Лиза.

Заседание переносили несколько раз, но, наконец, настало его время.

Понедельник, 20 декабря. Снег за ночь укутал город в белый саван. Здание суда с кремовыми львами, что стерегли вход, встретило меня гулом голосов и вспышками камер. Журналисты, продрогшие, но азартные, толпились у ступеней, выискивая лица, которые можно будет завтра выставить на первые полосы. Сегодняшнее заседание могло выстрелить в висок любому из нас: и мне, и Хвойному, и Григорию. Все хотели поставить точку до Нового года.

Я приехала рано, укрыв переноску с Оззи под длинным пальто. Кот, словно чувствуя важность момента, сидел тихо, лишь изредка ворчал, когда я неловко поворачивалась. Рядом семенил Павел, бледный, но решительный. Он всю ночь помогал мне готовить документы, и мешки под его глазами были не меньше моих. Спасибо ему.

Внутри здания было не менее тревожно. Я двигалась быстро, не отвечая на выкрики репортёров, лишь крепче прижимала к себе переноску. В голове стучало: «Сегодня. Всё решится сегодня».

У одного из поворотов я увидела его.

Виктор стоял в окружении помощников и журналистов, как изваяние. Чёрный костюм сидел идеально, белоснежная рубашка, никаких ярких акцентов. Только холод, только власть. При виде меня в его чёрных глазах мелькнуло мрачное предвкушение. Я сбавила шаг, но не остановилась. Пройти мимо незамеченной не получилось.

— Мисс Сокол, — его голос разрезал гул, как лезвие. — Какая встреча. Мы как раз обсуждали предстоящее заседание. Позвольте сказать: каким бы ни был итог, я рад, что моим противником были вы.

Под щелканье камер Виктор протянул мне ладонь. На тыльной стороне ладони под бледной кожей, крупные вены уходили под манжеты рубашки, превращаясь в синюю сеть; костяшки были чуть красными и на вид сухими из-за холода, видимо Виктор не надевал сегодня перчатки, позволив зиме избить его кожу.

Для многих, кто следил за этим делом с экранов телевизора, новостных изданий в интернете, история Оззи была лишь азартной игрой. В своих мыслях они делали ставки на любой из исходов, как в спортивной игре. Выбор стороны происходил очень просто: внешний вид защиты и их поведение. Естественно, Виктор в этом плане выигрывал с оглушительным разрывом. У меня оставался только ум.

Если есть зло, то где-то должно быть и добро. В нашем мире эти два понятия искажены.

Я взяла протянутую ладонь и крепко её пожала.

— Fiat iustitia, et pereat mundus, — произнесла я, глядя ему прямо в глаза.

Да свершится справедливость, даже если этот мир умрёт.

Виктор едва заметно напрягся. Его пальцы на моей ладони дрогнули — так слабо, что никто, кроме меня, не заметил бы.

— Мир не умрёт от одной лишь справедливости, мисс Сокол, — парировал он тихо, но чётко. — Он умрёт от скуки. А ваша справедливость... она, надо признать, совсем не скучна.

Он медленно высвободил руку, и я почувствовала, как по спине пробежал холодок. В его глазах горел голодный, признающий достойного противника огонь. Напутствие гладиатору перед выходом на арену.

— Удачи, — сказал он.

Развернулся и ушёл, не оглядываясь, оставив меня под вспышками камер. Я проводила его взглядом и последовала в зал.

Внутри всё гудело. Судья уже сидела на своём месте. Присяжные — усталые, с любопытством и скепсисом. Я прошла к своему столу, Павел поставил переноску под стол, и я положила на колени папку с копиями. Внутри — показания, выписки, та самая флешка. Оружие, которое я собиралась использовать.

Первые ходы были разведкой. Сторона Виктора, как я и ожидала, выстроила безупречную оборону: Никита представал неуравновешенным садовником, возненавидевшим хозяина, похитившим кота из мести, а потом инсценировавшим преступление. Все улики — его финансовые проблемы, прошлые ссоры с Григорием — ложились в эту версию. Виктор говорил спокойно, логично, и я видела, как присяжные кивают. Он был хорош, чёрт возьми.

Я дождалась своей очереди.

— Ваша Честь, у защиты есть интересная теория, — начала я, поднимаясь. — Но она основана на одном допущении: кот Оззи мёртв.

Тишина в зале стала звенящей. Я сделала паузу.

— А что, если это допущение ложно?

Шёпот. Виктор не шелохнулся, но его челюсть напряглась. Я кивнула Павлу, и он вынес переноску. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Дверца открылась, и из переноски лениво вышел Оззи.

Зал ахнул. Камеры защёлкали, как саранча. Я предъявила показания монаха, рассказавшего, что кота оставили у ворот монастыря с запиской. Потом — выписки о препаратах, которые Григорий отменил, и о том, что он финансировал разработку экспериментального лекарства, испытывая его на животном.

И, наконец, флешку.

— Ваша Честь, — мой голос стал жёстче. — Это запись разговора Григория Алексеевича и его сообщника Артёма. Они обсуждают кражу, поджог и план подставить меня. Здесь же — следы финансовых махинаций, которые они пытались на меня повесить.

Я вставила флешку в ноутбук. Голос Григория, холодный и самодовольный, заполнил зал: «Дело о коте закроют. Все улики укажут на неё. А я подставлю её в другом преступлении».

Эффект был разрушительным. Лицо Григория побелело. Присяжные зашептались. Виктор сидел неподвижно, но я видела, как побелели его пальцы на столе.

После перерыва, когда судья вернулась, я стояла, не чувствуя ног. Казалось, прошла вечность, пока она зачитывала вердикт:

— Григорий Алексеевич объявляется виновным в организации похищения, покушении на убийство, жестоком обращении с животным и незаконных фармацевтических операциях. Суд постановляет: пожизненное заключение.

Молоток опустился. Григорий, сидевший в клетке, вскочил, закричал, но его уже уводили. Его жена, Марина Викторовна, прикрыла рот рукой, в глазах блестели слёзы. Никита сжал мою руку и заплакал.

А я смотрела на Виктора.

Он медленно поднялся, поправил пиджак. В его чёрных глазах бушевало пламя. Он посмотрел на меня через весь зал, и в этом взгляде было обещание.