К первому июня Батина фанерка с очерёдностью вылетов пришла в полную негодность. За май её стирали столько раз, что в двух местах мел уже не чертил, и последние фамилии вписывались уже боком, поверх серых разводов. Новую Заболотный обещал выпилить, как только попадётся подходящий ящик.

Итоги мая нам зачитали после завтрака, без построения. Батя сел на снарядный ящик у штабной землянки, раскрыл блокнот и назвал, сколько полк потерял за месяц машин и сколько лётчиков. Потом назвал число вылетов — сперва по бумаге, а следом от себя, будто проверял, не напутали ли в штабе.

‐ Шестнадцать машин, исправных одиннадцать. К субботе обещают ввести в строй ещё три, — он захлопнул блокнот. — Обещают, я подчёркиваю.

Спиридонычу привезли котёл взамен пробитого, и он с ним воевал третий день. Котёл был чужой, от кухни другого образца, шире прежнего пальца на два, и в гнездо не садился. Повар ходил вокруг и высказывался так, что Гуреев дважды попросил не выражаться при девчатах. Кончилось тем, что Пахомыч срубил зубилом мешавший уголок, а Спиридоныч ещё неделю жаловался, что каша пригорает по краю, и что это вообще не котёл, а таз для белья.

Зимина в тот же день поставили к Захарычу. Тот оглядел его сверху донизу и поинтересовался при всех, умеет ли он молчать в воздухе, потому что летать-то нынче все умеют. Аркаша полдня ходил за ним следом, спрашивал про интервал на развороте и получал в ответ одно и то же: держись, где велено, а понимать будешь потом.

Переломного момента я ждал вместе со всеми. С двадцать шестого мая били в одно и то же место, и явно не просто так. Голубая линия стояла.

Второго нас подняли в четыре, и Батя перед вылетом отвёл меня в сторону от строя.

‐ Ситников у тебя летает второй месяц. Всё сзади да сзади держишь.

‐ Так на то он и ведомый.

‐ Он у тебя хоть раз в атаку ходил? — Батя смотрел мимо меня, на капониры. — Чтоб ты его прикрывал, а не он тебя.

Я начал вспоминать и не вспомнил.

‐ Заправщик в мае.

‐ Заправщик на земле стоял, никуда не летел. Пусти его вперёд. Один раз, на спокойном, и смотри сам.

Ходили восьмёркой на Киевское. Внизу — Голубь с Плужниковым и мы с Артёмом; сверху с превышением восемьсот Кузьмин с Барабашом и Пётр с Гавриловым. «Ольха» навела нас ещё на подходе до передка: с юго-запада шли бомбардировщики под прикрытием.

Дальше всё завязалось за полминуты. Косяк развалился раньше, чем мы до него дошли, потому что сверху уже работала третья эскадрилья, и вниз посыпались все разом. Я поймал одного на выходе из пикирования, довернул, подпустил и дал с полутора сотен. У него оторвало кусок правой плоскости вместе с элероном, машину закрутило.

А когда огляделся, Артёма сзади не было. Он не отставал никогда. Я развернулся с креном под девяносто, сжёг на этом всю скорость и увидел внизу и левее два дыма и три или четыре машины, расходящиеся в стороны. Пока довернул, не стало и их. Только что тут было не развернуться, а теперь — синева, сносимый вправо дым, внизу камыш, и больше ничего.

‐ Второй, я пятый. Ответь.

В наушниках трещало и кто-то кричал про пару справа сверху, так что народу вокруг хватало. Минуты полторы я ходил кругами, задирая нос, и не нашёл никого, а потом меня самого чуть не достали, и стало не до поисков.

Домой я пришёл один и ещё на рулёжке смотрел на восток. Сел Плужников, потом Голубь, потом Пётр с Гавриловым. Кузьмин с Барабашом пришли последними. Барабаш, вылезая, обстоятельно рассказывал, как у него на выводе повело ногу и он думал, что всё, приехали.

Кондрат подошёл, поглядел на пустой соседний капонир и ничего спрашивать не стал. Заправщик полз к нам от кухни, а я стоял и высчитывал остаток горючего у Артёма — по времени взлёта и по тому, сколько он мог отработать на полном газу. Выходило, что либо он уже сел где-то, о другом и думать не хотелось.

Он появился через двадцать шесть минут после меня. Зашёл криво, с недолётом, вытянул на газу и притёрся так, что все на стоянке выдохнули. Правая плоскость у него была разлохмачена по задней кромке, руль поворота держался на одной навеске, и по фюзеляжу от кабины к хвосту шла строчка, будто кто прошил на машинке. Он вылез, снял шлемофон и сел на плоскость, где стоял.

‐ Я вас потерял, товарищ лейтенант. Вы пошли вниз, а меня оттёрли.

‐ Кто оттёр?

‐ Пара. Они вылезли между нами. Я отвернул, потому что деваться было некуда, а обратно уже не попал.

Дальше он рассказывал кусками и не по порядку, всё время возвращаясь к тому, что уже сказал. Их было двое, потом стало трое, потом один куда-то делся. Он ушёл вниз, к самой земле, и там водил их над камышом. Один раз развернулся навстречу и дал очередь, попал или нет, не знает. Кажется, у того что-то отлетело от капота.

‐ Я потом просто пошёл на восток. По солнцу. Компас у меня крутило.

Пробоин насчитали девятнадцать, не считая мелочи на хвосте. Одна прошла по бронеспинке вскользь и оставила на ней светлую борозду. Артём на нее посмотрел и медленно провёл по ней пальцем.

‐ А чего мне было делать? — спросил он вечером.

‐ Всё то же самое. Только про скорость забыл.

‐ Я разгонялся!

‐ Ты разгонялся вниз. А потом сидел на трёхстах и ждал.

Он обиделся и полчаса молчал, а после ужина подсел обратно и стал разбирать со мной всё сначала, по минутам, чертя палкой по земле. Насчёт того, что он два месяца ходил за мной хвостом и в первый же самостоятельный день привёз девятнадцать дырок, я ему не сказал ничего. И Батя тоже. Он только вечером, проходя мимо, задержался у его машины, посмотрел на строчку по фюзеляжу и пошёл дальше.

Машину Артёма чинили полтора суток. Заболотный обошёл её кругом, спросил в воздух, идёт ли задняя кромка под замену целиком, ответил сам себе, что не целиком, а от третьей нервюры и наружу.

Фанеру ставили новую, на клею, прижимали струбцинами по краю, а середину давили мешками с песком, потому что струбцина туда не доставала. Руль поворота обтягивали заново: полотно принесли из БАО, а строчила укладчица Нюра. Эмалит клал Пахомыч и гонял всех, кто подходил с папиросой.

Клава набивала ленты рядом, под чехлом от пыли, и посмотрела на Артема, который крутился рядом с капониром.

‐ Мальчишка хороший. Только зря он борозду свою на бронеспинке всем показывает.

‐ А что такого?

‐ Примета, — она прижала звено большим пальцем. — У нас говорили: хвалиться, что мимо прошло, к следующей.

Третьего мы отработали три вылета и никого не встретили. Во втором я пустил Артёма вперёд и полчаса ходил у него сзади. Стрелять было не по кому, а курс он держал и один раз довернул сам, не спрашивая. Четвёртого утром Барабаш приставал ко мне у кухни с вопросом, правда ли, что «фоккера» от «худого» можно отличить по звуку, и если да, то как это услышать.

‐ Никак. У тебя в кабине свой мотор орёт.

‐ А Пахомыч говорит, можно.

‐ Пахомыч у нас глухой на одно ухо. Вот пусть вторым и слушает.

Он остался при своём и пошёл к машине, дожёвывая.

Вылет был обычный, на прикрытие войск, второй за день. Над Молдаванским нас потолкали минут двенадцать, никого не сбили и никого не потеряли. Голубь повёл всех домой. Передок прошли на трёх тысячах, потом стали снижаться. Внизу тянулись лиманы, потом пошла своя земля, и вот тут все и расслабились.

Их было двое, и они шли за нами от самого Молдаванского, выше и в стороне, и держались в солнце. Я их не увидел. В тот вылет вообще смотрел вправо.

‐ Барабаш, вверх!

Кузьмин крикнул вовремя. Только между «вверх» и тем, чтобы ручка пошла на себя, всегда есть время, и в тот раз его не хватило.

Я обернулся. Ведущий прошёл сверху сзади наискось, отработал по машине Барабаша длинной очередью, ушёл вниз и вперёд, разгоняясь, и второй за ним. Мы кинулись следом вчетвером и сожгли остатки горючего впустую.

У Барабаша загорелось в корне левой плоскости, там, где баки. Он прошёл ещё километра полтора со снижением, ровно, никуда не отворачивая, и в эфир не сказал ничего. Фонарь он не сбросил. Потом лонжерон, видимо, дожгло: плоскость отошла вверх и назад, и то, что осталось, пошло к земле кувырком, обгоняя её.

Упал он в километре от дороги на Абинскую, на своей территории. Туда съездили в тот же вечер на полуторке — Заболотный, Пахомыч и двое из БАО. Вернулись затемно, и Пахомыч, слезая через борт, попросил, чтоб его сегодня ни о чём не спрашивали.

Хоронили пятого утром у станицы, рядом с теми двумя, майскими.

Кузьмин после того вылета сел на землю у колеса, спиной к капониру, и просидел так, пока его не позвали. С декабря он имел привычку подпевать себе под нос, не разжимая губ. Механики к этому привыкли и по звуку определяли, где он. С пятого он перестал. Ведомого ему до самого отлёта не дали, и он ходил третьим в звене Голубя.

Вещи разбирал Гуреев. Разложил на плащ-палатке, переписал в тетрадь и стал складывать в мешок: бритва, ремень, кисет, две фотокарточки, мундштук наборный из плекса, с проложенной фольгой от папирос — тот самый, что они с Пахомычем клеили в мае и который вышел неожиданно красивым, слоистым, как леденец.

Дальше вышла заминка. Мать и сестра у Барабаша жили под Кременчугом, а Кременчуг был у немцев и оставался у них уже второй год. Гуреев посидел, потом достал свою жестяную коробку, вынул лишнее, положил внутрь сложенный вчетверо лист с адресом и убрал обратно в ящик. Мешок он сдал в штаб под расписку, до особого распоряжения. Кременчуг возьмут. В этом я был уверен твёрдо.

Шестого и седьмого стало заметно тише. Мы ходили на прикрытие войск, висели над своим квадратом по двадцать минут и возвращались. Седьмого в первом вылете нам всё-таки попались двое, разошлись с нами на встречных, и один после моей очереди задымился и ушёл со снижением на юго-запад. Записывать я его не стал, и Кондрату ничего не говорил.

Во втором вылете «Ольха» продержала нас над квадратом четверть часа и отпустила раньше срока, объявив, что в воздухе пусто.

Аркашу шестого впервые поставили с Захарычем на боевой. Вернулся он, зарулил, заглушился и минуты две не мог отстегнуться, потому что от волнения дёргал не за ту пряжку. Захарыч дождался, пока он выберется, и объявил при всех, что ведомый у него не потерялся, чего он лично не ожидал.

Восьмого разразилась гроза. Она собиралась с полудня, поднялась с юго-запада стеной и к вечеру накрыла нас так, что в землянке из-под наката текло в трёх местах. Гремело часа полтора. Вода на поле стояла озёрами, и к утру было ясно, что до вечера не подсохнет. Дежурное звено Батя оставил в готовности, а остальных после обеда отпустил к ерику — по эскадрильям и по очереди, не дальше запруды. Возвращаться по красной ракете.

Ерик за станицей был так себе. Но ниже станицы стояла полуразваленная мельничная запруда, и под ней ерик разливался в омут, глубокий, с песчаным дном у ближнего берега с ключами на середине. Вода сверху была тёплая, а на глубине такая ледяная, что ноги чуть не сводило.

Пахомыч выстроил всех ещё на берегу и объявил порядок. Сперва идут девчата и с ними Клава. Час чтоб духу мужского не было ближе двухсот шагов, потом уже мы. Порядок он же и охранял, стоя на бугре с полотенцем через плечо и время от времени покрикивая, что всё видит.

Час мы просидели в тени лозняка, и Спиридоныч, привёзший на телеге бидон с квасом, успел рассказать про соседку по квартире в Ростове, которая двенадцать лет держала на общей кухне свой примус и не давала им никому пользоваться.

Потом пошли мы. Вода проняла холодком так, что перехватило дыхание. Ил под ногами у берега был мягкий, тёплый, живой, а дальше начинался песок. Рубец на воде повёл себя странно: стянуло, потом отпустило, хотя после грозы часто побаливал.

Кондрат в воду не пошёл. Сел у самой кромки, разулся, опустил ноги и объявил, что плавать не умеет, а учиться в тридцать четыре года поздно. Его пытались уговорить, но он упёрся, и его оставили в покое. Гаврилов нырял с запруды, каждый раз с новой позы, и на третий раз достал со дна подкову. Ее весь вечер прикидывали к чему приколотить, а Пахомыч объяснил, что вешать её надо рогами вверх, иначе счастье вытечет.

Сам Пахомыч полез под берег за раками, объявив, что нащупает их с закрытыми глазами. В итоге вытащил руку с прокушенным пальцем.

Патрон в воду пошёл сразу без раздумий. Плавал он отлично, гораздо лучше, чем ходил. Вылез он у самой кучи с гимнастёрками, встал среди них и отряхнулся так, что досталось всем.

Артём плавал далеко и долго, вылез, оделся первым и сразу хлопнул себя по нагрудному карману. Пётр в воду зашёл последним и сначала не снимал гимнастёрки. На него никто не смотрел, и он это заметил, зашёл по грудь и лёг на спину, раскинув руки. Рапорт Маше вернули ещё в конце мая. Он сообщил об этом между делом, глядя в небо, и тут же стал рассказывать про деда, который в молодости переплывал Дон туда и обратно, а один раз проспорил и полез в воду в октябре.

Бани в станице не нашлось. Тут моются в хате, в корыте. Под баню приспособили пустой саманный сарай на краю, с земляным полом. Каменку сложили из битого кирпича и набили голышами с ерика, котёл взяли от разрезанной бочки, полок сколотили из двух снятых дверей и уложили на чурбаки. Топили по-чёрному: дым уходил в дверь и в дыру под коньком. Первую партию пустили, только когда он выветрился.

Веники Пахомыч навязал ещё в мае: прошлогодние, августовские, кончились под Новый год. Берёзы тут нет, так что резал дуб — ходил трижды в лесополосу за дорогой. Кто-то присоветовал вербу и был послан. Ругался он всё это время, что дуб тяжёлый, после берёзового им махать — всё равно что лопатой, и запаха никакого. Связал штук тридцать и развесил попарно в тени, где они за месяц и дошли.

Пар был на грани терпимого. Первый ковш плеснули, не рассчитав, пара человек крепко выругались, потом обвыклись.

‐ Ложись. Не так. Головой к стене ложись, дурак, там прохладнее.

Пахомыч работал веником как по разнарядке, коротко и деловито, и попутно рассказывал про соседа, с которым судился из-за колодца. Колодец стоял ровно на меже, копал его ещё отец Пахомыча, а пользовались все, и когда сосед в тридцать девятом поставил сруб и навесил крышку с замком, дело дошло до сельсовета, потом до района, а потом война пришла.

‐ Вот вернусь — и первое, что сделаю, — он приложил веником так, что я ойкнул, — сниму этот замок и повешу свой.

‐ А колодец?

‐ А колодец мой. Я про то и говорю.

Кузьмин мылся с нами. Посидел внизу, у двери, попарился без веника и ушёл первым. Лезть к нему не стали.

Бельё в тот день выдали из прожарки. Я натянул рубаху на еще мокрое тело, вышел в предбанник, сел на лавку и минут пять просто сидел, ни о чём не думая, и слушал, как в сарае гогочут. Ноги были ватные, а в голове пусто. Спиридоныч притащил ведро с квасом и раздавал кружкой.

Ночью я проснулся сам и полежал и минут десять. Соображал, чего не хватает. Было слишком тихо. Тишине не верил никто. Плужников за ужином объявил, что немец просто отдыхает и что через день-два всё поедет обратно. Ему никто не ответил. Дежурное звено держали с рассвета, а Батя велел углубить щели ещё на полметра.

Оно так и не началось. Я не заметил, в какой именно день все закончилось. До последнего я был уверен, что нас тут и оставят: раз здесь ещё не закрыто, значит, и мы никуда. Одиннадцатого связной У-2 привёз пакет, и вечером Батя собрал командиров эскадрилий, а потом и остальных. Перебазирование к северу.

Собирались двое суток. Заболотный ходил со списком и переставлял чужие очерёдности погрузки, с ним не спорили. Разбитую в мае машину раскурочили на месте: сняли приборы, колёса, а остов оттащили за капониры трактором. Кондрат перебрал у «Ласточки» всё, до чего дотянулся, и трижды гонял меня по режимам, слушая мотор с земли.

Двенадцатого из дивизии пришла бумага с подтверждением по второму июня. Кондрат взял свою банку, залез на плоскость и нарисовал семнадцатую, а потом долго тёр большим пальцем нижний луч, который у него поплыл.

Пахомыч сам снял веники с навеса, перевязал по десять и уложил в мешок.

‐ Куда ты их? Там что, дуба нет?

‐ Там, может, и берёза есть, — он затянул горловину и завязал двойным. — А может, и нету. Ты вот знаешь?

Улетали с утра тринадцатого. Рыжее поле осталось внизу, в заплатах засыпанных воронок, с чёрным пятном там, где горел склад, и с тремя тёмными прямоугольниками у станицы, которые сверху были похожи просто на землю.