Вип-отделение клиники было похоже на роскошный, но все же отель строгого режима. Бесшумные медсестры, приглушенный свет, плотные шторы на окнах, отсекающие не только дневной свет, но и весь остальной мир с его шумом, вспышками камер и бесконечными вопросами. Здесь время текло иначе — вязко, медленно, наполненное лишь ожиданием.

Николас шел на поправку. Гипс на руке стал привычной деталью пейзажа, а боль от ушибов притупилась до ноющего фонового шума. Но настоящее исцеление приносила не медицина, а присутствие Анны. Она была его якорем, его тихой гаванью в этом шторме публичности.

Вечер опустился на Лос-Анджелес, укутав город в бархатную темноту. Анна сидела в кресле у кровати, читая сценарий вслух. Ее голос, мягкий и спокойный, убаюкивал. Николас наблюдал за ней из-под полуопущенных век. В приглушенном свете ночника ее лицо казалось высеченным из мрамора — нежные линии скул, упрямо вздернутый подбородок, губы, которые он так хотел поцеловать.

Он протянул здоровую руку и коснулся ее волос, пропуская шелковистую прядь между пальцами.

— Хватит читать, — его голос был хриплым от усталости и чего-то еще, более темного и горячего.

Анна подняла на него взгляд и тут же отложила сценарий. Она видела этот взгляд. В нем больше не было ни слабости больного, ни тревоги. В нем полыхал огонь.

— Медсестра придет с уколом через пятнадцать минут, — прошептала она, но не отстранилась, когда он потянул ее к себе.

— К черту медсестру, — выдохнул он ей в губы, притягивая ее к себе на кровать.

Это был не тот торопливый, отчаянный порыв страсти в ее московской прихожей. Это было медленное, обжигающее схождение двух звезд. Он целовал ее нежно, глубоко, словно заново изучая каждый изгиб ее губ. Его здоровая рука скользнула под ее свитер, обжигая кожу на талии, притягивая ее ближе, пока она не оказалась полностью прижата к нему.

Анна запустила пальцы в его волосы, отвечая на поцелуй с той же страстью. Мир за стенами палаты перестал существовать. Были только они двое, запах его кожи и стук их сердец, бьющихся в унисон.

Его губы переместились на её шею, оставляя влажную дорожку из поцелуев.

— Я хочу тебя... — прошептал он ей на ухо. — Прямо сейчас.

Анна отстранилась на секунду, глядя ему в глаза. В ее взгляде плескалось желание, смешанное с нежностью и легкой тревогой.

— Николас... мы не можем... здесь... больница...

Он усмехнулся уголком губ:

— Это вип-отделение. У нас есть кнопка вызова персонала. Мы запрем дверь.

Он потянулся к кнопке на пульте у изголовья кровати и нажал ее.

— «Не беспокоить», — продекламировал он с шутливой серьезностью.

В ту же секунду он подмял ее под себя, накрывая их обоих тяжелым больничным одеялом. Их поцелуи стали жадными, нетерпеливыми. Одежда казалась ненужной преградой, которую они срывали друг с друга в полумраке палаты. Ткань шуршала тихо, почти неслышно под аккомпанемент их сбивчивого дыхания.

Это была страсть без границ. Страсть двух людей, которые слишком долго ждали этого момента. Он был нежен и напорист одновременно, боясь причинить ей боль и в то же время не в силах остановиться. Она отвечала ему с той же яростной нежностью, впиваясь ногтями в его здоровое плечо, выгибаясь ему навстречу.

Их мир сузился до размеров больничной койки. До вкуса его кожи на ее губах. До жара его тела, прижатого к ней. Это было их убежище. Их крепость против всего мира.

* * *

Громкий стук в дверь раздался как гром среди ясного неба.

— Мистер Гарсия? Мисс Воронцова? У вас все в порядке? — раздался обеспокоенный голос медсестры из-за двери.

Они замерли, тяжело дыша. Анна уткнулась лицом ему в плечо, пытаясь подавить нервный смешок. Николас крепче прижал ее к себе и крикнул в ответ:

— Все отлично! Просто... очень крепкий сон!

За дверью послышалось смущенное покашливание:

— Хорошо... Я зайду через час проверить показатели.

Шаги медсестры стихли в конце коридора.

Николас посмотрел на Анну. Ее щеки пылали румянцем, волосы были растрепаны, а губы припухли от поцелуев. Она была прекрасна.

Он поцеловал ее в кончик носа:

— Кажется, наша репутация «крепко спящих» только что укрепилась.

Анна тихо рассмеялась и прижалась к нему всем телом:

— Это было... безумие.

— Самое лучшее безумие в моей жизни, — прошептал он, зарываясь лицом в ее волосы.

Они лежали так еще долго, укрытые одним одеялом, переплетя руки и ноги. Больничная палата больше не казалась тюрьмой. Она стала их маленьким миром, где не было ни камер, ни страхов, ни прошлого. Только они двое и их любовь — страстная, всепоглощающая и настоящая.