

— Что?

— Как было?

Луи подумал.

— Прекрасно.

— Правда?

— Меня заставили платить за сыр.

Она отстранилась.

— Ужас.

— Именно.

— Как вы пережили?

— С трудом.

Женевьева сказала:

— Привыкайте.

Луи посмотрел.

— Вы тоже?

— Особенно я. Когда перестанете быть королём, никто не будет содержать вас за красивые глаза.

Мадлен посмотрела на него.

— Глаза хорошие.

— Спасибо.

— Но мама права.

— Разумеется.

Женевьева удовлетворённо ушла.

Луи проводил её взглядом.

— Иногда думаю, что оставляю корону только затем, чтобы она могла командовать мной без государственной измены.

— Поздно, — сказала Мадлен. — Она уже тренируется.

---

Этой весной Ле-Орм стал теснее.

Не физически.

Дом оставался тем же.

Старая каменная кладка.

Светлые стены.

Тёмные балки.

Скрипучая лестница.

Сад.

Конюшни.

Кухня.

Но жизнь разрасталась.

Жюльен всё чаще уезжал по делам своего хозяйства.

Возвращался загорелый, усталый, довольный.

На его сапогах постоянно была грязь.

На столе — расчёты.

В голове — лошади.

Элоди приезжала из Парижа с книгами, новыми идеями и способностью за первые пятнадцать минут поссориться с отцом по трём вопросам.

— Вы читали?

— Что?

Она положила перед ним брошюру.

— Это.

— Нет.

— Почему?

— Потому что я только приехал.

— Плохая причина.

— Элоди.

— Папа.

— Я хочу поесть.

— Читайте за едой.

— Нет.

— Почему?

— Я воспитываю себя.

— Поздно.

Женевьева сказала из кресла:

— В этом она права.

Луи посмотрел на Мадлен.

— У меня есть союзники?

Мадлен подумала.

— Фигаро.

Щенок, давно превратившийся в длинноногого молодого пса, в этот момент украл со стола кусок курицы.

— Уже нет.

---

Но был вопрос серьёзнее.

Школы.

Тот самый отчёт, который когда-то заметила Элоди.

Тридцать два ученика на бумаге.

Расход материалов на двадцать четыре.

Потом похожие цифры всплыли у Женевьевы.

Матье, узнав об этом, потребовал все бумаги.

Не король.

Учитель.

Они разложили отчёты на большом столе в Ле-Орме.

Элоди села с одной стороны.

Матье — с другой.

Луи — между ними.

Через час понял, что мешает.

— Папа, не трогайте.

— Я просто…

— Вы перемешали.

— Это мои государственные бумаги.

— Сейчас наши.

Матье сказал:

— Она права.

— Вы оба невыносимы.

Женевьева принесла чай.

— Что нашли?

Матье показал.

— Система считает записанных детей.

— А не тех, кто ходит, — сказала Элоди.

— Да.

Луи посмотрел.

— Почему разница?

Матье начал перечислять:

— Расстояние. Сезонные работы. Обувь. Болезни. Плата там, где местные всё равно её берут. Родители не отпускают девочек. Плохие учителя. Нет отопления. Иногда нет бумаги.

Женевьева села.

— И страх.

— Какой?

— Если местный управляющий напишет, что школа работает плохо, его обвинят в плохом управлении.

Матье кивнул.

— Поэтому пишет хорошую цифру.

— А наверху видят хорошую цифру, — сказала Элоди.

Луи смотрел на листы.

Вот она.

Ошибка.

Не злодей.

Не заговор.

Не коррупция одного человека.

Система сама учила людей лгать.

— Что предлагаете? — спросил он.

Матье пожал плечами.

— Считать не школы.

— А?

— Детей.

Элоди добавила:

— И посещаемость отдельно.

— По полу, — сказала Женевьева.

Луи посмотрел на неё.

— Что?

— Мальчики и девочки.

— Зачем?

Она посмотрела так, что он сразу понял.

— Хорошо.

Матье улыбнулся.

— Быстро учитесь.

— Молчите.

Элоди уже писала.

— И причины отсутствия.

— Это огромная работа, — сказал Луи.

— Да, — ответили трое.

Он посмотрел на них.

— Прекрасно.

Женевьева отпила чай.

— Вы хотели чинить Францию.

— Я уже почти закончил.

Она рассмеялась.

— Милый мой.

Луи замер.

В комнате стало тихо.

Женевьева тоже поняла, что сказала.

Элоди медленно подняла голову.

Жюльен, вошедший в этот момент, остановился.

Мадлен у окна прикусила губу.

Луи смотрел на Женевьеву.

— Что?

— Ничего.

— Нет.

— Продолжайте работу.

— Вы сказали…

— Луи.

— «Милый мой».

Элоди начала давиться смехом.

Женевьева выпрямилась.

— Это выражение.

— Какое прекрасное.

— Ещё слово — и станет последним.

Луи расплылся в улыбке.

— Вы меня любите.

— Нет.

— Любите.

— Мадлен, забери его.

— Мама…

— Немедленно.

Луи был счастлив.

Совершенно неприлично.

— Тёща меня любит.

Женевьева схватила со стола свёрнутый отчёт.

Луи успел увернуться.

Элоди захохотала.

Жюльен сел прямо на подоконник.

Матье смотрел на семью.

И улыбался.

Наверное, впервые понимая не только почему Луи хочет уйти.

Но и куда.

---

Мадлен действительно забрала его.

В сад.

Солнце уже садилось.

После короткого дождя листья блестели. Земля пахла влажно и сладко. Над травой поднимался лёгкий пар.

Они шли молча.

Луи держал её за руку.

— Вы сегодня ужасно довольны.

— Ваша мать назвала меня милым.

— Один раз.

— Мне хватит до старости.

— Она вас убьёт раньше.

— Тогда на могиле напишите.

Мадлен рассмеялась.

Они остановились возле старой стены, заросшей молодой зеленью.

Луи притянул её.

— Что?

— Ничего.

— У вас это «ничего» всегда заканчивается…

Он поцеловал.

Мадлен ответила сразу.

Весна делала с ними что-то совершенно несолидное.

И Луи нравилось.

Ему нравилось, что в сорок пять он всё ещё может потерять мысль от одного движения её губ.

Что Мадлен иногда краснеет, хотя они давно любовники.

Что она умеет рассмеяться посреди поцелуя.

Что её руки больше не сомневаются, когда обнимают его.

Он провёл ладонью по её спине.

Мадлен тихо выдохнула.

— Здесь могут увидеть.

— Кто?

— Все.

— Пусть.

— Король Франции целуется в саду.

— Сегодня я уже не король.

Она отстранилась.

— Сегодня?

Луи понял.

Неудачно.

— Я не…

— Луи.

— Нет. Не сейчас.

Мадлен смотрела.

— Но скоро?

Он кивнул.

Она не испугалась.

Не в этот раз.

Только положила ладонь ему на щёку.

— Тогда целуйте.

— Что?

— Пока вы ещё можете обвинить в неприличии короля.

Он рассмеялся.

И послушался.

---

Матье принял своё первое решение, которое Луи считал неправильным, через семь месяцев.

Не во время проверки.

Не случайно.

Осознанно.

Они спорили о новой системе школьных отчётов.

Луи хотел вводить её сразу в нескольких провинциях.

Матье — только в двух.

— Медленно.

— Зато увидим ошибки.

— Мы уже знаем ошибки.

— Нет. Мы знаем ошибки старой системы.

— Новая простая.

— Именно такие самые опасные.

Луи раздражённо прошёл к окну.

— Мы потеряем год.

— Возможно.

— Дети потеряют год.

— А если система плохая, потеряют больше.

— Я двадцать лет…

Матье поднял бровь.

Луи остановился.

— Что?

— Опять.

— Что опять?

— «Я двадцать лет».

— Потому что я двадцать лет!

— А я не вы.

Тишина.

Бонтан сидел у камина.

Очень заинтересованный бумагой.

Луи повернулся.

— Александр.

— Сир?

— Кто прав?

— Я камердинер.

— Вы двадцать лет давали мне советы.

— Не сегодня.

— Трус.

— Опыт.

Матье улыбнулся.

Луи посмотрел на него.

— Хорошо. Две провинции.

— Три.

— Вы сказали две.

— Торгуюсь.

— Ненавижу вас.

— Знаю.

Через три месяца выяснилось:

Матье был прав.

Новая форма отчёта оказалась слишком сложной.

Половина местных писарей заполняла её неправильно.

Пришлось упрощать.

Луи получил письмо.

Прочитал.

Сложил.

Долго смотрел.

Потом сказал:

— Никому.

Бонтан стоял рядом.

— Что именно?

— Что он был прав.

— Поздно.

— Почему?

— Господин Делорм тоже получил копию.

Луи закрыл глаза.

Через два дня пришло письмо от Матье.

Всего одна строка:

«Три провинции».

Луи сжёг.

Элоди каким-то образом узнала.

За ужином спросила:

— Папа, как там три провинции?

Он посмотрел на Бонтана.

— Александр.

— Не я.

— Матье?

— Не знаю.

— Тогда кто?!

Женевьева спокойно ела суп.

Луи прищурился.

— Вы.

— Что я?

— Это вы.

— Докажите.

— Я живу среди преступников.

— Вы их король, — заметил Жюльен.

Мадлен рассмеялась.

---

К зиме вопрос был уже не в том, способен ли Матье.

Способен.

Не идеально.

Не так, как Луи.

Именно в этом заключался смысл.

Он ошибался.

Слишком долго думал там, где Луи решал быстро.

Зато видел вещи, которые Луи пропускал.

Плохо чувствовал дворцовые интриги.

Зато прекрасно понимал провинцию.

Не любил войну.

Слишком мало знал армию.

Это исправляли.

Не любил церемониал.

Это исправить было невозможно.

Луи считал достоинством.

Главное — Матье не хотел корону.

Даже теперь.

Однажды они сидели вдвоём у камина в Версале.

— Последний шанс, — сказал Луи.

— Для чего?

— Уйти.

Матье посмотрел.

— Вы серьёзно?

— Полностью.

— Почему сейчас?

— Потому что дальше будет труднее.

— Мне?

— Всем.

Матье молчал.

— Если скажете нет, — продолжил Луи, — я уничтожу документы, прекращу подмены и вы вернётесь в Бургундию.

— А вы?

— Останусь.

— Королём?

— Да.

— До смерти?

Луи усмехнулся.

— Надеюсь, не слишком скоро.

Матье смотрел в огонь.

— Почему вы всё ещё готовы остаться?

— Потому что это моя обязанность.

— А почему хотите уйти?

Луи подумал.

— Потому что обязанность не должна съесть человека целиком.

Матье кивнул.

— Я останусь.

— Почему?

— Потому что теперь знаю, что могу быть полезен.

— Это плохая причина стать королём.

— А хорошая существует?

Луи улыбнулся.

— Нет.

— Тогда эта сойдёт.

Они пожали руки.

На этот раз иначе.

Не учитель и король.

Не копия и оригинал.

Два человека.

Один отдавал власть.

Другой принимал ответственность.

---

Последний год подготовки пролетел быстро.

Настолько, что Луи иногда пугался.

Мария-Терезия несколько раз разговаривала с Матье.

Атенаис устроила ему собственный экзамен.

После первого вечера заявила:

— Ужас.

Луи побледнел.

— Что?

— Он слишком приличный.

Матье возмутился:

— Простите?

— Никогда не смотрите на женщину так уважительно при дворе.

— Как?

— Будто слушаете.

— Я слушаю.

Атенаис закрыла глаза.

— Луи, где вы его нашли?

— В школе.

— Видно.

Через месяц она научила Матье узнавать людей, которые улыбаются только верхней половиной лица, женщин, пришедших просить не для себя, мужчин, которые начинают комплимент за минуту до просьбы, и придворных, чья дружба длится ровно до ближайшего назначения.

— Вот этот?

Матье посмотрел на мужчину в конце галереи.

— Хочет должность.

— Почему?

— Слишком любит мой камзол.

Атенаис удовлетворённо кивнула.

— Прогресс.

Луи сказал:

— Вы создали чудовище.

— Нет. Короля.

Она повернулась к нему.

— Серьги.

— Какие?

— За моральный ущерб.

— Вы не забыли?

— Никогда.

---

Жюльену исполнился двадцать один.

Элоди — тоже.

Они давно знали весь план.

Жюльен принял его спокойнее.

— Если вы будете здесь чаще, я не против.

Элоди — хуже.

— А если я захочу увидеть вас в Версале?

— Приеду.

— Как?

— Как Матье.

— Ненавижу это имя.

Матье, сидевший рядом, поднял голову.

— Спасибо.

— Не ваше. Для папы.

— А.

Луи сказал:

— Привыкнете.

— Нет.

— Я тоже думал, что не привыкну к чулкам.

Элоди посмотрела на его ноги.

— Вы и не привыкли.

— Именно.

Она подошла.

Обняла.

Без предупреждения.

— Только не исчезайте.

Луи прижал её.

— Не исчезну.

— Обещаете?

— Да.

— И если захотите сделать что-нибудь идиотское…

Женевьева из другого конца комнаты сказала:

— Сообщит мне.

Луи закрыл глаза.

— Конечно.

Элоди улыбнулась ему в плечо.

— Тогда я спокойна.

---

Весной зацвёл Ле-Орм.

Так красиво, что Луи однажды утром просто остановился на крыльце.

Сад был белым.

Розовым.

Зелёным.

Воздух прозрачный после дождя.

Крыша, которую когда-то ремонтировали с войной и распиской, блестела.

Жюльен во дворе разговаривал с конюхом.

Элоди сидела на ступенях с книгой.

Фигаро лежал рядом.

Мажор уже почти не вставал без необходимости, но всё ещё контролировал двор с достоинством старого маршала.

Женевьева спорила с поставщиком.

Мадлен вышла из дома.

Увидела Луи.

Подошла.

— Что?

— Запоминаю.

Она взяла его руку.

— Зачем?

Он посмотрел.

— Скоро.

Мадлен поняла.

— Когда?

— Осенью.

Она долго молчала.

Потом кивнула.

— Хорошо.

— И всё?

— А что вы хотите?

— Не знаю.

— Чтобы я заплакала?

— Нет.

— Упала в обморок?

— Упаси бог.

— Запретила?

Луи подумал.

— Иногда было бы удобно.

Мадлен улыбнулась.

— Поздно.

Она поднялась на носки.

Поцеловала.

— Осенью.

— Да.

— И потом вы мой?

Луи замер.

Вопрос был простым.

Не король.

Не Франция.

Не история.

— Если захотите.

Мадлен нахмурилась.

— Луи.

— Что?

— За столько лет вы всё ещё иногда говорите глупости.

— Это талант.

— Тогда слушайте.

Она взяла его лицо в ладони.

— Потом вы мой. Я ваша. Дети наши. Мама…

Из сада раздалось:

— Я всё слышу!

Мадлен закрыла глаза.

Луи начал смеяться.

— Мама тоже наша, — закончила она.

Женевьева крикнула:

— Я ничья!

Элоди подняла голову от книги:

— Бабушка, поздно!

Жюльен засмеялся.

Фигаро залаял просто потому, что все шумели.

Луи обнял Мадлен.

— Вот этого я и боялся.

— Чего?

— Я получу не женщину.

— А?

— Целое государство.

Женевьева появилась из-за кустов.

— Не льстите себе. В этом государстве вы не монарх.

— Я уже понял.

— Хорошо.

Она прошла мимо.

Потом остановилась.

Посмотрела на Луи.

— Осенью?

Он замер.

— Вы знали?

— Разумеется.

— Откуда?

— У вас лицо.

— Какое?

— Человека, который наконец решил сделать то, о чём думает слишком долго.

Луи улыбнулся.

— Боитесь?

Женевьева посмотрела на дочь.

На внуков.

На дом.

Потом на него.

— Да.

Первый честный ответ без шутки.

Луи тоже стал серьёзным.

— Я всё подготовлю.

— Знаю.

Она подошла ближе.

Поправила ему воротник.

Простой домашний.

Без золота.

— И Луи.

— Да?

— Когда всё закончится…

Она помолчала.

— Не вздумайте превратиться в человека, который двадцать лет рассказывает, как хорошо управлял Францией.

Он рассмеялся.

— Почему?

— У меня нервы.

— А если очень захочется?

— Пойдёте чинить забор.

Луи вспомнил крестьянина.

Кол.

Мозоль.

Три су за суп.

— Договорились.

Женевьева кивнула.

Пошла к дому.

Луи смотрел ей вслед.

— Мадлен.

— Да?

— Она меня всё-таки любит.

Женевьева не обернулась.

— Я всё слышу!

Луи улыбнулся.

Осень перестала казаться страшной.

---

В сентябре Версаль был золотым.

Не метафорически.

Вечернее солнце проходило через высокие окна и заливало галереи густым тёплым светом. Зеркала множили его. Позолота горела. За окнами сады начинали желтеть.

Луи стоял перед зеркалом.

Последний раз в полном королевском облачении.

Белый шёлк.

Тёмно-синий бархат.

Золото.

Орден.

Кружево.

Красные каблуки.

Парик.

За спиной Бонтан.

— Готово, сир.

Луи посмотрел на отражение.

Когда-то он проснулся в молодом теле и увидел чужое лицо.

Потом лицо стало своим.

Состарилось вместе с ним.

Чуть тяжелее веки.

Морщины возле глаз.

Серебро там, где его не скрывал парик.

Двадцать три года.

Он коснулся края стола.

— Александр.

— Сир?

— Завтра не называйте меня так.

Бонтан молчал.

— Совсем.

— Знаю.

Луи повернулся.

— Вы можете передумать.

— Нет.

— Можете уйти со мной.

Бонтан улыбнулся.

Очень слабо.

— Нет.

Луи понял.

Больно.

Но правильно.

Бонтан был частью короны.

Ему предстояло остаться.

Не потому что любил Матье больше.

Потому что кто-то должен провести нового короля через первые годы.

— Тогда…

Луи протянул руку.

Бонтан посмотрел на неё.

Нарушил всё.

Протокол.

Дистанцию.

Двадцать три года службы.

Обнял его.

Один раз.

Крепко.

Луи замер.

Потом обнял в ответ.

— Спасибо, Александр.

— За что?

— За то, что однажды не решил, что я сошёл с ума.

Бонтан отстранился.

Посмотрел внимательно.

— Я решил.

Луи рассмеялся.

— Но остались.

— Да.

— Почему?

Бонтан подумал.

— Было интересно.

Луи рассмеялся ещё сильнее.

— Прекрасная эпитафия.

— Пока рано.

— Надеюсь.

В дверь постучали.

Матье вошёл.

В простой одежде.

Последний раз.

Посмотрел на Луи.

— Готовы?

Луи посмотрел в зеркало.

На короля Франции.

Потом на человека, который завтра станет им.

— Нет.

Матье кивнул.

— Я тоже.

— Хорошо.

— Почему?

Луи улыбнулся.

— Значит, можно начинать.

За окнами медленно садилось солнце.

До утра оставалась одна ночь.

Последняя ночь Людовика XIV.