Восьмого декабря нас подняли раньше обычного, а вылета не дали. Батя собрал всех у КП, подождал, пока перестанут переговариваться, и объявил, что полк уходит с этого направления.

‐ Куда, спрашивать не надо. Сам не знаю. Знаю, что на север своим ходом.

Ковригин к обеду уже сидел со списками. Он расписал, кто летит, кто идёт с эшелоном, что грузить в первую очередь и что бросить, если не влезет, и на каждый пункт завёл отдельную строчку. Пахомыч простоял над этим листом минуты три, потом ушёл и вернулся с вопросом, в какой графе у него значится наковальня.

‐ Ни в какой.

‐ Тогда впишите. Она одна на полк, второй такой не будет.

Наковальню вписали. Отдельным вопросом стал Патрон. Пёс к самолётам за полтора года притерпелся, но лететь ему было не на чем, а бросать его не собирались. Спиридоныч объявил, что повезёт его с термосами, и на этом разговор кончился.

Собирались трое суток. Землянки, которые копали в ноябре, оставляли чужим людям; Кондрат перед уходом снял с моей стоянки два кола и мотки проволоки, потому что на новом месте, по его словам, ничего не будет.

Перелёт разбили на два этапа с промежуточной посадкой. Первый прошёл ровно, и на промежуточном поле мы просидели полдня, дожидаясь погоды, а заправлялись из бочек, потому что заправщика у хозяев не было, он стоял на другом конце поля и не заводился.

Второй этап дался тяжелее. Верхний край облачности норовил спуститься всю дорогу. К середине маршрута мы шли на трёхстах, и Лапшин потерял группу в снежном заряде — вошёл в него вместе со всеми, а вышел один. Он сел на чужое поле у железной дороги и просидел двое суток, пока погода не позволила подняться. Прилетел сердитый и с полными карманами чужого табака.

Новое поле лежало юго-западнее Киева за большим селом. Это было обыкновенное колхозное поле, ровное и широкое, с остатками сгоревшего коровника на краю. Землянки нам достались готовые немецкие, но без печек, их увезли. Первые две ночи спали одетыми.

Печку добыл Ковригин. Он уехал в БАО с утра, просидел там полдня, вернулся с двумя железными печками, накладной на них и обещанием третьей к субботе. Ее привезли в понедельник.

Труб к печкам не полагалось. Пахомыч резал из немецких бочек, разворачивал на бревне и прошивал заклёпками, которые делал из гвоздей. Первую трубу он поставил себе, вторую нам, а с третьей вышла заминка: печка приехала другая, с патрубком шире, и труба на неё не села. Две ночи он ходил вокруг и объяснял, что печку эту делали не так и не те.

‐ Ты глянь, где шов. Шов у нормальной сзади, а тут сбоку. Значит, лепили из чего было.

Переходник он в итоге склепал. Наземный эшелон шёл неделю. Он прибыл девятнадцатого вечером, и первым с задка второй машины спрыгнул Патрон, ополоумевший от долгой езды. Обежал стоянку по кругу два раза. Клава потом рассказывала, что всю дорогу он спал на мешках, а на остановках стерёг термосы.

Спал я в те недели как убитый: ложился в чём был, накрывался чем придётся и отрубался. Ел за двоих. Спиридоныч второй черпак наливал всем без разговоров.

Пётр писал Маше каждый вечер, как и весь год. Она оставалась в сортировочном, рапорт её лежал где-то без движения, и говорил он об этом спокойно.

‐ Решает начальство, — он щёлкнул костяшками. — Она мне так и написала. Второй раз уже пишет одно и то же, только другими словами.

Пятнадцатого потеплело. Снег сошёл за три дня, и под ним оказалась не земля, а настоящее тесто. Поле, которое с воздуха выглядело нормально, вблизи превратилось в болото: сапог входил по щиколотку и вынимался с хлопком. Полосу отбили по самому гребню, где грунт был потвёрже, укатали. Она кое-как выдерживала, а всё остальное стало непроходимым.

С этого дня главной работой в полку стало вытаскивание машин. Настилы клали из чего придётся: из горбыля, плах разобранного сарая, снарядных ящиков, набитых глиной. Каждый капонир получал свою дорожку в две доски, и по ним самолёт не ехал сам, его катили. Восемь человек на машину: двое за плоскости с каждой стороны, двое на хвост, один впереди с доской наготове. На сто метров уходило четверть часа, и после каждой такой стометровки плечи гудели до вечера.

Гаврилов на третий день поскользнулся у хвоста и провалился в глину. Его-то вытащили, а сапог один остался в земле. Заболотный обошёл поле по краю с палкой, тыкая ею в грунт через каждые пять шагов.

‐ Держит? Не держит. А если по гребню? По гребню держит, пока не проехали трижды.

Он вытер палку о голенище и велел ставить машины ближе к полосе,вплотную, отменив собственное же рассредоточение.

Вылетать в такие дни получалось через раз. Полк вставал в четыре, механики грели моторы, лётчики сидели одетые, а потом приходило либо «отставить по погоде», либо «отставить по состоянию аэродрома», и разница между этими двумя формулировками была только в том, что крыли последними словами.

От безделья все стали дерганные. Кузьмин третий день подряд заводил разговор о том, что на Кубани грязь хоть и была, но нормальная, потому что высыхала за сутки, а эта не сохнет вовсе. Мезенцев с Гавриловым чуть не подрались из-за места у печки, и разнимал их Голубь.

Пахомыч в один из этих дней объяснил, что земля тут не такая, как у него дома. Там у них суглинок, а он хоть немного да держит. Сосед его, тот самый с колодцем, поставил в тридцать девятом на суглинке сарай без фундамента, и тот стоял добротно. А у другого соседа на такой же вроде земле повело за зиму.

Захарыч в те дни ходил мрачнее прочих. Он водил третье звено с сорок второго года и на земле не находил себе места.

Двадцать второго на поле явился приезжий из тыла дивизии, молодой, чистый, в новом полушубке. Стал объяснять у полуторки, что полк недорабатывает по количеству вылетов. В соседней части при тех же условиях налетали вдвое больше. Слушали его молча. Захарыч дослушал до конца, посмотрел на его сапоги, не тронутые грязью, и предложил ему посчитать, сколько времени полк тратит на то, чтобы протащить одну машину сто метров, а потом умножить это на двадцать. На этом тему и закрыли.

Ковригин к тому времени завёл порядок, который сначала раздражал, а потом прижился. Раз в два дня в одно и то же время он читал сводку вслух у кухни. Голос его доставал до дальних капониров, так что бежать никому не приходилось. К третьей читке на краю поля стали появляться бабы с детьми и старик с палкой из ближайшего села. Ковригин делал вид, что не замечает, а читать начинал, дождавшись, пока они подойдут.

Двадцать четвёртого началось наступление. Мы узнали об этом по гулу, который с утра стоял на западе и не прекращался, и по тому, что задачу нам поставили ещё в темноте. Погода была дрянь, но летали в тот день все.

С двадцать пятого пошло: прикрытие войск, сопровождение штурмовиков, разведка дорог. Наши шли вперёд быстрее, чем успевали тылы, и уже к тридцатому стало ясно, что мы серьезно отстаём от передка.

Двадцать седьмого мы с Артёмом пошли на разведку погоды. Это работа тихая и неприятная. Взлетаешь до рассвета один или парой и смотришь, что там на маршруте: где кромка, где видимость, где сыплет. Возвращаешься и докладываешь, а там уже поднимают или нет весь полк.

Кромка в то утро оказалась рваной. Над нашим полем стояла на трёхстах, километрах в двадцати западнее провалилась до полутора сотен, а дальше, уже за передком, вдруг разошлась, и в дыре была видна земля до горизонта, серая, мокрая, вся в полосах.

По дороге на юго-запад в направлении от нас шла колонна. Я развернулся и прошёл вдоль неё в стороне, считая. Машины парами, интервал ровный, между ними подводы, в голове что-то гусеничное. Насчитал до сорока и сбился, потому что колонна уходила дальше, за дымку.

‐ Берёза, я пятый. Дорога на юго-запад, движение большое, идут на запад. Голова у моста.

‐ Пятый, повтори по кварталу.

Я повторил. Артём в это время висел выше и правее и дважды коротко нажал кнопку, что означало у него: понял, вижу, я на месте.

Дома нас ждали. Батя выслушал, переспросил про голову колонны и поднял шестёрку через двадцать минут. Штурмовиков он вызывать не стал: пока заявка дойдёт, пока их выпустят по такой погоде, колонна будет уже за рекой.

Шли низко, под самой кромкой, и вышли на дорогу с юга. Голубь вёл, я шёл замыкающей парой, и весь подход занял одиннадцать минут, из которых десять мы висели над мокрыми полями с редкими скирдами и одной колокольней, которую я потом использовал как ориентир.

Первый заход получился как в учебнике. Колонна нас не ждала: машины стояли плотно борт к борту. Я взял вторую пару грузовиков от головы, дал длинную с двухсот метров и увидел, как из-под тента брызнуло. Артём работал следом, чуть правее, по подводам.

На втором заходе с обочины ударили сразу три точки: две малокалиберные и одна крупная из-за сарая у переезда. Трассы пошли навстречу медленно, как всегда кажется, и я вспомнил, что второй заход по одному и тому же месту нам запрещали ещё в сорок втором.

‐ Кама, хватит. Уходим.

Голубь произнёс это,не повышая голоса, и мы разошлись.

Я вышел вправо с набором, и в этот момент по машине ударило. Не сильно, но все же качнуло. Приборы держались. Мотор продолжал работать.

‐ Пятый, за тобой чисто.

Это была последняя фраза, которую я в тот вылет услышал. Дальше в шлемофоне не стало ничего: ни треска, ни фона, ни чужих голосов на соседней волне. Я щёлкнул тумблером туда и обратно, потом ещё раз, подёргал шнур у колодки. Тишина.

Потом потянул рукоятку, чтобы приоткрыть фонарь, не вышло. Я дёрнул второй раз, упёршись ладонью, и понял, что рельс погнуло.

Сидеть в закрытом ящике, из которого не выйдешь и в который никто не докричится, оказалось хуже, чем я думал.

Артём подошёл близко слева и глянул. Я показал ему на шлемофон и провёл ладонью поперёк горла. Через минуту он качнулся с креном. Атакованы сзади. Я дернул головой и увидел их сам: пара вышла из облачности сверху сзади, серые, с квадратными законцовками, и это были не «худые».

Уходить вверх мне было нельзя. Кромка висела в двухстах метрах над головой, а лезть в облачность без радио и с заклиненным фонарём я не собирался. Оставалось крутиться внизу, и это было даже к лучшему: «фоккер» тяжёл, на малой высоте в горизонтали с нами ему тесно.

Ведущий прошёл мимо, не достав, и рванул обратно вверх. Ведомый был более борзым. Он бросился за мной в разворот, и я дал ему затянуть себя ещё немного, а потом бросил машину в другую сторону так, что заскрипело, и в кабине потемнело по краям. Он проскочил вперёд и вверх, подставив брюхо.

Дистанцию я взял по кольцу: размах у «фоккера» десять с половиной, значит на полутора сотнях он должен упереться во второе деление. Дал одной длинной, с него сорвало кусок капота, и он потерял управление. Ведущий его дважды прошёл сверху, не заходя, и ушёл на запад.

Я выдвинулся вперёд и вправо. Артём понял и пристроился, домой мы шли двадцать пять минут. Садиться пришлось с закрытым фонарём и без разрешения с земли. На круге я покачал с крыла на крыло, показывая, что иду с ходу, не знал при этом, смотрит ли кто-нибудь. Красной с земли не дали, полосу освободили. Я потом допытывался, кто первым сообразил, и никто не признался. Полосу я видел через боковину, а не поверх борта. Сел жёстко, но по центру.

Открывали меня снаружи. Кондрат с мотористом били по раме, потом подсунули монтировку, и фонарь съехал с третьего раза, со скрежетом.

‐ Ты чего сидишь-то? Вылезай.

‐ Да сейчас я.

Осколок нашли за бронеспинкой. Он вошёл сзади снизу, разворотил приёмник, оборвал жгут к передатчику и на выходе погнул рельс фонаря. Кондрат вытряхнул из ящика горсть стекла и железа, подержал на ладони и сообщил, что это раньше было радиолампой.

Заболотный приехал через час, посмотрел, поковырял отвёрткой и увёз ящик с собой, пообещав поставить снятый с той машины, которую всё равно не поднимут раньше весны.

Дорога после нас горела в трёх местах, и вечером по ней работали уже штурмовики. Двадцать седьмую Кондрат вывел в тот же день.

Тридцать первого взяли Житомир. Сводку слушали у Ковригина всей толпой, и Кузьмин по обыкновению пытался сосчитать залпы, но их было плохо слышно.

Новый год мы встретили в хате. Ковригин сам об этом позаботился: обошёл село, нашёл вдову с двумя детьми, у которой печь была цела и просторно, договорился и на другой день привёз ей от БАО дров и керосину. Стол составили из двух, лавки принесли от соседей. Ёлку никто не рубил. Аркаша притащил сосновую ветку и воткнул её в гильзу от сорокапятки; на ветку повесили полоски от фольги и вырезанную из жести звезду, которую Пахомыч сделал за час.

Сто грамм разлили в двенадцать. Спиридоныч расстарался снова: были котлеты и отменная тушёная капуста с салом.

Дети хозяйки, мальчик лет шести и девочка постарше, сидели на печи и внимательно смотрели вниз. Артём часа полтора вырезал им обоим по самолётику из плекса, а потом ещё показывал, как надо держать.

Хозяйка весь вечер стояла в дверях и не садилась, сколько её ни звали. Муж её был на войне с сорок первого, а вестей нет с сорок второго. Ковригин записал себе фамилию на манжету, чтобы утром переписать в тетрадь.

Аркаша в ту ночь играл, но недолго и негромко, потому что дети спали. Лукин свою гармонь даже не принёс.

Тетрадку Аркаша завёл ещё летом на Курской дуге и с тех пор она заметно потолстела. Сшита она была из накладных чистой стороной внутрь. Он переписывал туда стихи из дивизионки, с чужих листков, на слух.

Второго января он сидел с ней у печки, и вокруг собралось человек шесть.

‐ Тут строчка не сходится, — Аркаша тыкал карандашом. — Мне так надиктовали, а по счёту слогов на один больше.

‐ Значит, тебе неправильно надиктовали.

‐ Надо будет узнать.

Кузьмин из угла заметил, что у него дома жена часто вырезала из газет и складывала в жестянку из-под монпансье. Потом попросил переписать ему одно и уточнил, что не для себя, а к письму приложить. Артём тоже попросил тетрадку, но никто так и не узнал, что и зачем он выбрал.

Шестого пришёл приказ по армии. Наградные, написанные Батей ещё за осеннюю работу, за Днепр и за ноябрь, дошли до армии и вернулись обратно списком. Раздавали у полуторки без строя, потому что строить полк в такую грязь было бы издевательством, да и через сорок минут двое уходили на задание.

Батя читал фамилию, человек подходил, брал коробочку и отходил. Ковригин стоял рядом с ведомостью и требовал расписываться.

‐ Ситников. Красная Звезда.

‐ Соколов. Красное Знамя.

Вот оно, не срезали на этот раз. Подавив вздох облегчения, я похлопал Артема по плечу. Он свою коробочку открыл сразу и потом весь день носил её в кармане, не привинчивая. Гимнастёрка была под комбинезоном, а его он снимать не собирался.

Кондрату дали медаль «За боевые заслуги», Клаве «За отвагу», Гаврилову Красную Звезду. Кузьмину пришло то же, что и мне, и он посмотрел на коробочку, потом расписался и ободряюще улыбнулся мне. Орденские книжки обещали к концу месяца.

Захарыч уехал десятого. Бумага на него пришла ещё в конце декабря, но с оказией и с погодой всё сложилось только к десятому. Уходил он в соседний полк дивизии, заместителем командира по лётной части.

Прощание вышло короткое, потому что за ним прислали У-2 и лётчик торопился засветло вернуться. Захарыч успел с утра побриться, а бритву потом оставил Кондрату, сказав, что там ему выдадут новую.

Он обошёл всех, каждому пожал руку, с Батей постоял отдельно. Аркаше он сказал что-то очень тихо, тот кивнул и отошёл к машине.

Уже у самолёта Захарыч обернулся.

‐ Ну вот теперь уже всё.

Так он объявлял после каждой своей кости в домино, сколько его помнили, и все настолько привыкли, что засмеялись до того, как поняли, что он сказал это правда в последний раз.

У-2 разбежался по полосе, оторвался, развернулся над полем и ушёл на северо-запад. Аркаша стоял и смотрел ему вслед дольше остальных. Кузьмин, проходя мимо, тронул его за плечо и ничего не сказал.

Вечером Батя вызвал Аркашу и объявил, что тот идёт ведущим пары. Аркаша ответил «есть», вышел, а через минуту вернулся и спросил, кого ему дадут. Дали сержанта из третьей эскадрильи, фамилию которого я в тот вечер не запомнил.

Третье звено Батя до весны оставил за собой. Фанерку он переписал в тот же вечер, и на ней впервые за долгое время не убавилось ни одной фамилии, а просто одна переехала в другой полк.

К середине января наступление встало. Немец подтянул с запада всё, что мог, и ударил под Винницей. Для нас это значило вот что: до сих пор мы гонялись за уходящим и с каждой неделей летали всё дальше, а теперь задачи пошли на юг, и там нас ждали.

Четырнадцатого поле раскисло окончательно, и полёты прекратились. Мы сидели в землянках, топили, чинили, играли, и всё это было бы даже неплохо, если бы не понимание, что где-то там сейчас происходит.

Кондрат в тот день перебирал свечи, все двадцать восемь, разложив их на чистой тряпке в порядке цилиндров. Накануне он менял тросы, а до того двое суток возился с фильтром, и на всё у него была одна присказка.

‐ Раз ты сидишь, я и залезу куда давно надо. В сентябре не дал, в октябре не до того. Теперь у меня неделю не полетишь, даже если небо откроется.

Спорить с ним было бесполезно.