Глава 11. Человек с лицом короля

Осень пришла в Ле-Орм незаметно.

Сначала у яблонь пожелтели отдельные листья.

Потом по утрам над полями начал лежать белый туман, скрывая дальние изгороди и нижние ветви деревьев. Влажная трава серебрилась росой. Лошади в конюшне дышали паром. На кухне чаще пахло корицей, печёными яблоками и дымом.

А потом однажды Луи проснулся от того, что по крыше шёл дождь.

Не дворцовый дождь.

В Версале дождь существовал где-то за высокими окнами, за тяжёлыми шторами, за слугами, которые закрывали ставни и приносили сухие плащи.

Здесь он барабанил прямо над головой.

Слышался в водосточных желобах.

Шуршал в листьях.

Стекал по стёклам неровными дорожками.

И ещё в доме кто-то ругался.

Громко.

— Нет!

Элоди.

— Да!

Жюльен.

— Ты не понимаешь!

— Я прекрасно понимаю!

Луи открыл глаза.

Несколько секунд лежал.

Улыбнулся.

Мадлен рядом не было.

Её сторона постели была уже холодной.

Он сел.

И только потом вспомнил, что это произошло впервые.

Постель.

Мадлен.

Ночь.

Вчера.

Улыбка исчезла.

Заменившись совершенно другим выражением.

Луи закрыл лицо ладонями.

— Господи.

Вчера вечером всё начиналось прилично.

Абсолютно.

Они ужинали.

Женевьева спорила с ним о налогах.

Элоди обвиняла Жюльена в том, что он тайком использовал её чернила для конюшенных записей.

Жюльен утверждал, что чернила не могут быть «её», если куплены на семейные деньги.

Элоди ответила, что в таком случае его сапоги тоже семейные и она завтра наденет их в деревню.

Фигаро украл кусок сыра.

Мажор не вмешивался, потому что был выше этого.

Потом все разошлись.

Мадлен осталась.

Они выпили вина у камина.

Поговорили.

Поцеловались.

Ещё раз.

А дальше Луи очень старательно пытался быть человеком, который никуда не торопится.

Почти час.

После этого Мадлен сама сказала:

— Если вы ещё раз спросите, уверена ли я, я вас ударю.

— Я просто…

— Луи.

— Хорошо.

— И перестаньте выглядеть так, будто подписываете международный договор.

— Я серьёзно отношусь к обязательствам.

— Я вижу.

— Это плохо?

Она подошла.

Взяла его за воротник.

— Ужасно.

А потом закончились разговоры.

Луи медленно выдохнул.

В памяти остались тёплая кожа.

Каштановые волосы на белой подушке.

Её тихий смех, когда он зацепился кружевом рубашки за пуговицу.

Его собственное раздражённое:

— Вот поэтому я ненавижу кружева.

И Мадлен, смеющаяся ему в плечо.

Потом уже не было смешно.

Было жарко.

Медленно.

По-настоящему.

Без чужой памяти.

Без той молодой женщины из сна.

Без прежнего Людовика.

Мадлен была другой.

И он был другим.

Она долго не позволяла ему спрятаться за привычной уверенностью. То отталкивала чуть-чуть, если он спешил, то сама притягивала ближе. Улыбалась. Смущалась. В какой-то момент прошептала:

— Вы всё-таки слишком много говорите.

— Я нервничаю.

— Король?

— Мужчина.

Она замолчала.

И поцеловала так, что говорить стало невозможно.

Луи вспомнил это.

Закрыл глаза.

Потом услышал за дверью:

— Папа!

Он подпрыгнул.

— Что?!

Элоди распахнула дверь.

Замерла.

Луи сидел в постели.

Без рубашки.

Простыня на талии.

Волосы растрёпаны.

Элоди посмотрела.

Медленно.

Слишком медленно.

Луи почувствовал ужас.

— Выйдите.

Она не двигалась.

— Элоди.

Глаза девушки расширились.

Потом она посмотрела на вторую подушку.

На смятое одеяло.

Снова на него.

— О.

Луи закрыл лицо рукой.

— Нет.

— Я ничего.

— Выйдите.

— Я только хотела спросить…

— Потом!

Элоди попятилась.

У двери остановилась.

— Мама уже внизу.

Луи убрал руку.

— Я знаю.

— Понятно.

— Элоди.

— Что?

— Ни слова.

Она улыбнулась.

Очень плохо.

— Конечно.

— Это лицо вашей бабушки.

— Какое?

— Опасное.

— Я просто рада.

— Чему?!

— Что вы наконец перестали ходить вокруг мамы кругами.

Луи уставился.

Элоди выскользнула за дверь.

Из коридора донёсся её смех.

Луи лёг обратно.

— Абсолютная власть, — пробормотал он. — Прекрасная система.

---

За завтраком никто ничего не говорил.

Это было хуже всего.

Мадлен сидела напротив.

Щёки чуть розовые.

Волосы собраны слишком аккуратно.

Луи понял: она тоже знает, что Элоди знает.

Жюльен ел яйца.

Ничего не замечал.

Фигаро лежал под столом.

Женевьева пила кофе.

Элоди улыбалась.

Луи откусил хлеб.

Молчание.

Ещё кусок.

Элоди посмотрела на мать.

Потом на отца.

Женевьева сказала:

— Не смей.

Элоди моргнула.

— Что?

— Что бы ты ни собиралась сказать.

— Я ничего.

— Именно это всегда говорит твой отец.

Луи поднял голову.

— Почему сразу я?

Женевьева посмотрела.

— Потому что вы сидите с тем же лицом.

Мадлен закрыла глаза.

Жюльен наконец насторожился.

— Каким лицом?

— Ешь, — сказала мать.

— Что происходит?

— Ничего, — ответили одновременно четыре человека.

Жюльен отложил вилку.

— Теперь точно что-то происходит.

Элоди не выдержала.

— Папа сегодня поздно проснулся.

Луи медленно положил хлеб.

— Элоди.

— Что?

— Я могу отправить вас в монастырь.

— Не можете.

— Почему?

— Потому что мама не позволит.

Мадлен уткнулась в чашку.

Женевьева сказала:

— И я.

— Спасибо, — произнёс Луи. — Очень поддерживающая семья.

Жюльен смотрел.

Потом внезапно понял.

Лицо стало совершенно бесценным.

— О.

Луи закрыл глаза.

— Господи.

Жюльен посмотрел на мать.

На отца.

Снова на мать.

— О.

— Если вы скажете это третий раз, — произнёс Луи, — я лишу вас лошади.

— Это незаконно.

— Я закон.

Женевьева сухо заметила:

— Утром особенно убедительно.

Мадлен начала смеяться.

Луи посмотрел на неё.

— И вы?

Она кивнула.

— Простите.

— Нет.

— Что нет?

— Не прощу.

— Придётся.

— Почему?

Мадлен улыбнулась.

Мягко.

Только ему.

— Потому что вы уже слишком далеко зашли.

Луи замолчал.

Тёплая волна прошла сквозь грудь.

Элоди тихо сказала:

— Фу.

Жюльен кивнул.

— Согласен.

— Оба вон, — приказал Луи.

Женевьева подняла чашку.

— Нет.

— Почему?!

— Они не доели.

Луи посмотрел на неё.

— Я управляю Францией.

— А я завтраком.

Он медленно кивнул.

— Вы опаснее Кольбера.

— Я знаю.

---

К зиме отношения перестали быть тайной для дома.

Для двора — пока оставались слухом.

Очень раздражающим слухом.

Луи ездил между Версалем и Ле-Ормом всё чаще.

Не каждый раз один.

Иногда приезжала Атенаис.

Первый её визит закончился катастрофой.

— Это и есть дом? — спросила она, выйдя из кареты.

— Да.

Атенаис оглядела невысокий фасад, мокрые от дождя стены, старые окна, виноградную лозу у крыльца.

— Маленький.

— Не начинайте.

— Я ничего.

— Ваше лицо.

— Предательское?

— Очень.

Дверь открылась.

Женевьева вышла навстречу.

Атенаис расплылась в улыбке.

Луи понял, что совершил ошибку.

— Мадам де Варенн.

— Мадам де Монтеспан.

Они обменялись реверансами.

Женевьева сказала:

— Проходите. Король уже успел пожаловаться на ваш характер.

Луи замер.

— Что?!

Атенаис посмотрела на него.

— Правда?

— Нет!

— Тогда жаль.

Женевьева улыбнулась.

— Он говорит о вас часто.

— Мадам!

— Сир?

— Это клевета.

— Вы говорили, что она способна продать воздух, если убедит покупателя, что он редкий.

Атенаис застыла.

Потом медленно повернулась к Луи.

— Вы это сказали?

— В хорошем смысле.

— Есть хороший?

— Очень хороший.

— Луи.

— Атенаис.

— Я хочу серьги.

— Нет.

— Большие.

— Нет.

— Изумруды.

— Нет.

Женевьева сказала:

— Просите землю.

Атенаис посмотрела.

— Вы мне нравитесь всё больше.

Луи уставился на обеих.

— Я ухожу.

Элоди появилась на лестнице.

— Куда?

— В конюшню.

— Почему?

— Там лошади.

— И?

— Они не торгуются.

Женевьева сказала:

— Вы плохо знаете лошадей.

Атенаис засмеялась.

Луи вышел.

Через минуту за ним пришёл Бонтан.

— Сир.

— Что?

— Они обсуждают вас.

— Знаю.

— Хотите знать что?

Луи задумался.

— Нет.

— Мудро.

— Александр.

— Да?

— Если когда-нибудь увидите, что я собираю в одной комнате Женевьеву, Атенаис и Элоди…

— Остановить?

— Оглушить.

— Кого?

— Меня.

---

Зимой Ле-Орм стал белым.

Снег лёг на крыши, старый сад, изгороди и поля.

Деревья стояли тёмными силуэтами.

Дым из труб поднимался прямо в холодное утреннее небо.

Дороги затвердели.

Лошади шли звонко.

Луи приехал вечером.

Снег начал падать снова.

Мелкий.

Тихий.

Он вошёл в дом, стряхивая белые крупинки с плеч.

И услышал:

— Тише!

Элоди.

Он замер.

— Почему?

Она появилась из гостиной.

Приложила палец к губам.

— Мама спит.

— Днём?

— Голова болит.

Луи сразу изменился.

— Сильно?

— Уже меньше.

Он снял перчатки.

— Врач?

— Не нужен.

— Откуда знаете?

— Бабушка сказала.

— Великолепно.

Женевьева появилась за спиной.

— Не надо врачей на каждую головную боль.

— Я не сказал «врачей». Одного.

— Нет.

— Мадам…

— Она переутомилась.

— Почему?

Женевьева посмотрела.

— Потому что у неё двое детей, хозяйство, деревня и король Франции.

Элоди прыснула.

Луи медленно повернулся к дочери.

— Очень смешно.

— Немного.

— Я настолько тяжёлый?

Женевьева ответила:

— Вы много едите.

— Я не об этом.

— Тогда уточняйте.

Луи покачал головой.

— Где она?

— Наверху.

Он поднялся.

Тихо.

Мадлен действительно спала.

Комната была тёплой.

Шторы прикрыты.

На столике стояла вода.

Луи сел рядом.

Коснулся лба.

Нормальный.

Она открыла глаза.

— Вы приехали.

— Да.

— Когда?

— Сейчас.

Мадлен улыбнулась.

— Снег?

— Идёт.

Она попыталась подняться.

— Лежите.

— Я не больна.

— Отлично. Тогда можете лежать здоровой.

— Луи.

— Что?

— Вы командуете.

— Немного.

— Мне?

— Нет. Головной боли.

Она улыбнулась.

Закрыла глаза.

Луи поправил одеяло.

Мадлен тихо сказала:

— Останетесь?

— Да.

— Надолго?

— До утра.

Пауза.

— Только?

Он посмотрел.

— Мне завтра в Версаль.

— Конечно.

Тихо.

Без упрёка.

И от этого хуже.

Луи почувствовал знакомое раздражение.

Не на неё.

На корону.

На расписание.

На то, что человек не может просто остаться возле женщины, когда хочет.

Он взял её руку.

— Я вернусь через три дня.

— Не обещайте.

— Почему?

— Потому что может случиться что-то государственное.

— Тогда через четыре.

Она открыла глаза.

— Вы неисправимы.

— Да.

— Хорошо.

Мадлен сжала его пальцы.

— Тогда обещайте четыре.

— Четыре.

---

Он вернулся через четыре.

Потом через пять.

Потом не смог приехать почти месяц.

Зима закончилась.

Весна пришла в Ле-Орм дождями.

И именно тогда Женевьева впервые сказала:

— Вы не можете продолжать так бесконечно.

Луи поднял голову.

Они сидели вдвоём в библиотеке.

За окном серел мокрый сад.

На стекле дрожали капли.

— Что именно?

— Жить двумя жизнями.

Он замер.

— Я не живу двумя.

Женевьева посмотрела.

Молчала.

Луи вздохнул.

— Хорошо.

— Вы приезжаете сюда и становитесь человеком.

— А в Версале?

— Королём.

— Я и здесь король.

— Нет.

— Спасибо.

— Это комплимент.

Луи откинулся.

— И что вы предлагаете?

— Ничего.

— Тогда зачем разговор?

— Потому что вы устаёте.

Он промолчал.

— Мадлен тоже.

— Я знаю.

— Дети ждут.

— Знаю.

— Вы ненавидите уезжать.

Луи посмотрел.

— Слишком много знаете.

— Вы несложный.

— Оскорбительно.

— Только для мужчины, который думает, что сложный.

Он усмехнулся.

— И всё равно я король.

— Да.

— Это не должность, с которой можно уйти.

— Я не говорила, что можно.

— Но подумали.

Женевьева смотрела.

— Иногда.

Луи перестал улыбаться.

— Опасная мысль.

— Очень.

— И невозможная.

— Возможно.

— Государство.

— Да.

— Наследование.

— Да.

— Европа.

— Да.

— Двор.

— К сожалению.

— Армия.

— Знаю.

— Тогда?

Женевьева сложила руки.

— Тогда ничего.

— Очень полезный разговор.

— Я не решаю за вас.

— Неужели?

— Иногда.

Он улыбнулся.

Она нет.

— Но однажды вы должны будете решить, что вам дороже.

Луи почувствовал холод.

— Франция или семья?

— Нет.

Женевьева покачала головой.

— Власть или жизнь.

Тишина.

За окном дождь усилился.

Луи смотрел на неё.

— Это нечестно.

— Жизнь вообще редко ведёт честные переговоры.

Он усмехнулся.

— Вот поэтому вы выигрываете.

— Не всегда.

— Часто.

— Луи.

Она редко называла его так.

— Я не хочу, чтобы вы разрушили Францию ради моей дочери.

— Я знаю.

— И не хочу, чтобы вы разрушили мою дочь ради Франции.

Он закрыл глаза.

Вот.

Точно.

Без выхода.

— Я не позволю.

— Надеюсь.

---

В тот же вечер Элоди поставила перед ним ещё одну проблему.

— Я хочу учиться.

Луи посмотрел.

— Вы учитесь.

— Не так.

— Как?

— Серьёзно.

— Опасное слово.

— Я хочу математику. Латынь. Естественные науки. Историю. Управление хозяйством.

— Всё?

— Пока.

— Пока?

— Возможно, ещё право.

Луи покивал.

— Хорошо.

Элоди моргнула.

— И всё?

— Что?

— Вы разрешаете?

— Конечно.

— Сразу?

— Да.

Она прищурилась.

— Почему?

— Потому что вы умная.

— Это подозрительно.

— Что?

— Вы не спорите.

— Хотите?

— Немного.

Луи положил перо.

— Хорошо. Вы не будете учиться.

— Почему?!

Он улыбнулся.

— Уже лучше?

— Папа!

— Прекрасно. Значит, будете.

— Вы ужасный.

— Зато вы сказали «папа» без случайности.

Элоди замерла.

Покраснела.

— Я…

— Поздно.

— Это нечестно.

— Учусь у вашей бабушки.

Она бросила в него сложенным листом.

Луи поймал.

— Насилие над монархом.

— Заслуженное.

— Я могу…

— Монастырь?

— Уже не работает.

— Именно.

Луи улыбнулся.

— Найдём вам преподавателей.

— Не придворных идиотов.

— Элоди.

— Что?

— Вы не можете называть придворных идиотами.

— Даже если они идиоты?

Луи подумал.

— В лицо — нет.

— А за спиной?

— Тихо.

Она засмеялась.

---

Жюльен хотел землю.

Не деньги.

Не титул.

Не двор.

— Землю? — переспросил Луи.

— Да.

— Какую?

— Небольшую.

— Для чего?

— Лошади.

Они стояли у конюшни.

Весна пахла мокрой корой и свежим навозом.

Фигаро носился за курицей.

Мажор лежал под стеной и презирал молодость.

— Хотите завод?

— Хочу попробовать.

— Попробовать — дорого.

— Поэтому небольшой.

— У вас нет капитала.

— Знаю.

— Хотите, чтобы дал?

Жюльен помолчал.

— В долг.

Луи улыбнулся.

— Ваша бабушка.

— Да.

— Процент?

— Нормальный.

— Ненавижу вашу семью.

Жюльен засмеялся.

— Так дадите?

— Сначала план.

— Какой?

— Расходы. Земля. Корм. Племенные линии. Риски.

— Вы серьёзно?

— Очень.

— Я думал…

— Что король просто подарит?

— Немного.

— Нет.

Жюльен улыбнулся.

— Хорошо.

— Почему радуетесь?

— Потому что вы не считаете меня ребёнком.

Луи замолчал.

Потом сказал:

— Иногда считаю.

— Мне семнадцать.

— Поэтому.

— Вам сорок один.

Луи повернулся.

— Что вы все…

Жюльен рассмеялся.

---

Прошёл ещё год.

Не быстро.

Не медленно.

Просто прошёл.

Луи исполнился сорок два.

Элоди восемнадцать.

Жюльен тоже.

Мадлен всё чаще оставалась рядом с ним, когда он приезжал.

Иногда ночевала в его комнате.

Иногда нет.

Они не пытались превратить близость в обязанность.

Это Луи особенно ценил.

Были ночи горячие.

Когда Мадлен смеялась, прижимая ладонь к его губам, чтобы дом не услышал.

Когда он целовал её плечи, шею, тонкую линию ключицы и забывал обо всём, кроме её дыхания.

Когда она шептала:

— Тише.

— Я молчу.

— Вы сейчас вообще не молчите.

— Это другое.

— Луи.

— Что?

— Тише.

И он смеялся в её кожу.

Были другие.

Когда они просто лежали.

Она читала.

Он держал её за руку.

Дождь шёл за окном.

И это было не меньше.

Иногда они ссорились.

По-настоящему.

Однажды Мадлен не разговаривала с ним полдня, потому что Луи без спроса распорядился привести врача к одной из её арендаторов.

— Она не хотела.

— Она больна.

— Это её решение.

— У неё трое детей.

— И всё равно её.

— Я пытался помочь.

— Вы приказали.

Луи замолчал.

— Да.

— Вот.

— Но врач нужен.

— Возможно.

— Тогда в чём проблема?

Мадлен посмотрела.

— Вы до сих пор думаете, что хорошая цель делает любой способ правильным.

Он разозлился.

Очень.

Потому что она попала.

— Я король.

— Я знаю.

— Иногда приходится решать.

— За Францию.

— Да.

— Но не за каждого человека.

Тишина.

Луи ушёл.

На час.

Вернулся.

— Вы правы.

Мадлен подняла глаза.

— Я знаю.

— Можно было хотя бы притвориться удивлённой.

Она улыбнулась.

— Нет.

Он подошёл.

— Я извинился.

— Нет.

— Что?

— Вы сказали, что я права.

— Это почти.

— Нет.

Луи закрыл глаза.

— Простите.

— За что?

— Вы издеваетесь.

— Немного.

— За то, что решил за неё.

Мадлен кивнула.

— Хорошо.

— Всё?

— Да.

— Идите сюда.

— Зачем?

— Мириться.

Она улыбнулась.

— Это не обязательная часть извинения.

— Для меня обязательная.

---

К сорока трём годам Луи впервые поймал себя на том, что считает не дни до заседаний.

А дни до Ле-Орма.

И это уже было не смешно.

Он сидел в Версале за длинным столом.

Кольбер говорил о поставках.

Военный министр — о границе.

Посол — о договоре.

Луи слушал.

Отвечал.

Решал.

Нормально.

Точно.

Как всегда.

А внутри шла другая мысль:

сегодня Элоди должна получить новую книгу.

Жюльен обещал показать расчёты по жеребцам.

Мадлен сказала, что расцвели первые розы.

Женевьева хочет спорить о деревенской школе.

Он хотел туда.

Не отдыхать.

Жить.

После совета Бонтан задержался.

— Сир.

— Что?

— Вы сегодня трижды спросили, который час.

Луи посмотрел.

— И?

— Ничего.

— Говорите.

— Вы хотите уехать.

— Да.

Бонтан кивнул.

— Вижу.

Луи встал.

Подошёл к окну.

Версаль сиял.

Люди мечтали попасть сюда.

Ждали приглашения годами.

Строили карьеры ради одного разговора.

Считали близость к королю высшей удачей.

А он смотрел на сады и думал о старом доме с протекавшей когда-то крышей.

— Александр.

— Сир?

— Вы когда-нибудь видели человека, который выглядел бы как я?

Тишина.

Бонтан не понял.

— В каком смысле?

— Очень похож.

— Портрет?

— Живого.

Бонтан задумался.

Луи сам не знал, зачем спросил.

Мысль пришла давно.

Сначала как безумная шутка.

Если бы существовал ещё один Людовик…

Он отбросил её.

Потом возвращалась.

Редко.

Ночами.

После разговоров с Женевьевой.

После отъездов из Ле-Орма.

Невозможность уйти упиралась в одно.

Франции нужен король.

Не символически.

Практически.

Нужен человек.

Тело.

Лицо.

Подпись.

Присутствие.

А если…

Безумие.

— Нет, — сказал Бонтан.

Луи кивнул.

— Забудьте.

Бонтан не ушёл.

— Почему спрашиваете?

— Не знаю.

— Сир.

— Александр.

— Это опасный вопрос.

Луи посмотрел.

— Знаю.

— Тогда почему?

Он долго молчал.

— Потому что я устал.

Бонтан впервые не ответил сразу.

— От чего?

— От короны.

Слова прозвучали.

В комнате стало тише.

Бонтан побледнел.

— Сир.

— Я не собираюсь ничего делать.

— Хорошо.

— Пока.

Бонтан закрыл глаза.

— Это слово мне не нравится.

— Мне тоже.

— Франция…

— Я знаю.

— Наследование…

— Знаю.

— Ваш сын…

— Знаю.

— Тогда…

Луи повернулся к окну.

— Я не хочу разрушить то, что строил.

— Тогда не разрушайте.

— И не хочу умереть в постели короля.

Бонтан молчал.

— Я уже умер один раз, Александр.

Фраза вырвалась.

Луи замер.

Чёрт.

Бонтан смотрел.

— Что?

— Образно.

— Сир…

— Не сейчас.

Долгая пауза.

Бонтан не настаивал.

Но что-то изменилось.

Навсегда.

---

Через две недели Бонтан сказал:

— Я вспомнил.

Луи оторвался от письма.

— Что?

— Человека.

— Какого?

— Похожего.

Время остановилось.

Луи медленно положил перо.

— Где?

— Несколько лет назад.

— Сколько?

— Семь или восемь.

— Где?

— В Бургундии.

— Кто?

— Не знаю.

— Александр.

— Я видел его один раз.

— Где?

— Возле школы.

Луи почувствовал, как ладони стали холодными.

— Школы?

— Да.

— Вы уверены?

— Нет.

— Прекрасно.

— Сир, вы спросили, видел ли я человека, похожего на вас. Я видел.

— Насколько?

Бонтан задумался.

— Настолько, что остановился.

Луи не дышал.

— И?

— Он был моложе.

— Насколько?

— Несколько лет.

— Волосы?

— Темнее.

— Глаза?

— Похожие.

— Рост?

— Почти ваш.

— Лицо?

Бонтан посмотрел.

— Если бы надел парик, одежду и держался иначе…

Луи встал.

— Найдите.

— Сир.

— Найдите.

— Зачем?

Тишина.

Луи посмотрел в глаза человеку, который служил ему почти всю эту жизнь.

— Пока не знаю.

Бонтан не поверил.

Конечно.

— Это может занять время.

— Берите.

— Тихо?

— Очень.

— Никто не должен знать?

Луи подумал.

— Никто.

— Даже…

— Никто.

Бонтан кивнул.

Потом вдруг спросил:

— Даже мадам де Варенн?

Луи посмотрел.

— Особенно мадам де Варенн.

— Почему?

— Потому что она догадается.

— О чём?

— Обо всём.

Бонтан усмехнулся.

— Справедливо.

---

Луи уехал в Ле-Орм на следующий день.

Не сказал ничего.

Не мог.

Слишком рано.

Мадлен встретила его в саду.

Розы действительно цвели.

Красные.

Розовые.

Белые.

Воздух был тёплым, сладким.

Пчёлы гудели над лавандой.

Мадлен стояла возле старой стены в светлом платье и обрезала увядшие цветы.

— Вы рано.

— Да.

— Случилось что-то?

Он подошёл.

— Нет.

— Врёте.

— Немного.

Она посмотрела.

Луи взял секатор.

— Дайте.

— Вы умеете?

— Нет.

— Тогда зачем?

— Хочу научиться.

Мадлен улыбнулась.

— Хорошо.

Она показала.

Луи срезал слишком низко.

— Нет.

— Что?

— Вы убили половину куста.

— Я?!

— Почти.

— Он выживет.

— Если повезёт.

— Я управляю Францией.

— Роза не знает.

— Невоспитанная.

Мадлен засмеялась.

Луи смотрел на неё.

На солнечный свет в волосах.

На тонкие пальцы.

На маленькую морщинку возле глаза, которая появилась за последние годы и почему-то нравилась ему невероятно.

— Что? — спросила она.

— Ничего.

— Опять.

Он положил секатор.

Подошёл.

Обнял.

Мадлен удивилась.

— Луи?

Он уткнулся лицом в её волосы.

— Просто так.

Она расслабилась.

Обняла в ответ.

Они стояли среди роз.

Не говорили.

Луи подумал:

если Бонтан найдёт его…

Если человек действительно существует…

Если похож достаточно…

Если согласится…

Слишком много «если».

Безумие.

Но впервые безумие имело лицо.

Пока неизвестное.

---

Женевьева догадалась через три дня.

Разумеется.

Луи сидел в саду с бумагами.

Она пришла.

Села напротив.

— Что вы задумали?

Он не поднял головы.

— Ничего.

— Значит, серьёзное.

— Почему?

— Вы слишком спокойный.

— Я всегда спокойный.

— Нет.

— Мадам…

— Луи.

Он посмотрел.

— Что?

— Вы последние три дня смотрите так, будто одновременно боитесь и надеетесь.

Луи улыбнулся.

— Поэтично.

— Не уходите.

— Куда?

— От ответа.

— Я ничего не задумал.

Женевьева смотрела.

Долго.

— Хорошо.

— Поверили?

— Нет.

— Тогда?

— Подожду.

Луи вздохнул.

— Это угроза?

— Обещание.

Он покачал головой.

— Вы невозможная женщина.

— Поэтому вы возвращаетесь.

— Я возвращаюсь не к вам.

— Конечно.

Пауза.

— В основном.

Женевьева улыбнулась.

— Вот.

---

Осенью Бонтан прислал записку.

Три строки.

«Нашёл.

Имя — Матье Делорм.

Учитель. Живёт близ Отёна.

Нужно увидеть.»

Луи прочитал.

Потом ещё раз.

Сердце ударило.

Мадлен вошла в комнату.

— Плохое письмо?

Он сложил.

— Странное.

— От кого?

— От Бонтана.

— Что случилось?

Луи посмотрел.

Хотел рассказать.

Не смог.

— Мне нужно уехать завтра.

Мадлен замерла.

— Надолго?

— Несколько дней.

Она кивнула.

Не спросила куда.

Это было хуже.

Луи подошёл.

— Я вернусь.

— Знаю.

— Вы сердитесь.

— Нет.

— Врёте.

— Немного.

Он улыбнулся.

— Учитесь.

— У вас.

Мадлен подняла глаза.

— Я просто иногда хочу знать, куда вы уезжаете.

Луи почувствовал вину.

— Скоро скажу.

— Когда?

— Когда сам пойму.

Она смотрела.

Потом кивнула.

— Хорошо.

Луи поцеловал её.

Медленно.

Долго.

Мадлен прижалась ближе.

Он почувствовал, как трудно оторваться.

— Вернитесь, — прошептала она.

— Обязательно.

---

Бургундия встретила их холодным солнцем.

Поля уже были убраны.

Виноградники стояли рядами на склонах, листья горели медью, красным и золотом.

Дорога шла между холмами.

Небо было высоким и прозрачным.

Луи ехал верхом.

Без королевской свиты.

Только Бонтан, двое доверенных людей на расстоянии.

Одежда простая.

Тёмный плащ.

Шляпа.

Никаких золочёных карет.

— Где? — спросил он.

— Деревня впереди.

— Школа?

— Да.

— Он там?

— Обычно.

— Обычно?

— Я не хотел привлекать внимание.

Луи посмотрел.

— Хорошо.

Они въехали в небольшое селение.

Каменные дома.

Дым.

Куры.

Дети.

Возле колодца женщины разговаривали.

Никто не поклонился.

Луи почти улыбнулся.

Школа стояла у церкви.

Одноэтажное здание.

Сад.

Несколько деревьев.

На дворе мальчики таскали доски.

Мужчина стоял к ним спиной.

Высокий.

Стройный.

В тёмной простой куртке.

Рукава закатаны.

Он что-то объяснял.

— Нет, Пьер. Если поставить здесь, вода снова пойдёт к стене. Смотрите на склон.

Голос.

Луи замер.

Не его.

Но близкий.

Мужчина повернулся.

И мир стал странным.

Не зеркало.

Нет.

Черты грубее.

Лицо чуть уже.

Нос немного другой.

Волосы тёмные, короткие.

Кожа загорелая.

Нет придворной мягкости.

Нет королевской осанки.

Но…

Лоб.

Глаза.

Линия рта.

Подбородок.

Рост.

Если убрать двадцать лет привычки носить корону…

Если добавить парик.

Каблуки.

Камзол.

Если научить смотреть так, чтобы люди опускали глаза…

Бонтан тихо сказал:

— Я не преувеличивал.

Луи не ответил.

Мужчина увидел их.

Подошёл.

— Господа?

Вблизи сходство било сильнее.

Матье смотрел спокойно.

Не заискивал.

— Вам нужен учитель?

Луи почти рассмеялся.

— Возможно.

— Для кого?

Луи посмотрел на Бонтана.

Потом снова на Матье.

— Для меня.

Матье поднял бровь.

— Вы поздно начали.

Луи замер.

Бонтан кашлянул.

Луи улыбнулся.

— Мне уже говорили.

— Читать умеете?

— Немного.

— Считать?

— Иногда.

— Тогда есть надежда.

Бонтан отвернулся.

Луи почувствовал, как внутри поднимается смех.

— Вы Матье Делорм?

— Да.

— Учитель?

— Иногда.

— А в остальное время?

— Мешаю людям неправильно выращивать виноград.

— Агроному?

— Нет.

— Тогда почему?

— Потому что земля не спрашивает диплом.

Луи посмотрел.

Очень внимательно.

— И воду изучаете?

— Откуда знаете?

— Слышал.

— Кто вы?

Вот.

Луи мог назвать настоящее имя.

Не мог.

— Луи.

Матье усмехнулся.

— Просто Луи?

— Пока.

— Подозрительно.

— Мне часто говорят.

— Что вам нужно?

Луи посмотрел на его лицо.

На человека, который мог оказаться самым опасным подарком судьбы.

И самой безумной возможностью.

— Поговорить.

— О чём?

— О работе.

— Я уже работаю.

— Эта лучше оплачивается.

— Тогда хуже.

Луи рассмеялся.

— Почему?

— Хорошо оплачивают либо редкое умение, либо неприятности.

Бонтан тихо сказал:

— Умный.

Матье посмотрел на него.

— Я слышу.

— Отлично, — ответил Бонтан.

Луи улыбнулся.

— Выпьете с нами?

— Где?

— Здесь.

— У меня урок через полчаса.

— После.

— Зачем?

Луи посмотрел прямо.

— Потому что, господин Делорм, возможно, вы единственный человек во Франции, которому я собираюсь предложить работу, прежде чем сам пойму, можно ли её вообще предлагать.

Матье молчал.

— Это должно насторожить?

— Очень.

— Хорошо.

Он кивнул в сторону школы.

— После урока.

Развернулся.

Пошёл к детям.

Луи смотрел ему вслед.

Бонтан сказал:

— Что теперь?

Луи медленно выдохнул.

— Теперь узнаем, насколько он похож не лицом.

— А если слишком?

— Тогда станет страшно.

— А если нет?

Луи посмотрел на школу.

На мужчину, который объяснял детям, как отводить воду от стены.

На простую одежду.

На руки, испачканные землёй.

На жизнь, в которой никто не кланялся.

— Тогда, Александр, я вернусь в Версаль.

— И?

Луи помолчал.

— И продолжу быть королём.

— Вы говорите так, будто это наказание.

Он улыбнулся.

Устало.

— Иногда корона становится тяжёлой только после того, как узнаешь, как выглядит дом.

Бонтан ничего не ответил.

А Луи смотрел на Матье Делорма и впервые позволил себе подумать то, чего ещё год назад испугался бы даже в одиночестве.

Не как уйти от власти.

А как однажды передать её так, чтобы Франция не заметила.

И, возможно, впервые за двадцать один год своего второго рождения судьба снова открыла перед Луи дверь.

Только на этот раз он собирался войти в неё сам.