Виктор.

Я проиграл.

Эта мысль должна была жечь, разъедать изнутри, как кислота. Должна была выворачивать наизнанку, лишать сна, заставлять злиться на весь мир. Но — странное дело — я не чувствовал ни горечи, ни опустошения. Вместо этого в груди разгорался настоящий пожар, от которого кровь бежала быстрее, а дыхание сбивалось.

«Fiat iustitia, et pereat mundus».

Справедливость и правда восторжествовала.

Я дождался, пока Лиза выйдет из здания суда. Не знаю, зачем. Просто стоял у колонн, засунув руки в карманы пальто, и смотрел, как девушка спускается по ступеням, поправляя съехавший воротник. Её лицо было усталым, но спокойным.

Она заметила меня не сразу. А когда заметила — на секунду замедлила шаг, но не остановилась. Я выступил из тени.

— Мисс Сокол, — негромко окликнул я. — Уделите мне несколько минут?

Она помедлила, глядя на меня настороженно, но потом кивнула.

— Только недолго.

Мы отошли в первый попавшийся двор — старый, вымощенный брусчаткой, зажатый между домами. Здесь было тихо. Снег скрипел под ногами, пар от дыхания смешивался с белыми хлопьями.

— Запись, — начал я, глядя прямо перед собой. — Я был уверен, что её не существует.

Лиза искоса посмотрела на меня.

— Я сама нашла её только вчера, — призналась она. — Когда сидела в сарае у меня был включён диктофон на телефоне. Видимо, случайно, когда искала в интернете дорогу до монастыря.

Я выдохнул. Белый пар растаял в морозном воздухе. Случайность. Всё решила случайность. А может, не только она. Может, всё решила её удивительная, невыносимая удачливость, помноженная на отчаянное желание жить.

Повисло молчание. Снег всё шёл, ложась на её ресницы, пряди тёмных волос, плечи пальто. Я смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Она стояла передо мной, и я вдруг понял, как сильно боялся её потерять.

— Лиз, — тихо позвал я. Она вздрогнула, но не отвела глаз.

Я снял с шеи шарф — тёмно-серый, кашемировый — и, не спрашивая, обмотал вокруг её шеи. Пальцы на мгновение задержались на ткани, на её ключицах. Она смотрела на меня снизу вверх.

— Зачем? — прошептала она.

— Замёрзнешь, — ответил я. — А мне... не холодно.

Это была ложь. Мне было холодно, ещё как. Но рядом с ней — почему-то теплее.

И тогда она сказала:

— Я люблю тебя.

Я замер. Шарф так и остался — один конец свисал с её плеча, другой я всё ещё держал в руке. Слова ударили в грудь, как выстрел. Я открыл рот, но не смог произнести ни звука.

— Что? — наконец выдавил я.

— Ты слышал, — она отвернулась, щёки её порозовели не то от мороза, не то от смущения. — Я не буду повторять.

Я стоял, как громом поражённый. Нет, я давно признал — сам, внутри, где-то глубоко, — что она зацепила меня. Что я хочу её видеть, слышать, спорить с ней. Но я был уверен: она ко мне ничего не испытывает. Может быть только раздражение и злость.

А тут такое.

— Лиза, — я взял её за подбородок, заставляя посмотреть на меня. — Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сказала?

— Понимаю, — она вздёрнула подбородок, глядя мне прямо в глаза. — И да, я в своём уме. Просто... устала притворяться, что мне всё равно.

Снег всё падал. Двор был пуст, и только мы двое стояли посреди этой белой тишины. Я смотрел в её глаза и видел в них правду. Ту самую, ради которой она готова была сжечь весь мир.

И я, кажется, был готов сжечь его вместе с ней.

Я притянул её к себе. Медленно, но твёрдо. Одной рукой за талию, другой — за затылок. Её дыхание участилось, губы приоткрылись.

— Я тоже тебя люблю, — прошептал я в её губы. — И если ты ещё раз влезешь в горящий сарай, я тебя сам придушу.

Она тихо рассмеялась — этот смех был лучшим, что я слышал за всю свою жизнь.