Котелки собрали в темноте, и больше в тот день никто за стол не садился.

К машинам разошлись в четвёртом часу. Кондрат уже стянул чехол с фонаря и вытирал плекс изнутри, хотя делал это и вчера вечером. Я влез, пристегнулся и сидел, положив руки на борта. С запада тянуло гарью, но пахло не по-нашему — не порохом, а чем-то сладковатым.

Сидеть в кабине в готовности номер один я научился ещё в прошлом году, и весь секрет тут один: не думать. Если начнёшь — время замедлится. Поэтому я в третий раз проверил, как ходит рукоятка перезарядки, потом смотрел, как Кондрат в полутьме пристраивает под правое колесо колодку, потом слушал, о чём говорят у соседнего капонира.

Гаврилов объяснял Лапшину, что портянку надо мотать углом внутрь, а не наружу, и что его самого этому в позапрошлом году учили. Лапшин отвечал, что у него и так всё в порядке.

Небо посветлело быстро, и сразу стало видно, что оно не пустое. Высоко на юго-западе тянулись тонкие ниточки, и их было много. Соседей подняли раньше нас, ещё затемно, и не на прикрытие, а по немецким полям. Мы это узнали только к обеду от связного: пошли большой группой, вернулись не все и не так, как рассчитывали, потому что немцы к их приходу были уже в воздухе.

Первую восьмёрку повёл Батя. При мне он этого не делал ни разу. Взлетали с интервалом, потому что мешала пыль. Я разбегался по своей колее, левее чужого следа, и всё равно поглядывал на компас и прислушивался к гулу. За рощей собрались и потянули на запад. На подходе к передку глаза у меня разбежались.

Небо было забито. Внизу под нами тянулись клинья бомбардировщиков, один за другим с промежутками. Выше и правее точки, которые ходили кругами; ещё выше кто-то перестреливался, и оттуда падал длинный чёрный хвост. По земле от горизонта до горизонта лежала сплошная серая полоса, в ней то и дело мерцали вспышки.

‐ Кама, я Тополь. Впереди справа ниже вас, двадцать «лаптёжников». Прикрытие сверху.

‐ Бьём передних, — это уже Батя. — Не растягиваться.

Их оказалось не двадцать, а почти вдвое больше, они шли двумя группами с полной подвеской. Я потом много раз пробовал вспомнить этот первый заход по порядку и не смог. Помню, что довернул за Батей, впереди развернулось звено «мессеров» и прошло встречным курсом так близко, что я увидел заклёпки на капоте.

Когда мы вывалились на них сверху, крайний слева «юнкерс» сбросил всё разом, не доходя до цели, и полез вверх с левым разворотом. Я пошёл за ним, и в прицеле у меня были неубирающиеся ноги в обтекателях и край гранёного фонаря кабины стрелка. Он бил в меня и мазал, трассы уходили выше. Я подтянул, взял поправку и нажал. В этот момент между нами прошёл кто-то третий — снизу вверх, поперёк метрах в сорока — и я рванул ручку так, что в глазах потемнело. А после впереди не было уже ни «юнкерса», ни третьего.

Зато дважды я отвернул от своих. Один раз это был Гаврилов, второй — вообще чужая машина с белой полосой на киле, из какого-то другого полка. Развернуться было негде. В наушниках орали все сразу, потому что волны у соседей были рядом.

‐ Второй, где ты?

‐ Справа сзади, я второй!

Домой шли минут пятнадцать, и всю дорогу я летел, задрав голову, потому что за спиной у меня могло быть что угодно. Артём знал это без напоминания и держался так, чтобы видеть мою заднюю полусферу.

Сели в половине шестого. Первое, что я услышал, вылезая, что где-то за рощей уже гоняют мотор. Заправку и зарядку мы немного переиграли ещё третьего. Раньше как шло: сел, зарулил, заглушился, подошёл заправщик, следом оружейницы с лентами. А вот с боеприпасом Кондрат по моей просьбе смухлевал: ящики с патронами и запасной баллон для перезарядки перетащили из общего склада к самому капониру под бруствер, чтобы Клаве не бегать за ними после каждого вылета.

‐ А если в них попадёт? — забеспокоился Кондрат.

‐ Так не кучей же лежат, а по одному под накатом.

Заболотный, узнав об этом, прошёлся вдоль капониров, посчитал шаги от склада до стоянки и согласился, только велел до заката растаскивать обратно, от греха.

В первый день это дало минут десять. Пятого — и того больше, потому что одним заходом Клава успевала набить сразу вторую ленту, пока подходил заправщик. Она работала с двумя девчатами, и на них было страшно смотреть уже к обеду. Ленты набивали с ночи, но их всё равно не хватило. Она затягивала лючок и разгибалась не сразу.

‐ Меченый, у тебя левая опять греется?

‐ Не знаю. Я ничего такого не заметил.

‐ Ты стрелял-то сколько?

Я ответил — три раза. Она посчитала на пальцах остаток и объявила, что тогда явно больше, и чтоб не выдумывал.

Второй раз ушли в семь сорок. Ходили над Быковкой, там уже горело в трёх местах, дым сносило на восток длинными косыми полосами. В этом дыму всё и произошло.

Нас потолкали сверху. Я успел увидеть пару, которая валилась на нас из солнца, крикнул и пошёл вверх навстречу, и мы разошлись. А когда я вывалился из виража, ни пары, ни Артёма не было.

‐ Второй, я пятый.

Ничего. Треск, чужие голоса, кто-то далеко и очень спокойно требовал «Тополь» на приём. Второго июня, над Киевским, было ровно то же самое, и тогда он шёл домой один двадцать шесть минут и привёз девятнадцать пробоин. Я развернулся и полез вверх, потому что искать надо там, где выше.

Он появился через шесть минут, сверху и сзади на хорошей скорости и пристроился как ни в чем ни бывало. Потом на земле Кондрат сказал, что видел, как он заходил, и это было красиво.

‐ Я вас видел всё время, товарищ лейтенант. Только подойти не мог.

‐ Скорость какая была?

‐ Четыреста двадцать.

В моменте разбирать было некогда. Внизу под дымом шли «юнкерсы» на второй заход, и мы двинули за ними. Я в тот вылет попал наконец по одному в правую плоскость, но он оттянулся дальше и ушёл со снижением на юг, записывать я его не стал.

К девяти на поле стало не пройти. Приехала полуторка с боеприпасом из БАО, потом вторая, потом трактор поволок за капониры машину третьей эскадрильи с разбитым хвостом. Гринька, тот мальчишка из Дубровки, которого Пахомыч в июне приставил к макетам, притащился с утра и не ушёл ни в обед, ни к вечеру. Его гоняли раза четыре. К третьему вылету он таскал воду от бочки, а перед темнотой сидел на бруствере и спал сидя, свесив голову.

По ложной стоянке у Гнилого лога в то утро отработали дважды. Мы это видели с воздуха на подходе, над логом стояли столбы дыма. Заболотный к обеду съездил туда сам и вернулся в приподнятом настроении.

‐ Сколько там утром стояло? Сорок. А сейчас двадцать восемь. Спрашивается, что с остальными двенадцатью? Правильно, они в щепки. И это, товарищи, самые полезные щепки в дивизии.

Нюра со своими девчатами просидела в землянке весь день. Парашют после каждого вылета не перекладывают, но у одного из третьей эскадрильи пришлось: он выбирался из кабины через залитую водой стоянку и упустил парашют в лужу. Нюра развесила его на растяжках у землянки.

‐ Тут особо не учиться надо, просто делай каждый раз одинаково, — объяснила она Гриньке, который стоял и расспрашивал, сложно ли потом складывать.

Спиридоныч подъехал к капонирам с термосами, как ездил на Кубани. Никто не хотел есть. Он постоял, поругался, налил всё равно и оставил. Меринок его в тот день ходил спокойно; Спиридоныч уверял, что мерин разрывов совсем не боится.

Третий вылет был в двенадцать, и он оказался самым длинным.

Шли восьмёркой: внизу Голубь с Плужниковым и Пётр с Гавриловым, выше мы с Артёмом и Кузьмин с новым сержантом Лапшиным. «Тополь» вывел нас на группу «хейнкелей», шедших на дорогу. Вышли мы удачно — со стороны солнца и с превышением.

Голубь пустил Плужникова первым. Сам он на своей новой «эфэн» остался сзади и сверху, а Плужникова отправил в атаку. Тот пошёл хорошо: подобрался снизу, ударил по крайнему, отвернул через низ и стал догонять ведущего. У «хейнкеля» задымил левый мотор.

Дальше всё сложилось в минуту. Прикрытие свалилось сверху, и было их не двое и не четверо, а куда больше, и завертелось все так, что я потерял из виду и Голубя, и Петра.

Первого пропустил над собой — увидел только тень, скользнувшую по крылу, и как впереди слева воздух прошили две дорожки. Ушёл переворотом вниз, вывел у самой земли, поймал в развороте второго и не достал. Мотор к тому времени грелся, температура масла стояла у верхнего предела, я держал жалюзи настежь и всё равно косился на прибор все чаще.

Потом я взял третьего. Он устремился вверх на боевом развороте и на верхней точке провис. С полутора сотен я всадил ему в корень плоскости, он завалился на крыло, и падал долго, и потом внизу вспухло чёрное облако. Артём в эфире выдал что-то нечленораздельное и тут же дважды нажал кнопку.

Восемнадцатая. Посчитал я её только вечером, а тогда просто отвернул и стал искать своих. Домой пришли врозь, и на стоянке я насчитал шесть машин. Потом сел Гаврилов, стало семь.

Плужников не вернулся. Голубь заглушился, посидел в кабине с минуту, потом вылез и пошёл к штабной землянке. Бате он доложил, что в ту минуту на них навалились сверху двое, что он крутился с ними, и вниз смотреть было некогда. А когда вышел, внизу уже никого не было. Пётр слышал в эфире полслова и не разобрал даже голоса.

Пост ВНОС в тот день был перегружен и передавал только самое основное. К вечеру из пехоты пришло, что у Раково днём горел на земле Ла-5 и лётчик из него не вышел, по времени сходилось. Батя записал в тетрадь с вопросительным знаком и сказал Гурееву пока ничего не отправлять.

Я подошёл к Голубю перед четвёртым вылетом, когда он сидел на ящике и наматывал на руку ремешок от планшета.

‐ Он «хейнкеля» успел снять. Точно, я видел дым.

‐ Это ведь я его пустил вперёд.

‐ Так и надо было. Он у вас с ноября летает.

Голубь посмотрел как будто сквозь меня пустым взглядом.

‐ Ни черта ты не понимаешь.

Больше он в тот день не сказал мне ни слова.

Вещи разбирать было некому и некогда. Гуреев только переписал в тетрадь то, что лежало в планшете, а остальное так и осталось на нарах. Кто-то из третьей эскадрильи вечером, не разобравшись, начал было туда укладываться, и его увели.

Зенитчики за рощей в тот день работали трижды, и гильз у них насыпалось столько, что Патрону хватило бы до осени. Он до них не добрался. Весь день пролежал в щели за землянкой оружейников и вылез только в темноте. Это заметили из-за того, что впервые за месяц у оружейников под стенкой ничего не прибавилось.

Захарыч со своим Аркашей вернулся из третьего вылета последним, и от капонира было слышно, как он его отчитывает. Из всего разноса разобрать получилось примерно такое: летал ты, говорит, сегодня прилично, а докладываешь как на именинах у тётки, растекаешься; докладывай коротко, а красиво выводить на гармошке своей будешь.

Пётр сидел между вылетами на бруствере с планшетом на коленях, начинал письмо, писал строчки три и складывал обратно. Обожжённая половина лица у него в жару блестела, и он всё время промакивал её рукавом. Гаврилов рядом стягивал сапог и обнаружил, что портянка сбилась в жгут и натёрла ему до крови.

Четвёртый вылет был в четыре часа по тревоге. Взлетали шестёркой прямо из-под сетей, и я разбегался, все еще тяжело дыша после того, как рванул к машине. Шли низко, на двух тысячах, потому что «Тополь» кричал, что «лаптёжники» уже на подходе, и высоту набирать некогда. Мы их встретили над самой позицией, когда первое звено ещё только становилось в круг.

Я успел, пока круг не замкнулся. Прошёл сверху вдоль строя, потом развернулся и повторил с другой стороны, и звено рассыпалось. Они рванули куда попало, и половина груза легла в поле. Потом я нажал на гашетку в третий раз, и ничего не произошло.

Пушки молчали. Я успел подумать про воздух и перезарядку, глянул на манометр — давление было. Значит, боекомплект кончился. Оставалось просто делать вид. Я ещё дважды заходил на них пустой, и они отваливали.

‐ Пятый, я второй, у вас не работает?

‐ Молчи.

‐ Понял.

Он не понял, но замолчал, а на земле спросил, и я объяснил, что в эфире такое не говорят, потому что нас слушают не только свои.

После я вылезал из кабины и понял, что правая нога от бедра вообще не чувствуется. Постоял, держась за борт, потом пошёл потихоньку. Кондрат отвернулся и стал что-то делать с колодками.

Кузьмин со своим Лапшиным отходил все четыре вылета, и тот не выстрелил ни разу. Сержант переживал это тяжело и после четвёртого сидел у хвоста, ковыряя землю каблуком.

‐ Ты чего? — Кузьмин присел рядом. — Сегодня четыре раза увидел, где ведущий. Больше от тебя пока ничего и не надо.

‐ Так я же ни разу…

К этому времени я перестал понимать, который час, и считал по солнцу и числк заправок. Есть не хотелось, только пить, и я выпил подряд две кружки тёплой воды, и меня чуть не вывернуло. Спиридоныч сунул мне горбушку с солью и стоял, пока я её не сжевал.

Перед пятым Батя обошёл капониры и остановился у моего.

‐ Ситников как?

‐ Держится. Сегодня терял меня раз, но нашёл сам за шесть минут.

‐ Вперёд когда пустишь?

Я посмотрел туда, где под сетью стояла машина Голубя, и на ней уже сидел моторист.

‐ При случае пущу.

‐ Ты вроде все понимаешь, а все равно медлишь. Хватит. — Батя постучал костяшкой по обшивке. — Завтра.

Кондрат к пятому вылету намочил тряпку и подсунул её мне под шлемофон, не спрашивая, и в тот день она высыхала раньше, чем я отрывался от земли. Гимнастёрка к вечеру пропиталась потом, и на лопатках были белые разводы.

Пятый вылет был перед закатом и оказался пустым. Нас подняли встречать своих «илов», возвращавшихся с юга. Мы взяли их на середине пути и довели до поля, никто нам не помешал. Небо к вечеру опустело. Внизу от каждого куста лежала длинная тень, дороги были в пыли, по ним то и дело шли на запад. Садились в сумерках. Я зарулил, снял перчатки и не смог удержать флягу — не то чтобы руки тряслись, просто пальцы не слушались.

Итог за день Батя объявил у крыла крайней машины, при одном фонаре, и на этот раз без блокнота.

‐ Утром было двадцать девять. Сейчас двадцать пять. Не вернулись трое: Плужников, из третьей — Савельев и Тарасов. Ещё одна лежит на брюхе под Скородным, лётчик цел, машину может и вытащим. Исправных на утро инженер обещает восемнадцать. Вылетов за день на полк шестьдесят три.

Он помолчал.

‐ Завтра то же самое. Только раньше.

Ночью механики работали при лампах под сетями. Заболотный ходил со своим списком и переставлял очерёдность, с ним не спорили. У двух машин меняли плоскости, у одной — весь хвост. Кондрат вытащил из воздухозаборника тряпку и показал её мне, как обычно, но в этот раз пыли в ней было столько, что она стояла колом.

‐ Командир, ты бы поел да лёг.

Я поел. Съел свою порцию и добавку, и ещё полкотелка каши, оставшейся от третьей эскадрильи, и Спиридоныч смотрел на это с одобрением. Артём подсел ко мне на бревно у землянки. У него после дневных вылетов остался на скуле красный отпечаток от маски, и он его то и дело тёр.

‐ Товарищ лейтенант. А долго так будет?

Про то, что мы выстоим, я знал твёрдо. Но как все будет продвигаться, кто знает? Память подсказала, что переломный момент будет двенадцатого у Прохоровки. Но это ничего не решало здесь и сейчас.

‐ Долго.

‐ А зимой оно как было? Так же?

‐ Ага, а еще прохладно. — Я покосился на него с усмешкой.

Он засмеялся, и это был первый смех, который я услышал за сутки. Потом он вытащил из кармана свою пластинку из плекса и стал доводить край надфилем при свете фонаря. Кружок был уже гладкий, и звёздочка с обратной стороны залита краской, а он всё равно её вертел и проверял.

‐ Кому хоть?

‐ Потом скажу. — отмахнулся он.

Гуреев обошёл всех перед сном с почтой, которую привезли ещё утром и до которой ни у кого не дошли руки. Мне ничего не было. Фамилии он начал было выкликать дважды, но на втором в темноте на него шикнули, потому что половина уже спала.

Я лёг в первом часу, не разуваясь, и отрубился в ту же секунду.