Лиза.

Утро началось с кофе, Пёрышка и жгучего, невыносимого любопытства. Я сидела на кухне, листала новости и вдруг наткнулась на видео с судебного заседания. Заголовок гласил: «Виктор Хвойный: как превратить грязь в свет». Я фыркнула, но кликнула. Птица, нахохлившись, сидела на спинке стула и с интересом косилась на экран.

Видео было старое, года три назад. Виктор защищал бизнесмена, которого обвиняли в финансовых махинациях. Дело казалось проигрышным: свидетели, документы, утечки в прессу — всё против него. Но Хвойный... чёрт возьми, он был великолепен.

Его голос, низкий и спокойный, заполнял зал, как орган. Каждое слово — точно выверенный шаг. Он не просто защищал клиента, он переписывал реальность. Грязь, которой поливали его подзащитного, под его напором бледнела, рассыпалась, превращалась в дым. Я смотрела, как присяжные хмурились, сомневались, а потом — верили. Ему. Не фактам.

И впервые за долгое время я почувствовала нечто, что не хотела признавать. Восхищение. Нет, не к его методам — к его уму. К тому, как он двигался, как смотрел, как заставлял людей видеть то, что он хотел.

— Пёрышко, — прошептала я, отставляя чашку, — кажется, я сошла с ума.

Птица издала короткий, неопределённый звук, словно соглашаясь.

До офиса Хвойного я долетела быстрее, чем следовало. Я не планировала. Не звонила. Не предупреждала. Просто вскочила, надела жакет, схватила сумку и вылетела за дверь. Мысль была одна: он знает, где Оззи. И я должна вытрясти из него правду.

У входа в небоскрёб, где располагался «Хвойный и партнёры», меня попыталась остановить охрана. Двое громил в идеально сидящих костюмах, с наушниками в ушах. Но я была быстрее. И злее. Увернувшись от одного, нырнув под руку второго, я проскочила турникет, мысленно молясь, чтобы лифт не подвёл.

Двери лифта закрылись перед самым носом охранника. Я перевела дыхание, глядя на своё отражение в зеркальной стене. Взъерошенная, с горящими глазами, со сбившимся набок воротником. Ничего, сойдёт.

На нужном этаже меня уже ждали. Администратор что-то кричала вслед, но я шла прямо, не оборачиваясь, к массивной двери в конце коридора. Табличка на двери была скромной: «В. Е. Хвойный». Никаких лишних регалий. Только имя, которое и так всё говорило.

Я толкнула дверь и вошла.

Он стоял у окна, спиной ко мне, и разговаривал по телефону. Наверное, уже доложили. Но он не обернулся, пока не закончил разговор. А когда обернулся — в его чёрных глазах мелькнуло тёмное удовлетворение.

— Мисс Сокол, — произнёс мужчина, кладя трубку на стол. — Вы врываетесь в мой офис, как торнадо. Осторожно, это вызывает привыкание, сужу по себе.

— Где Оззи? — я не стала тратить время на любезности.

Он приподнял бровь, но не двинулся с места.

— И вам доброе утро.

— Оно было бы добрым, если бы вы перестали играть в игры, — я шагнула ближе, подходя к столу. — Я знаю, что кот жив. И знаю, что вы знаете, где он.

Виктор смотрел на меня долго, не мигая. Потом медленно обошёл стол и остановился напротив меня. Слишком близко. Я чувствовала запах его парфюма — древесный, тяжёлый, опасный.

— Вы так уверены, что ваша мнимая справедливость... восторжествует? — его голос прозвучал низко, вибрируя где-то в груди.

Он навис надо мной, запечатывая в ловушку собственных рук. Пальцы упирались в столешницу позади меня. Древесина стола жалобно скрипнула под натиском. Его лицо оказалось непозволительно близко. Я могла различить каждую золотистую ресницу, обрамляющую бездонные чёрные глаза.

Но я не отступила. Отступать было некуда. Да и не привыкла я сдавать позиции, особенно когда правда звенела в ушах громче любого запугивания.

Я презрительно фыркнула, гордо поднимая подбородок, чтобы не смотреть на него снизу вверх, чтобы уровнять наши позиции в этой нервной дуэли.

— А как долго ваши деньги способны скрывать правду? — мой голос прозвучал ровно, с вызовом, но без истерики.

Воздух между нами наэлектризовался. Его глаза не отпускали моих, сканируя, прощупывая, пытаясь найти слабое место в броне. Но броня была крепка, выкована годами борьбы за тех, кого сильные мира сего привыкли топтать, не замечая.

Я чеканила слова, заставляя себя не отводить взгляд от этой черноты:

— Где Оззи, Виктор?

Выдох. Тяжёлый, сорванный. Горячее дыхание мужчины коснулось моих губ, обжигая нежную кожу. Он тихо, почти интимно рассмеялся, разгоняя мурашки по моему телу, тяжело оседающие внизу живота.

— Настырная... — устало прошептал он, и в его голосе прорезалась хрипотца. — Какая же ты неугомонная, Лиза. Ты хоть понимаешь, куда лезешь? Это дело слишком опасное. Кот — лишь...

— Мне всё равно, — не дала договорить. — Плевать, что за этим стоит. Я...

Теперь договорить не дал уже сам Виктор.

Его правая рука оторвалась от стола и взметнулась вверх. Грубоватые, сильные пальцы коснулись моего лица. Кончиками он провёл по скуле, очертил линию подбородка и остановился на пухлых, пересохших от напряжения губах. Прикосновение было нежным, исследующим, абсолютно не вяжущимся с тем дьяволом, которого я видела в суде.

А потом он поцеловал меня.

Горячо. Властно. Нагло. Сминая все границы профессиональной этики, разбивая вдребезги логику нашего противостояния. Его губы впивались в мои, а рука уже переместилась на затылок, путаясь в моих прямых чёрных волосах, заставляя принять поцелуй целиком, без остатка.

И где-то на границе гаснущего сознания, прежде чем я утонула в этом водовороте, пронеслась единственная мысль:

«Кто кого теперь запер в ловушке?»