Глава 13. Две жизни

Первое покушение на короля Франции состоялось в гардеробной.

Оружием был чулок.

— Вы издеваетесь.

— Нет, — сказал Луи.

Матье держал чулок двумя пальцами.

— Это шёлк.

— Я вижу.

— Белый.

— Тоже вижу.

— Он облегает ногу.

— В этом, насколько я понимаю, смысл чулка.

Матье медленно поднял глаза.

Весеннее утро за окнами Версаля было ясным и прохладным. После ночного дождя сады сияли свежей зеленью, вода ещё блестела на каменных балюстрадах, а первые лучи солнца превращали капли на молодых листьях в крошечные стеклянные бусины.

Внутри всё было гораздо менее невинно.

На кресле лежал королевский камзол глубокого синего цвета, расшитый серебром. Рядом — кружевная рубашка, ленты, подвязки, башмаки с красными каблуками.

И парик.

Матье старательно на него не смотрел.

— Я не надену каблуки.

Луи сидел возле окна и пил кофе.

— Наденете.

— Я упаду.

— Первые недели — вероятно.

— И это вас радует.

— Очень.

Бонтан стоял возле стола.

Лицо его оставалось совершенно невозмутимым.

Только глаза выдавали человека, который наслаждался каждым мгновением.

Матье ткнул пальцем в кружево.

— А это?

— Рубашка.

— Это занавеска.

— Дорогая занавеска.

— Я должен в ней управлять Францией?

— Я двадцать два года управляю.

— Теперь понимаю некоторые государственные решения.

Луи поперхнулся кофе.

Бонтан отвернулся.

— Александр.

— Сир?

— Вы смеётесь.

— Ни в коем случае.

— Плечи двигаются.

— Кашель.

Матье взял туфлю.

Посмотрел на красный каблук.

— Почему красный?

— Потому что двор решил, что это красиво.

— А вы?

— Я решил, что Франция переживёт.

— И долго привыкали?

Луи посмотрел на собственные ноги.

— До сих пор нет.

Матье впервые за утро улыбнулся.

— Хорошо.

— Что хорошо?

— Значит, есть надежда сохранить рассудок.

— Не обольщайтесь.

---

Они начали не с политики.

Луи хотел.

Матье хотел.

Бонтан запретил.

— Если господин Делорм завтра блестяще рассуждает о голландской торговле, но берёт бокал не той рукой, его заметят раньше, чем он закончит первую фразу.

Матье посмотрел на Луи.

— Вы берёте бокал определённой рукой?

— Оказывается.

— Какой?

Луи потянулся.

Бонтан ударил его по пальцам.

Не сильно.

Но достаточно.

Король Франции замер.

Матье медленно открыл рот.

— Александр.

— Сир.

— Вы только что…

— Спас государство.

Матье сел.

— Я остаюсь.

Луи посмотрел.

— Вы же собирались уходить?

— Уже нет.

— Почему?

— Хочу увидеть, чем это закончится.

Бонтан взял бокал.

— Его величество почти всегда касается ножки вот здесь. Когда слушает неприятный доклад, поворачивает бокал на четверть оборота. Когда очень раздражён — перестаёт трогать вообще.

Матье посмотрел на Луи.

— Вы знаете об этом?

— Нет.

— Прекрасно.

— Почему?

— Мне придётся знать вас лучше, чем вы сами.

— Именно.

Луи перестал улыбаться.

В этом и заключалась проблема.

Лицо можно изменить.

Волосы — спрятать.

Рост — добавить каблуком.

Небольшую разницу в плечах — скроить камзолом.

Даже голос можно приблизить.

Но человек состоял из тысяч мелочей, о которых сам никогда не думал.

Как поворачивает голову.

Как слушает.

Как входит.

Кому первым кивает.

Сколько секунд смотрит на собеседника перед ответом.

Как держит перчатки.

Как снимает кольцо.

Каким пальцем касается подбородка.

Как смеётся с братом.

Как молчит с женой.

Как раздражается на Кольбера.

Как позволяет Бонтану поправить воротник.

Как смотрит на собственных детей.

Последнее научить было невозможно.

Поэтому первым правилом стало:

никаких близких.

Никакой Марии-Терезии.

Никакого дофина.

Никакой Атенаис.

Никаких врачей.

Никаких ситуаций, где человек, десятилетиями знавший тело и привычки Луи, сможет долго рассматривать Матье вблизи.

Первые подмены, если до них вообще дойдёт, будут короткими.

Контролируемыми.

На расстоянии.

И обязательно там, где присутствие Бонтана никого не удивит.

Луи впервые понял, насколько удобно абсолютному монарху иметь рядом человека, которому никто не задаёт вопросов.

Бонтан был первым камердинером короля.

Он имел законное право находиться в спальне.

Знал порядок пробуждения, одежды, дверей, допусков, слуг, маршрутов.

Через него проходила сама граница между телом короля и двором.

И самое смешное заключалось в том, что придворные видели это каждый день.

Поэтому перестали замечать.

---

— Нет, — сказал Бонтан.

Матье остановился посреди комнаты.

— Что теперь?

— Вы идёте.

— Я всегда так хожу.

— Поэтому и плохо.

— У меня две ноги.

— У короля тоже.

— Уже облегчение.

Луи сидел в кресле.

— Матье.

— Что?

— Вы шагаете слишком широко.

— Потому что у меня нормальная обувь.

— Уже нет.

— Ненавижу вас.

— Продолжайте.

Матье прошёл ещё раз.

Бонтан покачал головой.

— Плечи.

— Что плечи?

— Вы входите в комнату так, будто хотите узнать, можно ли здесь находиться.

— А он?

Матье указал на Луи.

Бонтан посмотрел на короля.

— Его величество входит так, будто комната построена потому, что он решил в неё войти.

Тишина.

Луи медленно повернул голову.

— Это комплимент?

— Наблюдение.

Матье фыркнул.

— Покажите.

Луи встал.

Вышел.

Вернулся.

Ничего особенного.

Один шаг.

Второй.

Спокойный взгляд.

Никому не уступил бы дорогу, даже если бы перед ним шла стена.

Матье выругался.

— Вот.

— Что?

— Я понял.

— Что?

— Вы не смотрите, куда можно идти.

— Смотрю.

— Нет. Вы смотрите, куда пойдут остальные.

Бонтан улыбнулся.

— Очень хорошо.

Луи прищурился.

— Мне начинает казаться, что вы обучаете моего убийцу.

— Тогда не раздражайте его.

---

Через три месяца Матье научился входить.

Через пять — садиться.

Через семь — молчать.

Последнее оказалось самым трудным.

— Почему я не могу ответить? — возмущался он.

— Потому что король иногда не отвечает, — говорил Луи.

— Это глупо.

— Это власть.

— Ещё глупее.

— Именно.

Матье осваивал придворный французский, испанский, танцы, фехтование, церемониал, генеалогии, лица, должности.

И ненавидел танцы.

Особенно менуэт.

— Я лучше ещё раз выучу всех принцев крови.

— Вы уже дважды перепутали Конде.

— Их слишком много.

— Это один человек.

— Тогда почему у него столько титулов?

Луи рассмеялся.

Матье наступил учителю танцев на ногу.

— Простите.

Учитель побледнел.

Луи закрыл лицо ладонью.

— Что?

— Король не извиняется перед учителем танцев после каждого наступания.

— Почему?

— Потому что к концу менуэта вы будете должны ему государство.

---

Весна тем временем развернулась над Францией во всю силу.

Она пришла не календарём.

Запахом.

Тёплой землёй после дождя.

Белыми облаками над зелёными полями.

Молодой травой вдоль дорог.

Цветущими садами.

Луи ехал в Ле-Орм через эту весну и чувствовал, как с каждым лье из него выветривается Версаль.

Золотая тяжесть дворца оставалась позади.

Камзол расстёгивался.

Парик хотелось выбросить в канаву.

Бонтан однажды поймал его за руку.

— Нет.

— Что?

— Даже не думайте.

— Я ничего.

— Вы смотрели на канаву.

— Там красивые цветы.

— С париком в руке.

— Совпадение.

К Ле-Орму приехали под вечер.

Дом стоял среди молодой зелени.

Сад был бело-розовым от цветущих яблонь.

Из открытого окна кухни тянуло хлебом и жареным луком.

Во дворе Фигаро гонялся за бабочкой.

Мажор лежал под грушей, пережив очередную зиму и окончательно решив, что двигаться без серьёзной причины неприлично.

Луи едва спешился, когда дверь распахнулась.

Элоди вышла первой.

— Опоздали.

— На что?

— На ужин.

— Я король.

— Еда не знает.

За ней появилась Женевьева.

— И не обязана.

Луи посмотрел на Бонтана.

— Почему в моей семье никто не уважает монархию?

— Потому что вы сами их так воспитали.

— Женевьеву?!

— Это было бы историческим достижением.

Женевьева услышала.

— Александр, сегодня получите лучший кусок пирога.

— Благодарю.

Луи возмутился:

— А я?

— Посмотрим на поведение.

— Мне сорок три года.

— И?

Он сдался.

А потом увидел Мадлен.

Она стояла в дверях.

В светлом весеннем платье цвета молодой мяты, без тяжёлых придворных украшений. Каштановые волосы были собраны небрежно, несколько прядей выбились у висков.

Луи перестал слышать остальных.

Мадлен улыбнулась.

И этого хватило.

Он подошёл.

Не по-королевски быстро.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте.

— Я скучал.

— Вижу.

— Как?

— У вас лицо.

— Какое?

— Моё любимое.

Он поцеловал её.

Элоди за спиной громко вздохнула.

— Началось.

Луи не оторвался.

Женевьева сказала:

— Элоди.

— Что?

— Не мешай людям.

Луи открыл глаза прямо во время поцелуя.

Мадлен тоже.

Они одновременно посмотрели на Женевьеву.

Та спокойно повернулась к дому.

— Ужин через десять минут.

Луи прошептал:

— Ваша мать меня пугает.

Мадлен улыбнулась ему в губы.

— Поздно.

---

Ужин длился два часа.

Потому что Жюльен хотел показать расчёты.

Он действительно начал маленькое конное хозяйство.

Не на подаренной земле.

Луи нашёл участок, который можно было официально сдать ему в долгосрочную аренду на понятных условиях, а первоначальный капитал оформил займом.

Женевьева проверила договор.

Трижды.

Потом потребовала убрать пункт, который сочла слишком выгодным Жюльену.

Луи был потрясён.

— Это ваш внук.

— Именно поэтому.

Жюльен не обиделся.

Наоборот.

— Я согласен.

— Предатели, — сказал Луи.

Теперь перед ним лежали записи по первым лошадям.

— Вы хотите покупать эту кобылу?

— Да.

— Дорого.

— Хорошая линия.

— Передние ноги?

— Чистые.

— Дыхание?

— Проверил.

— Характер?

Жюльен помолчал.

— Сложный.

— Насколько?

— Укусила хозяина.

— Уже нравится.

— Мне тоже.

Мадлен рассмеялась.

Элоди сказала:

— Мужчины.

— Что? — одновременно спросили трое.

— Ничего.

Женевьева кивнула.

— Правильный ответ.

---

Ночью Мадлен закрыла дверь спальни.

Повернулась.

Луи уже снимал камзол.

— Подождите.

Он замер.

— Что?

Она подошла.

Медленно развязала ленту у его шеи.

— Я сама.

— Хорошо.

Её пальцы коснулись кожи.

Весна, казалось, вошла вместе с ней.

Из открытого окна тянуло прохладой и запахом цветущих яблонь. Где-то далеко лаяла собака. Сад шелестел в темноте.

Мадлен сняла с него кружевной галстук.

Положила на кресло.

— Сколько времени?

— До чего?

— Пока вас снова не заберут.

— Два дня.

Она подняла глаза.

— Целых?

— Целых.

— Невероятная щедрость Франции.

— Я выбил.

— На переговорах?

— Жестоких.

— С кем?

— С собой.

Она улыбнулась.

Расстегнула верхнюю пуговицу рубашки.

Потом вторую.

Луи поймал её руку.

— Мадлен.

— Что?

— Если будете продолжать так медленно, Франция успеет объявить войну Испании.

— Пусть подождёт.

Он рассмеялся.

Потом уже она поцеловала его.

И весёлость быстро стала другой.

Горячей.

Мадлен обняла его за шею.

Луи прижал её к себе, почувствовал тепло тела через тонкую ткань платья, вдохнул запах волос.

Она отстранилась ровно настолько, чтобы прошептать:

— Дверь заперта.

— Элоди умеет стучать?

— Теперь умеет.

— Женевьева?

— Не уверена.

— Тогда мебель к двери.

Мадлен рассмеялась.

— Трус.

— Опытный человек.

Он поднял её на руки.

— Луи!

— Тихо.

— Вы сами…

— Я король.

— Сейчас нет.

Он остановился.

Посмотрел.

Она сказала это легко.

Но оба почувствовали.

Сейчас нет.

Луи улыбнулся.

— Хорошо.

— Что?

— Ничего.

Он поцеловал её шею.

Мадлен закрыла глаза.

— Вот теперь молчите.

Он послушался.

Почти.

---

Утром они проспали.

Снова.

На этот раз дверь была заперта.

Элоди постучала.

— Папа!

Луи не открыл глаз.

— Нет.

— Что нет?

— Всё.

Мадлен засмеялась в подушку.

— Бабушка сказала, что завтрак остынет!

— Пусть!

Пауза.

— Я передам!

Луи открыл один глаз.

— Она действительно передаст?

— Обязательно.

— Чёрт.

Мадлен лежала рядом, волосы рассыпались по плечам.

Солнечный свет пробивался сквозь занавески.

Луи посмотрел на неё.

— Что? — спросила она.

— Думаю.

— Опасно.

— Очень.

— О чём?

Он провёл пальцами по её щеке.

— Что хотел бы просыпаться так чаще.

Улыбка Мадлен стала тише.

— Я тоже.

Никаких обещаний.

Они уже знали цену обещаниям.

Луи просто поцеловал её.

А потом за дверью раздался голос Женевьевы:

— Если его величество намерен голодать, пирог будет отдан Александру.

Луи сел.

— Это шантаж!

— Да.

— Я иду!

Мадлен закрыла лицо руками.

---

Первую настоящую проверку Матье устроила Элоди.

Без разрешения.

Разумеется.

К концу лета Делорм уже мог с расстояния обмануть человека, который видел Луи редко.

Парик изменил линию головы.

Каблук — рост.

Правильно скроенный камзол расширил плечи.

Небольшая работа с бровями и линией усов скрыла самые заметные различия.

Бонтан заставил Матье отрастить волосы там, где это было необходимо для естественного соединения с париком, и месяцами мучил его деталями туалета.

Голос оставался проблемой.

У Луи он был чуть ниже.

Но в больших залах акустика, расстояние и привычка окружающих слышать не столько голос, сколько приказ, неожиданно помогали.

Самым сильным союзником оказалась не внешность.

Ожидание.

Если человек видел королевский камзол, королевскую походку, королевских гвардейцев, Бонтана у плеча и десяток людей, уже поклонившихся, ему требовалась огромная внутренняя смелость, чтобы подумать:

«Это не король».

Большинство думало другое:

«Я плохо рассмотрел».

Луи впервые осознал это во время маленького опыта.

Матье прошёл по дальней галерее одного из боковых павильонов.

Двадцать человек поклонились.

Никто не поднял головы достаточно быстро.

Он не сказал ни слова.

Через дверь вышел.

Всё.

Тридцать секунд.

Луи ждал в скрытой комнате.

Матье вошёл.

Бледный.

— Господи.

Бонтан закрыл дверь.

— Что?

— Они поверили.

Луи молчал.

Матье снял парик.

— Они поверили.

— Да.

— Это ненормально.

— Это двор.

— Никто не посмотрел.

— Смотрели.

— Нет. Они видели то, что ожидали.

Луи почувствовал холодок.

— Именно.

В этом была и сила плана.

И его ужас.

---

Элоди услышала об опыте.

Через Бонтана.

Бонтан утверждал, что ничего не рассказывал.

Луи ему не поверил.

— Я хочу проверить.

— Нет.

— Почему?

— Потому что это не игра.

— Именно.

— Элоди.

— Папа.

— Нет.

Она скрестила руки.

— Вы хотите обмануть Францию человеком, которого не проверила собственная дочь?

Луи открыл рот.

Закрыл.

Матье сидел у окна.

— В этом есть смысл.

Луи повернулся.

— Вас никто не спрашивал.

— Я будущий объект проверки.

— Пока ещё учитель.

— Тогда как учитель говорю: она права.

Элоди улыбнулась.

— Спасибо.

— Не объединяйтесь.

— Поздно.

Проверку устроили через неделю в Ле-Орме.

Луи отказался сообщать Женевьеве.

Хотел хотя бы один чистый эксперимент.

Мадлен знала.

Жюльен знал.

Элоди знала.

Женевьева — нет.

Матье приехал в сумерках.

В королевской одежде.

Бонтан подготовил всё сам.

Луи спрятался в библиотеке.

— Это отвратительная идея, — сказал он.

Элоди стояла рядом.

— Боитесь?

— Очень.

— Что она узнает?

— Что она потом скажет.

— Справедливо.

В прихожей открылась дверь.

Голос Бонтана:

— Его величество.

Шаги.

Матье вошёл в гостиную.

Женевьева сидела у огня и разбирала счета.

Подняла голову.

— Вы поздно.

Матье сделал именно то, чему его учили.

Снял перчатки.

— Дорога.

Голос почти.

Почти.

Женевьева посмотрела.

— Ужинали?

— Нет.

— Конечно.

Она вернулась к счетам.

Луи за дверью библиотеки перестал дышать.

Элоди прижала кулак ко рту.

Матье прошёл к огню.

Сел.

Правильно.

Положил перчатки.

Правильно.

Женевьева сказала:

— Завтра поедете со мной в деревню.

— Зачем?

— Школа.

Матье чуть не улыбнулся.

Тема знакомая.

— Что с ней?

— Ваши прекрасные отчёты снова врут.

Матье замер.

— В каком смысле?

— На бумаге учатся сорок три ребёнка.

— А на деле?

— Сегодня было двадцать девять.

— Почему?

Женевьева наконец подняла голову.

— Вот поэтому и поедете.

Матье наклонился.

— Болезнь?

— Четверо.

— Остальные?

— Трое работают дома. Двое далеко живут. У одного нет обуви. Две девочки перестали ходить после того, как новый учитель заявил, что им достаточно чтения.

В лице Матье что-то изменилось.

Не королевское.

Учительское.

— Имя?

Женевьева назвала.

Матье сказал:

— Уволить.

Луи за дверью закрыл глаза.

Слишком быстро.

Женевьева смотрела.

— Нет.

Матье понял ошибку.

— Почему?

— Потому что тогда в школе не будет никакого учителя.

Тишина.

— Сначала найдите другого. Потом увольняйте.

Матье кивнул.

— Правильно.

Женевьева прищурилась.

Вот.

Луи почувствовал.

Что-то не так.

Матье тоже понял.

— Что? — спросил он.

Женевьева медленно положила перо.

— Кто вы?

Матье замер.

Элоди за дверью едва не застонала.

Луи закрыл глаза.

Три минуты.

Женевьева встала.

— Где Луи?

Матье молчал.

— Мадам…

— Не смейте.

Она подошла.

Посмотрела прямо в лицо.

Близко.

Очень.

Матье выдержал.

Женевьева протянула руку.

Коснулась его подбородка.

Повернула к свету.

— Хорошо сделали.

Матье сглотнул.

— Что именно?

— Почти всё.

Она отступила.

— Луи!

Дверь библиотеки открылась.

Луи вышел.

— Добрый вечер.

Женевьева посмотрела на него.

Потом на Матье.

Потом снова на него.

— Идиоты.

Элоди согнулась от смеха.

— Бабушка!

— Ты знала?

— Да.

— Мадлен?

Из коридора показалась Мадлен.

— Да.

— Жюльен?

— Тоже.

Женевьева медленно оглядела семью.

— Прекрасно. Я живу среди заговорщиков.

Луи улыбнулся.

— Вы его узнали.

— Конечно.

Матье спросил:

— Как?

— Вы спросили «почему».

— Что?

— Луи сначала бы спросил, кто виноват.

Луи возмутился:

— Неправда!

Женевьева посмотрела.

Он подумал.

— Иногда.

— Всегда.

Матье начал смеяться.

Женевьева продолжила:

— И вы слушаете иначе.

— Как?

— Лучше.

Луи замер.

Элоди захохотала.

— Бабушка!

— Что?

— Это было жестоко.

— Зато полезно.

Луи приложил ладонь к груди.

— Я ранен.

— Переживёте.

— Не уверен.

Матье сказал:

— Я запишу.

— Предатель.

Женевьева вернулась к креслу.

— И ещё.

Матье напрягся.

— Что?

— Он бы не согласился со мной так быстро.

— Я не согласился.

— Внутри согласились.

— Откуда…

— Видно.

Луи сел.

— Вот поэтому я не хотел вас проверять на ней.

Матье посмотрел на Женевьеву.

— Если я однажды обману её?

Луи подумал.

— Тогда можно менять короля.

— Я всё слышу, — сказала Женевьева.

— Вот видите.

---

После этого обучение изменилось.

Больше никто не думал, что лицо решает всё.

Луи составил список людей, которые могли разоблачить Матье за минуты.

Бонтан.

Мадлен.

Женевьева.

Элоди.

Жюльен.

Мария-Терезия.

Дофин.

Атенаис.

Первый врач.

Личный хирург.

Несколько старых слуг.

Парикмахер.

Портной при долгой примерке.

Люди, знавшие шрамы.

Люди, знавшие запах.

Люди, знавшие, какой рукой он машинально прикрывает глаза от яркого солнца.

Люди, которые помнили тело короля молодым.

— Очень обнадёживает, — сказал Матье.

— Поэтому вы не будете начинать со спальни.

— Спасибо.

— И с жены.

— Ещё больше спасибо.

Луи посмотрел на него.

— В какой-то момент придётся.

— Что?

— Она должна знать.

Матье замолчал.

— Королева?

— Да.

— Вы расскажете?

— До окончательной подмены — обязательно.

— А если она против?

Луи долго смотрел в окно.

— Тогда плана не будет.

Матье удивился.

— Вот так?

— Вот так.

— Почему?

— Потому что я могу отказаться от своей короны. Но не имею права без её ведома подменить ей мужа.

Матье кивнул.

— Хорошо.

— Что?

— Ничего.

— Вы опять оцениваете меня?

— Постоянно.

Луи усмехнулся.

— Учитель.

— Король.

---

Первый врач стал отдельной проблемой.

Луи сидел перед Матье без рубашки.

— Вот.

Матье смотрел на его плечо.

— Что?

— Шрам.

— Вижу.

— У вас нет.

— И?

— Нужен.

Матье медленно поднял глаза.

— Нет.

— Небольшой.

— Нет.

— Можно сделать аккуратно.

— Вы хотите меня порезать?

— Историческая достоверность.

— Я ухожу.

— Матье.

— Нет.

— Вы собираетесь однажды обманывать врача.

— Пусть не смотрит.

— Это врач!

— Тогда подкупите.

Луи замолчал.

Матье тоже.

Оба посмотрели на Бонтана.

Тот сказал:

— Нет.

— Почему? — спросили одновременно.

— Потому что чем больше людей знают, тем меньше это тайна.

Матье указал на Луи.

— Тогда режьте его ещё раз в другом месте, чтобы никто не понимал, где настоящий.

Луи уставился.

— Мне нравится, как быстро вы осваиваете абсолютную власть.

— Хороший учитель.

В итоге шрам не делали.

Решили иначе.

Матье не должен был попадать к врачу в первые короткие подмены вообще.

А к окончательной — вопрос придётся решить отдельно.

Каждая такая мелочь делала план не проще.

Наоборот.

Но именно поэтому он становился реальнее.

Не было одного великого обмана.

Были сотни маленьких дверей.

И каждую нужно было либо закрыть, либо контролировать.

---

Через год Матье впервые заменил Луи на совете.

На одиннадцать минут.

Только одиннадцать.

И только потому, что присутствовали люди, которых они выбрали заранее.

Кольбер был там.

Это делало опыт безумным.

Луи сидел за скрытой дверью соседнего кабинета.

Бонтан остался возле Матье.

На столе лежали бумаги, которые тот изучал неделю.

Никаких новых решений.

Только доклад о дорогах.

Матье должен был выслушать.

Задать два вопроса.

Отложить решение.

Всё.

Луи слышал голос Кольбера.

Потом Матье.

— Расходы выросли на восемь процентов.

Почти.

Чуть выше.

Кольбер ответил.

Матье:

— Из-за камня?

— Частично, сир.

— Остальное?

Луи напрягся.

Этого вопроса не было.

Чёрт.

Кольбер начал объяснять.

Матье слушал.

— Проверьте перевозчиков.

Луи закрыл глаза.

Самодеятельность.

Кольбер сказал:

— Я уже распорядился.

Матье помолчал.

— Тогда почему я узнаю об этом после того, как расходы выросли?

Тишина.

Луи открыл глаза.

Бонтан позже рассказывал, что лицо Кольбера в этот момент было великолепно.

Совет закончился.

Матье вошёл в соседний кабинет.

Луи ждал.

— Что это было?

— Что?

— «Почему я узнаю».

— Логичный вопрос.

— Его не было в плане.

— Но он был нужен.

— Вы должны были…

Луи остановился.

Матье смотрел.

Вот оно.

Корону нельзя отдать наполовину.

Пока это была тренировка.

Пока Луи имел право вмешиваться.

Но однажды…

— Хороший вопрос, — сказал он наконец.

Матье улыбнулся.

— Спасибо.

— Но в следующий раз предупреждайте.

— Как?

— Не знаю.

— Тогда договорились.

Бонтан сел.

Не спросив.

Луи заметил.

— Александр?

— У меня ноги дрожат.

Матье рассмеялся.

Луи тоже.

Через минуту смеялись все трое.

Потому что иначе пришлось бы признать:

одиннадцать минут Францией управлял не Людовик XIV.

И Франция этого не заметила.

---

К следующей весне Жюльен продал первого жеребёнка.

Не самого красивого.

Не самого дорогого.

Зато своего.

Он приехал в Ле-Орм с деньгами и положил их перед Луи.

— Первый платёж.

Луи посмотрел.

— Уже?

— Да.

— Можете вложить обратно.

— Могу.

— Тогда зачем?

— Хотел.

Луи взял монету.

Повернул.

Вернул.

— Оставьте.

— Это долг.

— Запишите как платёж.

— Но…

— А монету оставьте себе.

Жюльен понял.

— На память?

— Да.

Он улыбнулся.

— Хорошо.

Элоди вошла.

— Как трогательно.

— Уйди.

— Нет.

— Это мужской разговор.

Она посмотрела на отца.

Луи сразу поднял руки.

— Я ничего не говорил.

— Умнеете.

Жюльен фыркнул.

Элоди положила на стол письмо.

— Меня пригласили.

— Куда? — спросил Луи.

— В Париж.

— Зачем?

— На занятия.

— Какие?

— По естественной философии.

— С кем?

Она назвала имя учёного.

Луи знал.

Хороший.

— Нет.

Элоди замерла.

— Что?

— Нет.

— Почему?

— Париж.

— И?

— Вы одна.

— Мне девятнадцать.

— Именно.

— Что именно?!

— Париж.

— Вы там живёте!

— Это другое.

— Почему?

— Я мужчина.

Тишина.

Жюльен медленно отступил.

Очень разумно.

Элоди улыбнулась.

Луи понял, что погиб.

— Повторите.

— Я…

— Нет, папа. Повторите полностью.

— Я неудачно выразился.

— Прекрасно выразились.

Женевьева появилась в дверях.

— Что случилось?

— Папа считает, что у мужчин есть особые права на Париж.

— Я не это сказал!

Мадлен вошла следом.

— Что вы сказали?

— Ничего.

— Он сказал, что он мужчина.

— Это, по крайней мере, правда, — заметила Мадлен.

Элоди не сдавалась.

— Поэтому ему можно жить в Париже, а мне нельзя учиться.

Женевьева посмотрела на Луи.

— Соболезную.

— Мне?

— Да.

— Почему?

— Сейчас будет больно.

Луи закрыл глаза.

Через полчаса было принято решение:

Элоди едет.

С сопровождением.

Живёт у надёжной пожилой родственницы Мадлен.

Посещает занятия.

Луи не вмешивается, если нет реальной опасности.

— И не ставит за мной гвардейцев, — добавила Элоди.

— Двое.

— Нет.

— Один.

— Нет.

— Незаметный.

— Папа.

— Очень незаметный.

Женевьева сказала:

— Один.

Элоди повернулась.

— Бабушка!

— Париж.

Луи победно улыбнулся.

— Вот.

Женевьева посмотрела.

— Не радуйтесь. Он будет следить и за вами.

Улыбка исчезла.

Мадлен засмеялась.

---

В ту ночь Луи лежал с Мадлен у открытого окна.

Была та самая весенняя ночь, когда воздух уже тёплый, но простыня ещё прохладная.

Сад пах сиренью.

Где-то в траве стрекотали насекомые.

Мадлен лежала на боку, ладонь на его груди.

— Вы действительно поставите человека следить за Элоди?

— Конечно.

— Луи.

— Незаметно.

— Она узнает.

— Откуда?

— Она ваша дочь.

Он задумался.

— Чёрт.

Мадлен рассмеялась.

— Не смешно.

— Очень.

Он перевернулся к ней.

— Вы тоже против меня.

— Иногда.

— В этом доме ужасная дисциплина.

— Зато хорошая постель.

Луи посмотрел.

— Это предложение прекратить разговор?

— Возможно.

— Наконец разумный человек.

Она засмеялась, когда он притянул её ближе.

— Тише.

— Дети взрослые.

— Мать не глухая.

— Ваша мать должна однажды начать уважать личную жизнь.

Мадлен прошептала:

— Скажите ей утром.

— Я не настолько храбрый.

— Король Франции?

— Именно поэтому живу долго.

Её смех растворился в поцелуе.

И некоторое время не существовало ни Парижа, ни Матье, ни короны.

Только тёплая темнота.

Распущенные волосы Мадлен на его руке.

Её дыхание.

Ладони.

Шёпот.

Близость, которая за годы не стала привычкой.

Наоборот.

Ушла первая осторожность.

Появилось знание.

Что ей нравится.

От чего она смеётся.

Когда становится серьёзной.

Когда тянется сама.

Как произносит его имя совсем тихо.

И Луи иногда думал, что именно это оказалось самым большим чудом второй жизни.

Не молодое тело.

Не власть.

Не возможность изменить Францию.

А то, что после Клер он вообще снова сумел полюбить.

И любовь не оказалась повторением.

Она была другой.

Своей.

---

Матье обманул Женевьеву через два года после первого провала.

Она приехала в Версаль.

Редко.

По делу.

Ей требовалось добиться решения по дороге, которую местные чиновники четыре года обещали починить.

Луи предложил помочь.

Она отказалась.

— Почему?

— Хочу увидеть, работает ли ваша система без родственных связей.

— Вы мне не родственница.

Женевьева посмотрела.

— Пока.

Луи замолчал.

Она ушла.

Он ещё минуту сидел.

Потом позвал Бонтана.

— Александр.

— Нет.

— Я ничего не сказал.

— Именно поэтому нет.

Но мысль уже родилась.

В тот день Матье должен был провести сорок минут в публичной роли.

Они рискнули.

Женевьева вошла в кабинет.

Матье сидел за столом.

Свет падал сбоку.

Правильно.

Бонтан стоял рядом.

Правильно.

Документы.

Поза.

Руки.

Взгляд.

— Мадам де Варенн.

Женевьева остановилась.

— Сир.

Луи наблюдал через узкую щель внутренней двери.

Сердце колотилось совершенно неприлично.

Женевьева изложила вопрос.

Матье слушал.

Не перебил.

Один раз нахмурился.

Правильно.

Взял перо.

Правильно.

Не написал.

Луи часто сначала думал.

— Вы хотите, чтобы я приказал?

Женевьева ответила:

— Нет.

— Тогда зачем пришли?

— Хочу, чтобы ваше ведомство перестало требовать от провинции отчёты о выполнении работ, на которые само не выделило денег.

Матье посмотрел на бумагу.

— Сколько?

Она назвала сумму.

— Мало.

— Я знаю.

— Тогда почему…

Он остановился.

Луи за дверью почти улыбнулся.

Не «уволить».

Не быстрый вывод.

Матье спросил:

— Чего я не вижу?

Женевьева замерла.

Очень медленно посмотрела ему в лицо.

Луи перестал дышать.

Матье выдержал.

— Вы хотите сказать, сир?

— Вы пришли не за деньгами.

Женевьева молчала.

— Вы пришли показать, что система заставляет местных чиновников лгать наверх, потому что признаться в невыполнении опаснее, чем подделать отчёт.

Долгая пауза.

— Да, — сказала она.

Матье отложил перо.

— Тогда дорога подождёт неделю. Сначала покажите мне цепочку отчётов.

Женевьева смотрела.

Потом неожиданно улыбнулась.

— Хорошо.

Она ушла.

Дверь закрылась.

Матье выдохнул.

Луи выскочил из соседней комнаты.

— Она не узнала.

— Кажется.

— Она не узнала!

Бонтан поднял палец.

— Тише.

— Александр, она не…

Дверь снова открылась.

Женевьева просунула голову.

— Луи.

Трое мужчин застыли.

— Да?

— У него левый угол рта поднимается раньше правого.

Тишина.

— Но в остальном лучше.

Дверь закрылась.

Матье сел.

Бонтан отвернулся к стене.

Луи закрыл лицо руками.

Из коридора донёсся голос Женевьевы:

— И я действительно хочу эту дорогу!

Матье начал смеяться первым.

---

К сорока пяти годам Луи жил уже не двумя жизнями.

Тремя.

Король.

Мужчина в Ле-Орме.

И человек, который учился исчезать.

Матье мог заменить его на совете.

На короткой прогулке.

На публичном проходе.

На церемонии, где люди видели короля с расстояния.

Один раз — на вечернем приёме почти на два часа.

Подмена работала не потому, что Матье стал точной копией.

Он не стал.

При ярком свете, близко, для человека, знавшего Луи хорошо, различия существовали.

Но двор оказался машиной.

И машина помогала.

Король появлялся там, где его ждали.

В окружении тех, кого ждали.

В одежде, которую узнавали.

По маршруту, известному заранее.

Двери открывались перед ним в определённой последовательности.

Люди входили по праву доступа.

Одни видели лицо секунды.

Другие — минуту.

Третьи большую часть времени сами говорили.

Почти никто не представлял, что короля вообще можно подменить.

И потому не искал подмены.

Главной опасностью оставалось утро.

Спальня.

Тело.

Врачи.

Семья.

Ближайшие слуги.

Именно там легенда была тоньше всего.

Поэтому окончательный план начали строить не вокруг того, как Матье войдёт во дворец.

А вокруг того, как Луи из него выйдет.

---

Мария-Терезия узнала осенью.

Луи пришёл к ней вечером.

Один.

Королева сидела у окна с вышивкой.

За стеклом шёл дождь.

Версаль был серым, блестящим, холодным.

— Мне нужно вам кое-что рассказать.

Она посмотрела.

— По вашему лицу — либо война, либо женщина.

— Хуже.

— Тогда деньги.

Луи улыбнулся.

— Возможно, безумие.

— Это уже интереснее.

Он сел напротив.

И рассказал.

Не всё сразу.

Сначала Матье.

Потом обучение.

Потом короткие подмены.

Мария-Терезия не перебивала.

Только лицо становилось всё более неподвижным.

Когда он закончил, она сказала:

— Вы сошли с ума.

— Мне уже говорили.

— Кто знает?

Он перечислил.

Королева закрыла глаза.

— Даже ваша тёща.

— Особенно.

— И я узнаю после неё.

— Если это поможет, она тоже была недовольна.

— Не помогает.

— Понимаю.

Мария-Терезия встала.

Прошла к окну.

— Вы хотите оставить меня.

— Нет.

Она повернулась.

— Не лгите.

Луи замолчал.

— Вы хотите оставить корону. Но вместе с ней оставите двор, обязанности… и меня.

— Да.

Она приняла ответ.

Тяжело.

Но именно честность ей была нужна.

— Ради Мадлен?

— Ради жизни.

— Удобно.

— Да.

— И жестоко.

— Да.

Она посмотрела.

— Что будет со мной?

Вот вопрос, которого Луи боялся.

— Всё, что вы захотите и что возможно сделать безопасно.

— Я останусь женой человека, который не мой муж.

— Формально.

— Для двора формальность — жизнь.

— Знаю.

— А Матье?

— Не прикоснётся к вам без вашего желания.

Мария-Терезия усмехнулась.

— Как великодушно.

Луи принял.

— Простите.

— Не сейчас.

Она снова посмотрела в окно.

Долго.

— Я хочу его увидеть.

— Хорошо.

— Без парика.

— Хорошо.

— И поговорить с ним одна.

Луи напрягся.

— Хорошо.

Она посмотрела.

— Боитесь?

— Очень.

— Прекрасно.

---

Разговор длился почти два часа.

Луи ждал в соседней комнате.

Ходил.

Садился.

Снова вставал.

Бонтан наблюдал.

— Перестаньте.

— Что?

— Ходить.

— Не могу.

— Вы протёрли ковёр.

— Куплю новый.

Наконец дверь открылась.

Матье вышел.

Бледный.

— Что?

Он посмотрел на Луи.

— Ваша жена страшнее тёщи.

— Не говорите это Женевьеве.

— Никогда.

— Что она сказала?

— Пусть сама.

Луи вошёл.

Мария-Терезия сидела там же.

— Ну?

Она посмотрела.

— Он не вы.

— Знаю.

— Слава богу.

Луи почти рассмеялся.

Не посмел.

— Но он не глуп.

— Нет.

— И понимает, что корона не подарок.

— Да.

— Я поставила условия.

— Какие?

— Мои.

— Мария-Терезия.

— Вы хотели, чтобы я согласилась.

— Да.

— Тогда не торгуйтесь.

Луи закрыл рот.

Она впервые улыбнулась.

Чуть-чуть.

— Вот. Уже учитесь.

— Это заговор женщин.

— Возможно.

— Женевьева заразна.

— Она мне нравится.

— Конечно.

Королева снова стала серьёзной.

— Я соглашусь.

Луи не ожидал, что внутри что-то оборвётся.

Ещё одна дверь.

Открылась.

— Но не сейчас, — сказала она.

— Нет.

— И не пока я не буду уверена, что дети защищены.

— Да.

— И Франция.

— Да.

— И если Матье станет королём, вы действительно уйдёте.

Луи посмотрел.

— Что?

— Никаких тайных приказов из деревни.

Он усмехнулся.

— Вы сговорились.

— Кто?

— Все.

— Значит, все видят вашу главную проблему.

— Какую?

— Вы хотите свободы.

Она улыбнулась.

— Но пока не хотите отпустить поводья.

---

В Ле-Орм он приехал через четыре дня.

Один из последних тёплых осенних вечеров.

Сад уже золотился.

На дорожках лежали первые листья.

Мадлен была возле старой яблони.

Луи подошёл.

Она сразу поняла.

— Королева знает?

— Да.

— И?

— Согласилась.

Мадлен долго молчала.

— Тогда это становится настоящим.

— Да.

Ветер шевельнул её волосы.

Луи взял её за руку.

— Страшно?

— Очень.

— Мне тоже.

Она посмотрела.

— Хорошо.

— Почему?

— Потому что если бы вам не было страшно, я бы вас остановила.

Он улыбнулся.

— Женщины моей жизни удивительно единодушны.

— Атенаис ещё не знает?

— Знает.

Мадлен замерла.

— Когда?!

— Вчера.

— И?

Луи поморщился.

— Потребовала дворец.

Мадлен рассмеялась.

— Себе?

— Нет. Матье.

— Зачем?

— Сказала, если уж он собирается изображать вас, ему понадобится место, где можно иногда спрятаться от идиотов.

— Разумно.

— Потом потребовала серьги за моральный ущерб.

— Дали?

— Нет.

— Дадите.

— Знаю.

Мадлен подошла ближе.

Положила ладони ему на грудь.

— И что теперь?

Луи посмотрел на дом.

В окне мелькнула Элоди.

Во дворе Жюльен спорил с работником о подкове.

Женевьева что-то командовала на кухне.

Фигаро лаял неизвестно на что.

Мажор спал.

Дом жил.

Не ждал короля.

Просто жил.

— Теперь, — сказал Луи, — нужно попробовать невозможное.

— Что именно?

Он обнял её.

— Прожить один день не собой.

---

Пробу назначили на весну.

Не во дворце.

Слишком опасно.

В Марли, где круг был уже, церемониал легче, а само пребывание короля предполагало сравнительно меньшую публичность.

Матье должен был стать Луи на сутки.

С утра до вечера.

Луи — исчезнуть.

Не сидеть за стеной.

Не слушать.

Не контролировать.

Уехать.

— Куда? — спросил Бонтан.

— Не знаю.

— Это плохой план.

— Именно поэтому хороший.

— Сир.

— Александр, если я останусь рядом, это не проверка.

Бонтан молчал.

— Матье должен решить сам.

— А вы?

Луи посмотрел в окно.

Весна только начиналась.

На ветвях набухали почки.

Небо было светлым.

Воздух пах мокрой землёй.

— А я должен узнать, смогу ли не быть королём хотя бы один день.

---

Утро проверки было холодным.

Матье стоял перед зеркалом.

Бонтан поправлял парик.

Луи смотрел.

Синий камзол.

Белые чулки.

Красные каблуки.

Ленты.

Кружева.

Орден.

Лицо.

Его.

Не его.

Матье встретился с ним глазами в зеркале.

— Ну?

Луи подошёл.

Поправил одну ленту.

— Ненавижу эту.

— Я тоже.

— Значит, правильно.

Бонтан отступил.

Тишина.

Матье повернулся.

И на мгновение Луи стало не по себе.

Не потому, что видел себя.

Потому что не видел Матье.

— Ваше величество, — сказал Бонтан.

Матье поморщился.

— Не привыкайте.

— Поздно.

Луи взял простой тёмный плащ.

Без вышивки.

Без орденов.

Без знаков.

— Куда вы? — спросил Матье.

— Жить.

— Один день?

— Для начала.

Матье смотрел.

— А если что-то случится?

Вот.

Последняя ловушка.

Луи хотел сказать:

пришлите Бонтана.

Хотел оставить инструкции.

Хотел назвать границы.

Хотел сохранить ниточку.

Он заставил себя промолчать.

— Решайте.

Матье понял.

Медленно кивнул.

— Хорошо.

Луи пошёл к двери.

— Луи.

Он остановился.

Матье впервые назвал его так в королевской одежде.

— Что?

— А если мне понравится?

Луи посмотрел.

Потом улыбнулся.

— Тогда у нас обоих будут проблемы.

Он вышел.

За дверью стоял Бонтан.

Луи протянул руку.

— Александр.

Бонтан не сразу понял.

Потом снял с пальца королевское кольцо, которое Луи оставил ему перед переодеванием.

Положил в ладонь Матье.

Не Луи.

Матье.

Луи увидел это.

И впервые за двадцать три года прошёл по коридору, не имея при себе ни одного доказательства, что он король Франции.

Никто не поклонился.

Первый слуга даже попросил его отойти с дороги.

Луи отошёл.

Потом вышел наружу.

Весенний ветер ударил в лицо.

За воротами начиналась дорога.

Грязная.

Обычная.

Свободная.

Луи вдохнул.

И пошёл.

А за его спиной другой человек остался управлять Францией.