Глава 10. Дом, в котором не кланяются

Через десять дней Луи вернулся в Ле-Орм.

Именно через десять.

Не через девять.

Не через восемь.

Ровно.

Это было вопросом принципа.

Бонтан молчал всю дорогу.

Луи выдержал почти час.

— Ну?

— Что, сир?

— Скажите.

— Мне нечего сказать.

— Вы хотите сказать.

— Нет.

— Александр.

Бонтан посмотрел в окно.

— Я горжусь вами.

Луи прищурился.

— За что?

— Вы выдержали десять дней.

— Это нормально.

— Разумеется.

— У меня государство.

— Огромное.

— Министры.

— Много.

— Дипломатия.

— К сожалению.

— И вообще я взрослый человек.

— Вам сорок.

Луи медленно повернул голову.

Бонтан смотрел совершенно невинно.

— Они вас испортили.

— Кто?

— Варенны.

— Сир, я служу вам почти двадцать лет.

— Тогда я.

— Возможно.

Луи снова взял бумаги.

На этот раз правильно.

— И вообще, — сказал он через минуту, — десять дней прошли быстро.

— Вы отправили в Ле-Орм три письма.

— Два.

— Три.

— Одно было Жюльену.

— Именно.

— Второе Элоди.

— Да.

— Третье Мадлен.

— Значит, каждому по одному. Это не считается.

Бонтан задумался.

— Интересная арифметика.

— Королевская.

— Тогда вопросов нет.

Луи посмотрел на него.

— Вы всё-таки хотите в далёкую страну.

— Только если там хорошие дороги.

— Наглец.

— Благодаря вашим реформам выбор становится шире.

Луи не выдержал и рассмеялся.

За окном кареты начиналось лето.

Настоящее французское лето — тёплое, густое, пахнущее сеном и пылью.

Дорога бежала между полями, уже наливавшимися золотом. Вдалеке темнели леса. На склонах лежали виноградники. Возле деревень цвели мальвы, над канавами летали белые бабочки.

Луи смотрел на страну, которую когда-то знал только по книгам.

Потом — по докладам.

Потом — по дорогам, больницам, школам, счетам, мостам.

Теперь у этой страны появился адрес.

Ле-Орм.

Странная мысль.

Опасная.

Он отложил её.

Пока.

---

Во дворе было подозрительно тихо.

Луи вышел из кареты.

Посмотрел.

Никого.

— Они забыли, что я приезжаю?

Бонтан спустился следом.

— Возможно.

— Короля Франции.

— У всех бывают дела.

Луи оскорблённо посмотрел.

В этот момент из-за дома донёсся женский крик:

— Держи его!

Потом мужской:

— Я держу!

— Ты не держишь!

— Он скользкий!

— Жюльен!

— Что?!

— Не туда!

Что-то грохнуло.

Луи посмотрел на Бонтана.

— Что происходит?

— Не знаю.

Из-за угла вылетел поросёнок.

Небольшой.

Розовый.

Грязный.

Очень быстрый.

За ним бежал Жюльен.

Без камзола.

С закатанными рукавами.

За Жюльеном — Элоди.

Босиком.

За Элоди — Мажор, который считал происходящее лучшим событием лета.

Поросёнок увидел короля.

Резко изменил направление.

Луи успел сказать:

— Нет.

Поздно.

Животное пронеслось между его ног.

Луи развернулся.

Жюльен затормозил.

Элоди тоже.

Наступила тишина.

Луи посмотрел на детей.

Они посмотрели на него.

— Добрый день, — сказал Луи.

Жюльен выпрямился.

— Сир.

Элоди прикусила губу.

— Ваше величество.

— Я очень рад, что мой приезд вызвал такой восторг.

Жюльен покраснел.

— Мы…

— Вижу.

Элоди всё-таки засмеялась.

— Простите.

— Кто это?

Луи указал на поросёнка, уже исчезавшего возле конюшни.

— Жозефина.

— Почему Жозефина бегает по двору?

Жюльен сказал:

— Сбежала.

— Это я понял.

Элоди добавила:

— Она не хочет замуж.

Луи замер.

— Что?

— Её хотели отвести к хряку.

Бонтан отвернулся.

Луи закрыл глаза.

— Я не хочу этого знать.

— Вы спросили.

— Ошибка.

Жюльен засмеялся.

Из-за дома появилась Мадлен.

На щеке у неё была полоска муки.

В руке — деревянная ложка.

— Вы приехали.

Луи посмотрел.

И совершенно забыл про Жозефину.

Солнце падало на каштановые волосы. Платье светлое, домашнее, рукава закатаны до локтей.

Мука на щеке.

Господи.

Он прожил при дворе почти двадцать лет.

Видел женщин, на подготовку которых к одному вечеру уходило больше денег, чем иной деревне на год.

А его сейчас совершенно обезоружила мука.

— Приехал, — сказал он.

Мадлен улыбнулась.

— Ровно через десять дней.

— Я человек слова.

Элоди тихо сказала Жюльену:

— Бонтан выиграл.

Луи повернулся.

— Что?

Оба сделали невинные лица.

— Ничего.

— Что выиграл Бонтан?

Бонтан внезапно заинтересовался колесом кареты.

— Александр.

— Сир?

— Что вы выиграли?

— Не знаю.

Элоди сказала:

— Экю.

Луи уставился.

— Вы делали ставки?

Жюльен начал смеяться.

— На что?

Никто не ответил.

Луи медленно посмотрел на каждого.

— На день моего приезда?

Элоди не выдержала.

— Да.

— Кто участвовал?

— Мы.

— Кто «мы»?

— Я, Жюльен, господин Бонтан…

— Александр!

— Сир.

— Вы ставили против меня?!

— На вас.

— Это хуже!

Мадлен уже смеялась.

— А мама? — спросил Луи.

Элоди замолчала.

Луи понял.

— Женевьева тоже?!

Из окна второго этажа донёсся голос:

— Я ставила на девятый!

Луи поднял голову.

Женевьева стояла у окна.

— Мадам!

— Сир!

— Я ещё даже не вошёл!

— А уже развлекаете дом!

Мадлен вытерла слезу.

Луи посмотрел на Бонтана.

— Сколько?

— Что?

— Сколько вы выиграли?

— Четыре экю.

— Верните.

— Почему?

— Коррупция.

— Какая?

— Не придумал.

— Тогда оставлю.

Луи покачал головой.

— Прекрасно. Абсолютный монарх превратился в предмет семейного тотализатора.

Элоди улыбнулась.

— Добро пожаловать.

И Луи вдруг перестал возмущаться.

Добро пожаловать.

Он посмотрел на неё.

Девушка уже убежала ловить Жозефину.

Не заметила, что сказала.

А он заметил.

---

Поросёнка поймал король.

Случайно.

Он совершенно не собирался.

Просто Жозефина выскочила из конюшни, увидела Луи и почему-то решила, что между его ногами безопасно.

Луи схватил её.

Жозефина завизжала.

Громко.

Так, будто монархия решила лично её казнить.

— Господи!

Луи прижал животное.

— Что ты орёшь?!

Жозефина орала.

Мажор лаял.

Элоди хохотала.

Жюльен согнулся пополам.

Мадлен стояла у стены и не могла говорить.

Женевьева вышла на крыльцо.

Посмотрела.

— Наконец-то вы занялись сельским хозяйством.

Луи, в дорогом дорожном камзоле, с розовым поросёнком на руках, медленно поднял глаза.

— Я вас ненавижу.

— Не льстите себе.

— Заберите её!

— Жозефину?

— Да!

— Вы неплохо смотритесь.

Элоди уже плакала от смеха.

Луи посмотрел на дочь.

— Вы могли бы помочь отцу.

Слово вылетело само.

Все замерли.

Даже Жозефина на секунду перестала визжать.

Луи почувствовал, как сердце провалилось.

Элоди смотрела.

Он не должен был.

Она разрешила иногда говорить, что он её отец.

Но сама ещё не называла его так.

— Простите, — тихо сказал Луи.

Элоди моргнула.

— За что?

— Я…

Она подошла.

Забрала Жозефину.

— Вы действительно неплохо смотрелись.

И ушла.

Луи остался.

Жюльен улыбнулся.

— Кажется, вас простили.

— Замолчите.

— Да, сир.

— И не улыбайтесь.

— Не могу.

Мадлен подошла ближе.

— Всё хорошо.

Луи посмотрел.

— Я не хочу давить.

— Знаю.

— Она…

— Знает.

Мадлен взяла платок.

И вдруг вытерла грязь с его щеки.

Луи замер.

Пальцы были близко.

Слишком.

Она тоже замерла.

Их глаза встретились.

— Вы испачкались, — тихо сказала она.

— Поросёнок.

— Разумеется.

— Я обычно выгляжу достойнее.

— Не уверена.

— Мадлен.

Она улыбнулась.

Ушла.

Луи остался посреди двора.

Бонтан тихо сказал:

— Сорок лет.

Луи не оборачиваясь поднял палец.

— Ещё слово — и вы никогда не увидите свои четыре экю.

---

К вечеру началась гроза.

Она пришла издалека.

Сначала небо над полями стало тяжёлым, синевато-серым. Потом ветер перевернул листья яблонь светлой изнанкой. Птицы исчезли.

Воздух пах дождём.

Луи стоял у открытого окна библиотеки.

Первый гром прокатился над лесом.

Он любил грозы.

Клер тоже любила.

Она открывала окно даже зимой, если слышала гром.

«Пахнет жизнью», — говорила она.

Луи закрыл глаза.

Столько лет.

Он всё ещё помнил голос.

Но боль стала другой.

Не нож.

Тёплая грусть.

Благодарность.

За то, что была.

— О чём думаете?

Мадлен.

Он открыл глаза.

Она вошла с лампой.

— О женщине.

Мадлен остановилась.

Луи понял, как прозвучало.

— Моей жене.

— Жен…

Он замер.

Чёрт.

— Была женщина, — сказал он осторожнее. — Очень давно.

Мадлен смотрела.

Он уже слишком много сказал.

Но ложь вдруг стала невыносимой.

— Вы её любили?

— Да.

Просто.

Мадлен поставила лампу.

— Я не знала.

— Никто не знает.

— Атенаис?

— Нет.

— Бонтан?

Луи помолчал.

— Немного.

За окном сверкнуло.

Дождь ударил по крыше.

Сначала отдельными каплями.

Потом сплошной стеной.

Мадлен подошла к окну.

— Она умерла?

— Да.

— Давно?

— Очень.

Для этого тела — никогда.

Для него — годы.

— Простите.

— Не надо.

Они стояли рядом.

В саду гнулись деревья.

Вода бежала по стеклу.

Мир за окном стал серым и зелёным.

— Вы были счастливы? — спросила Мадлен.

Луи улыбнулся.

— Да.

— С ней?

— Очень.

— Тогда хорошо.

Он повернулся.

— Почему?

Мадлен смотрела на дождь.

— Потому что иногда мне казалось, что вы вообще не умеете любить.

Тихо.

Без злости.

Луи почувствовал.

Не упрёк.

Старая рана.

— Тогда?

— Тогда.

— Возможно, не умел.

Она посмотрела.

— А теперь?

Он не ответил.

Не потому что не знал.

Потому что начал подозревать.

И это было слишком рано.

Мадлен первой отвела взгляд.

— Жюльен сказал, вы хотите посмотреть крышу конюшни.

— Да.

— Во время грозы?

— Нет.

— Хорошо.

— Я не идиот.

Она подняла бровь.

— Раньше…

— Даже не начинайте.

Мадлен засмеялась.

Гром ударил ближе.

Свет лампы дрогнул.

Она вздрогнула.

Совсем чуть-чуть.

Луи заметил.

— Боитесь?

— Нет.

Следующий гром.

Мадлен снова вздрогнула.

— Конечно.

— Не люблю резкий звук.

— Это называется «боюсь грозы».

— Я не боюсь.

— Хорошо.

Молния осветила комнату.

Мадлен неожиданно схватила Луи за руку.

Они оба посмотрели вниз.

На её пальцы.

Она сразу хотела отпустить.

Луи перевернул ладонь.

Не удержал.

Просто коснулся пальцев.

Мадлен не отняла руку.

Дождь шумел.

Гром отдалялся.

Луи чувствовал её кожу.

Тёплую.

Мягкую.

И память не вмешивалась.

Вот что было странно.

Не было комнаты из сна.

Не было молодой Мадлен.

Не было чужого поцелуя.

Только эта женщина.

Тридцати с лишним лет.

Мать двоих почти взрослых детей.

Смешливая.

Осторожная.

Упрямая.

Настоящая.

Луи медленно провёл большим пальцем по её пальцам.

Мадлен подняла глаза.

Дыхание изменилось.

Он видел.

Чувствовал.

Шаг.

Всего один.

Он мог.

Хотел.

Очень.

Мадлен не отступила.

Между ними осталось несколько сантиметров.

Луи видел маленькие золотистые точки в серо-зелёных глазах.

Едва заметные веснушки.

Тонкую пульсацию на шее.

Её губы приоткрылись.

Он наклонился.

Остановился.

— Можно?

Мадлен замерла.

И что-то в её лице сломалось.

Не плохо.

Наоборот.

Она закрыла глаза.

— Раньше вы не спрашивали.

Луи почувствовал, как желание смешалось с болью.

— Сейчас спрашиваю.

Она открыла глаза.

Долгая секунда.

— Нет.

Луи сразу отступил.

— Хорошо.

Мадлен смотрела.

Он отпустил её руку.

Не обиделся.

Не спросил почему.

Не попытался убедить.

Просто подошёл к окну.

— Дождь, кажется, слабее.

Мадлен молчала.

Луи чувствовал её взгляд.

— Луи.

Он повернулся.

— Да?

— Спасибо.

— За что?

Она чуть улыбнулась.

— За «хорошо».

Он понял.

Кивнул.

И больше ничего.

Но ночью долго не мог уснуть.

Потому что её «нет» почему-то оказалось ближе к настоящей близости, чем сотни «да», которые когда-то получал король.

---

Утром крыша конюшни текла.

Жюльен был счастлив.

— Почему вы радуетесь? — спросил Луи.

— Я говорил.

— Что?

— Что надо менять черепицу.

— Это повод для счастья?

— Когда ты прав — да.

Луи посмотрел на дыру.

Ночная гроза оставила после себя вымытое голубое небо. Капли висели на траве. С крыши ещё стекала вода. Во дворе пахло мокрым деревом, землёй и навозом.

— Сколько?

Жюльен назвал сумму.

Луи повернулся.

— Что?

— Я узнавал.

— У кого?

— У мастера.

— Вас обманывают.

— Почему?

— Потому что вы дворянин.

— А вы откуда знаете?

Луи посмотрел.

— Потому что я король. Меня пытаются обманывать дороже.

Жюльен засмеялся.

— Значит?

— Позовём трёх мастеров.

— Зачем?

— Пусть каждый даст цену.

— И выберем дешёвого?

— Нет.

— Почему?

— Потому что самый дешёвый иногда самый дорогой.

Жюльен задумался.

— Это как с лошадьми?

— Именно.

— А бабушка говорит то же.

— Ваша бабушка пугающе умная.

— Я слышу!

Голос из окна.

Луи поднял голову.

— Я знаю!

— Тогда говорите громче!

— Куда уж громче?!

Жюльен смеялся.

---

Через час Женевьева разложила перед Луи счета.

— Нет.

Он посмотрел.

— Что «нет»?

— Вы не оплатите крышу.

— Почему?

— Потому что это наша крыша.

— Она течёт.

— Я заметила.

— У вас сейчас не хватает денег на полную замену.

Женевьева прищурилась.

— Кто вам сказал?

Луи посмотрел на счета.

— Вы.

— Я ничего…

— Вот.

Он показал.

— Урожай прошлого года хуже. Расходы на лечение арендаторов выше. Вы отложили ремонт западной стены. Продали двух лошадей. Значит, денег мало.

Женевьева смотрела.

— Вы читаете чужие счета?

— Профессиональная деформация.

— Короли читают счета?

— Этот — да.

— Невоспитанно.

— Они лежали передо мной.

— Я принесла их показать стоимость ремонта.

— Показали больше.

Она забрала листы.

— И всё равно нет.

— Почему?

— Потому что я не хочу зависеть от вас.

— Из-за денег на крышу?

— Зависимость редко начинается с дворца.

Луи замолчал.

Хороший удар.

— Справедливо.

Женевьева явно приготовилась спорить.

Остановилась.

— И всё?

— Нет.

— Я знала.

— Я дам заём.

— Нет.

— Подождите.

— Нет.

— Мадам.

— Сир.

— Без процентов.

— Тогда это подарок.

— С процентами.

— Какими?

— Символическими.

— Нет.

— Почему?!

— Потому что вы намеренно сделаете их слишком низкими.

Луи уставился.

— Вы невыносимы.

— Мне говорили.

— Хорошо. Обычный процент.

— Какой?

Они начали торговаться.

Через двадцать минут в комнату вошёл Бонтан.

Остановился.

На столе лежали бумаги.

Женевьева считала.

Луи доказывал.

— Что происходит?

— Мадам де Варенн грабит короля.

— Его величество пытается купить мою крышу.

— Я даю заём!

— Под неприлично низкий процент.

Бонтан подумал.

— Кто побеждает?

Оба одновременно сказали:

— Я.

Бонтан кивнул.

— Понятно.

И вышел.

---

В итоге Женевьева взяла заём.

Под процент.

Нормальный.

С письменной распиской.

Луи настоял на одном условии.

— Каком?

— Я выбираю мастера вместе с Жюльеном.

— Почему?

— Потому что хочу.

— Это не деловой аргумент.

— Я король. Иногда мне можно.

Она вздохнула.

— Хорошо.

Луи улыбнулся.

— Победа.

— Не обольщайтесь.

— Поздно.

— Вы дали деньги и получили дополнительную работу.

Луи замер.

Женевьева улыбнулась.

— Поздравляю.

Он закрыл глаза.

— Я вас когда-нибудь переиграю.

— Возможно.

— Когда?

— Вам сорок. Времени не так много.

Луи открыл глаза.

— Вы тоже?!

Она рассмеялась.

---

Элоди обнаружила королевскую почту.

Это было неизбежно.

Луи сидел в библиотеке, отвечая на бумаги, которые Бонтан привёз из Версаля.

Элоди вошла.

Посмотрела на стопку.

— Это всё вам?

— Да.

— Каждый день?

— Почти.

— Ужас.

— Наконец-то сочувствие.

Она взяла один лист.

— Можно?

— Нет.

Положила.

— Почему?

— Государственная тайна.

— Там написано про налоги.

— Именно.

— Налоги — тайна?

— Иногда я бы хотел.

Элоди села напротив.

— Вы всё это читаете?

— Стараюсь.

— А министры?

— Тоже.

— Тогда зачем вы?

Луи замер.

— Что?

— Если они читают.

— Потому что решения мои.

— Все?

— Важные.

— Почему?

— Потому что я король.

— Это плохой ответ.

Луи посмотрел.

Она улыбнулась.

— Хорошо.

Он отложил перо.

— Потому что если отдавать решения полностью, однажды обнаружишь, что государством управляют люди, которых ты не выбирал.

— Но вы их выбираете.

— Да.

— Тогда доверяйте.

— Доверяю.

— Но проверяете.

— Обязательно.

Элоди подумала.

— Бабушка делает так же.

— С чем?

— Со мной.

Луи рассмеялся.

— Значит, она тоже абсолютный монарх.

— Хуже.

— Не сомневаюсь.

Элоди посмотрела на бумаги.

— Можно помогать?

Луи хотел автоматически сказать нет.

Остановился.

— С чем?

— Не знаю.

Он выбрал безопасный отчёт.

О школах.

— Прочитайте.

Она взяла.

Через десять минут нахмурилась.

— Здесь странно.

Луи поднял голову.

— Что?

— В одном месте написано, что школу посещают тридцать два ребёнка.

— Да.

— А дальше расход бумаги рассчитан на двадцать четыре.

Луи замер.

Взял лист.

Посмотрел.

Потом ещё раз.

— Александр!

Бонтан появился в дверях.

— Сир?

— Найдите, кто составлял этот отчёт.

Элоди моргнула.

— Я что-то сделала?

Луи посмотрел на неё.

— Возможно, поймали человека на вранье.

Глаза загорелись.

— Правда?

— Или на плохой арифметике.

— Это хуже.

— Согласен.

Бонтан посмотрел на Элоди.

Потом на Луи.

— Опасно.

— Что?

— Их теперь двое.

Луи улыбнулся.

— Да.

И почувствовал гордость.

Нелепую.

Огромную.

---

Вечером Жюльен притащил в дом щенка.

Маленького.

Чёрного.

Грязного.

Женевьева сказала:

— Нет.

Жюльен:

— Он один.

— Нет.

— Его мать погибла.

— Нет.

Элоди:

— Он будет маленьким.

Женевьева посмотрела на лапы щенка.

— Ложь.

Мадлен:

— Мама…

— Нет.

Луи молчал.

Очень разумно.

Щенок увидел его.

Подошёл.

Сел на королевский сапог.

Женевьева медленно повернулась.

— Даже не думайте.

Луи поднял руки.

— Я ничего.

Щенок положил голову ему на ногу.

Луи посмотрел вниз.

Гастон.

Не внешне.

Совсем.

Просто маленькое живое существо, которое почему-то решило довериться.

— Нет, — повторила Женевьева.

Луи присел.

Щенок лизнул его руку.

— Мы пропали, — сказала Мадлен.

— Почему «мы»? — спросила Женевьева.

— Потому что вы тоже смотрите.

— Я не смотрю.

— Смотрите.

— Нет.

Элоди улыбнулась.

— Бабушка, он останется.

— Нет.

Через два часа щенок спал возле кресла Женевьевы.

Луи прошёл мимо.

Остановился.

Посмотрел.

Женевьева читала.

— Ни слова.

— Я ничего.

— Ваше лицо.

— Оно предательское?

— Очень.

Луи улыбнулся.

— Как назовём?

— Мы не…

Щенок перевернулся во сне.

Женевьева посмотрела.

Вздохнула.

— Фигаро.

— Почему?

— Потому что везде лезет.

Луи задумался.

— Хорошо.

— И это не моя собака.

— Конечно.

— Жюльена.

— Разумеется.

Фигаро проснулся.

Поднялся.

Подошёл к Женевьеве.

Положил морду ей на колени.

Она автоматически погладила.

Луи отвернулся.

— Уходите.

— Уже.

— Сир.

— Да?

— Если расскажете…

— Никому.

— Особенно Бонтану.

— Конечно.

Луи вышел.

Бонтан стоял за дверью.

Они посмотрели друг на друга.

— Видели?

— Да.

— Молчим.

— До смерти.

---

Луи прожил в Ле-Орме четыре дня.

На пятый утром получил срочную депешу.

Испания.

Дипломатическая проблема.

Ничего катастрофического.

Но требовало его присутствия.

Он сидел за завтраком.

Прочитал.

И впервые за много лет почувствовал не привычное:

надо ехать.

А:

не хочу.

Это было ново.

И неприятно.

— Плохое? — спросила Мадлен.

— Нет.

Он сложил письмо.

— Но надо возвращаться.

Элоди перестала есть.

Жюльен нахмурился.

Женевьева продолжила спокойно намазывать масло на хлеб.

— Когда? — спросила Мадлен.

— Сейчас.

Тишина.

Луи ненавидел её.

— Я вернусь.

Элоди посмотрела.

— Когда?

— Не знаю.

Он увидел.

То самое.

Сразу исправился:

— Но напишу завтра.

Она кивнула.

— Хорошо.

Луи встал.

Жюльен тоже.

— Я провожу.

— Не надо.

— Хочу.

Элоди поднялась.

— Я тоже.

Мадлен сказала:

— Идите.

Женевьева осталась сидеть.

Луи посмотрел.

— Вы не проводите?

— Нет.

— Почему?

— Вы вернётесь.

Он замер.

Женевьева отпила чай.

— Или я ошибаюсь?

Луи улыбнулся.

— Нет.

— Тогда зачем прощаться?

Вот.

Просто.

Луи кивнул.

— До встречи, мадам.

— До встречи, сир.

---

В Версале его встретили пять министров.

Три посла.

Две жалобы.

Одна интрига.

Атенаис.

И Кольбер.

Последнее было самым опасным.

— Сир.

— Кольбер.

— Где вы были?

Луи снял перчатки.

— В провинции.

Атенаис, сидевшая у окна, сказала:

— Он был дома.

Луи остановился.

Кольбер посмотрел на неё.

Потом на короля.

— Дома?

— Не слушайте.

Атенаис улыбнулась.

— Почему?

— Потому что вы вредная.

— Вы уехали на пять дней.

— Четыре.

— Пять.

— Четыре с половиной.

— Домой.

— В Ле-Орм.

— Именно.

Кольбер осторожно спросил:

— Сир, мы обсуждаем государственные дела?

— Да.

Атенаис:

— Нет.

Луи:

— Да!

Она встала.

Подошла.

Поправила ему воротник.

— У вас сено.

Луи замер.

Кольбер посмотрел на воротник.

Луи снял травинку.

Чёрт.

Атенаис улыбалась.

— Не говорите.

— Не буду.

— Никому.

— Конечно.

— Атенаис.

— Луи.

— Уходите.

— С удовольствием.

Она дошла до двери.

Обернулась.

— Как Мадлен?

Кольбер опустил глаза в бумаги.

Луи закрыл лицо ладонью.

— Вон.

Атенаис ушла смеясь.

Кольбер молчал.

Луи опустил руки.

— Жан-Батист.

— Сир.

— Ни слова.

— Я ничего не слышал.

— За это я вас и ценю.

— Благодарю.

Пауза.

— Сено действительно было.

— Кольбер!

---

Франция заняла его на двенадцать дней.

Двенадцать.

Не десять.

Луи писал.

Элоди отвечала.

Жюльен тоже.

Мадлен — реже.

Женевьева один раз прислала расчёт по крыше и приписала:

«Ваш мастер дороже моего».

Луи написал:

«Но мой даёт гарантию».

Ответ:

«Посмотрим через зиму».

Он засмеялся прямо на совете.

Министры решили, что король сошёл с ума.

На тринадцатый день Луи снова поехал в Ле-Орм.

---

Лето медленно катилось к осени.

Дни становились мягче.

Утром над полями лежал туман.

В садах тяжелели яблоки.

Виноград начинал темнеть.

Луи приезжал.

Уезжал.

Возвращался.

Не каждый раз происходило что-то важное.

И именно это оказалось самым важным.

Однажды они просто ужинали.

Жюльен рассказывал ужасно длинную историю о жеребёнке.

Элоди спорила с бабушкой о книге.

Мадлен штопала что-то у окна.

Фигаро грыз ножку стула.

Мажор наблюдал с философским презрением.

Луи сидел.

Слушал.

И вдруг понял, что уже десять минут никто не обращает на него внимания.

Никто.

Король Франции находился в комнате.

И был совершенно неинтересен.

Он почувствовал невероятное счастье.

— Почему вы улыбаетесь? — спросила Мадлен.

Все посмотрели.

— Вы испортили.

— Что?

— Ничего.

Женевьева сказала:

— Он опять странный.

Элоди кивнула.

— Мы привыкли.

Жюльен продолжил рассказ.

И снова перестали обращать внимание.

Луи сидел.

Улыбался.

---

Позже он вышел в сад.

Осень уже чувствовалась в воздухе.

Не холодом.

Запахом.

Сухими листьями.

Спелыми яблоками.

Дымом.

Небо было глубоким, тёмно-синим.

Звёзды яркие.

Луи услышал шаги.

Мадлен.

— Не спится?

— Нет.

Она встала рядом.

— Мне тоже.

Тишина была хорошей.

Луи больше не боялся её рядом.

— Крыша готова, — сказала Мадлен.

— Знаю.

— Мама проверила.

— Конечно.

— Три раза.

— Конечно.

— Ваш мастер выдержал.

— Сильный человек.

Она улыбнулась.

Луи посмотрел на её профиль.

— Мадлен.

— Да?

— О том вечере.

Она замерла.

Гроза.

«Можно?»

«Нет».

— Вам не нужно…

— Мне нужно сказать.

Луи ждал.

— Я отказала не потому, что не хотела.

Он почувствовал, как сердце ударило сильнее.

Мадлен смотрела в сад.

— Тогда почему?

— Потому что хотела.

Луи молчал.

— Слишком.

Она повернулась.

— И испугалась.

— Меня?

— Себя.

Луи сделал шаг ближе.

Остановился.

— Сейчас?

Мадлен улыбнулась.

Нервно.

— Вы опять спрашиваете.

— Привыкайте.

Она тихо рассмеялась.

— Не знаю.

— Хорошо.

— Вас это не раздражает?

— Очень.

Мадлен удивлённо посмотрела.

Луи улыбнулся.

— Я же человек.

Она рассмеялась.

— И?

— Но я переживу.

— Самоуверенный.

— Король.

— Вот теперь узнаю.

Они стояли близко.

Очень.

Луи чувствовал тепло её тела.

Хотел поцеловать.

Но не двигался.

Мадлен смотрела на него.

Потом сама подняла руку.

Коснулась его щеки.

Луи замер.

Пальцы скользнули к виску.

Туда, где уже появлялась первая седина.

— Сорок, — прошептала она.

Луи закрыл глаза.

— Я сейчас уйду.

Мадлен засмеялась.

И поцеловала его.

Сама.

Легко.

Коротко.

Просто коснулась губ.

Но Луи почувствовал так, будто под ногами исчезла земля.

Она отступила.

Он не дал.

Не схватил.

Только поймал её руку.

— Это всё?

Мадлен покраснела.

— Луи.

— Я уточняю.

— Наглый.

— Мне сорок. Времени мало.

Она засмеялась прямо ему в губы.

И поцеловала снова.

На этот раз медленнее.

Луи поднял руку к её лицу.

Остановился.

Мадлен сама прижалась щекой к ладони.

Разрешение.

Он коснулся.

Провёл пальцами по волосам.

По шее.

Притянул ближе.

Поцелуй стал глубже.

Теплее.

Не сон.

Не память.

Не молодой король.

Он.

Она.

Сейчас.

Мадлен положила руки ему на грудь.

Потом обняла за шею.

Луи почувствовал её дыхание.

Запах волос.

Тёплое тело.

Его собственное желание поднялось резко, почти болезненно.

Он отстранился первым.

Мадлен открыла глаза.

— Что?

Луи тяжело дышал.

— Если продолжим, я перестану быть очень воспитанным человеком.

Она покраснела ещё сильнее.

— Вы были воспитанным?

— Последние несколько месяцев стараюсь.

Мадлен засмеялась.

Прижалась лбом к его груди.

Луи обнял.

Просто.

Без спешки.

Она стояла в его руках.

И это оказалось ещё опаснее поцелуя.

— Луи.

— Мм?

— Я всё ещё не знаю, что это.

— Я тоже.

— У вас есть Атенаис.

— Нет.

Мадлен подняла голову.

— В смысле?

— Есть Атенаис. Но не так.

— Двор считает иначе.

— Двор считает много глупостей.

— Она знает?

— О вас?

— Да.

— К сожалению.

Мадлен прищурилась.

— Почему к сожалению?

— Потому что теперь она будет невыносима.

— Она и так…

Мадлен замолчала.

Луи улыбнулся.

— Продолжайте.

— Нет.

— Пожалуйста.

— Я сказала лишнее.

— Вы хотели сказать, что она и так невыносима?

Мадлен спрятала улыбку.

— Возможно.

— Я ей передам.

— Луи!

— Шучу.

Она ударила его ладонью в грудь.

— Ужасный человек.

— Вы только что дважды его поцеловали.

— Ошибка.

— Поздно.

Он наклонился.

Коснулся губами её лба.

— Не торопимся.

Мадлен посмотрела.

— Правда?

— Правда.

— Даже если…

— Даже.

Она улыбнулась.

И Луи понял:

вот теперь он действительно влюбляется.

Не в девушку из памяти.

Не в прошлое.

В неё.

---

Утром всё было прекрасно.

До завтрака.

Луи вошёл в столовую.

Элоди сидела за столом.

Посмотрела на него.

Потом на Мадлен, вошедшую следом.

Потом снова на Луи.

Молчала.

Луи сел.

— Доброе утро.

— Доброе.

Жюльен ел хлеб.

Женевьева пила чай.

Мадлен села.

Элоди продолжала смотреть.

Луи выдержал минуту.

— Что?

— Ничего.

— Не начинайте.

— Я ничего.

— Ваше лицо.

Женевьева тихо сказала:

— Предательское.

Луи повернулся.

— Вы тоже?!

Она отпила чай.

— Я ничего.

Мадлен покраснела.

Элоди увидела.

Глаза расширились.

— О.

Луи закрыл глаза.

— Нет.

— Что «нет»?

— Что бы вы сейчас ни подумали.

— Я ничего не подумала.

— Ложь.

Жюльен наконец поднял голову.

— Что происходит?

— Ничего, — одновременно сказали Луи и Мадлен.

Женевьева поставила чашку.

— Прекрасно.

Жюльен посмотрел на сестру.

— Что?

Элоди наклонилась и прошептала.

Жюльен посмотрел на Луи.

Потом на мать.

— О.

Луи встал.

— Я ухожу.

Элоди засмеялась.

— Куда?

— Управлять Францией. Там меня уважают.

Женевьева сказала:

— Кольбер бы поспорил.

Луи остановился.

— Вы даже Кольбера не знаете.

— Много слышала.

— От кого?

— От вас.

Луи подумал.

— Чёрт.

— Сир, — сказала Мадлен, смеясь.

— Что?

— Дети.

— Им семнадцать.

Элоди сказала:

— Мы знаем это слово.

Луи закрыл лицо ладонью.

— Я точно уезжаю.

И тут Элоди произнесла:

— Папа.

Тихо.

Просто.

Одно слово.

Луи замер.

Руки медленно опустились.

Никто не смеялся.

Элоди сама выглядела испуганной.

Будто слово вырвалось раньше, чем она решила.

Луи смотрел на неё.

Не мог вдохнуть.

— Что? — спросила она, уже защищаясь.

Он покачал головой.

— Ничего.

Голос подвёл.

Элоди отвела глаза.

— Я случайно.

Луи кивнул.

— Хорошо.

— Я не…

— Элоди.

Она посмотрела.

Луи улыбнулся.

Не широко.

Потому что если широко — он, возможно, вообще потеряет остатки достоинства.

— Можно случайно.

Девушка сглотнула.

Кивнула.

Жюльен смотрел в тарелку.

Мадлен вытирала глаза.

Женевьева изучала окно с необычайным интересом.

Луи сел обратно.

Взял чашку.

Рука слегка дрожала.

Элоди заметила.

Конечно.

Она всё замечала.

Но ничего не сказала.

Через минуту Жюльен спросил:

— Так вы всё-таки сегодня уезжаете?

Луи посмотрел.

— Нет.

— Почему?

Он сделал глоток.

— Передумал.

Элоди улыбнулась в чашку.

И Луи впервые за обе свои жизни понял, что существует место, где его власть ничего не значит.

Где ему не кланялись вовремя.

Где его заставляли платить нормальный процент.

Где ставили деньги на день его приезда.

Где мать его детей могла сказать ему «нет».

Где будущая тёща выигрывала переговоры.

Где сын спорил с ним о лошадях.

Где дочь могла одним словом сделать то, чего не смогли армии, дворцы, золото и двадцать лет абсолютной власти.

Лишить Короля-Солнце дара речи.

И, возможно, именно поэтому впервые в жизни Людовика XIV здесь был дом.