Воскресенье несётся с какой-то издевательской скоростью, словно кто-то специально подкручивает стрелки часов.

Я стараюсь не смотреть на настенные часы, не зацикливаться.

Днём Максим возится с пацанами во дворе, чинит покосившийся забор, а я просто сижу на крыльце с кружкой остывшего чая и наблюдаю за ними.

Запоминаю его широкую спину в серой футболке, то, как он перехватывает гвозди, как щурится от солнца.

Я понимаю, что месяц — это не так уж и долго, что нам нужны эти деньги, но где-то внутри всё равно скребётся болезненное чувство предстоящей разлуки.

Ближе к вечеру Максим собирается ехать.

Я стою у калитки, вцепившись в прохладное дерево штакетника. Изо всех сил держу лицо.

Не хватало ещё разреветься.

Макс подходит вплотную. Берёт моё лицо в свои ладони, заставляя посмотреть ему в глаза.

— Я телефон не выключаю, — говорит он тихо. — Если что-то нужно, если в больнице будут новости или с пацанами проблемы — звонишь сразу. В любое время. Мне плевать на репетиции и саундчеки. Услышала меня?

— Услышала, — киваю я. — Езжай, тебе ещё до города пилить, а завтра вылет.

Он целует меня — нервно, жёстко, собственнически прижимая к себе, я чувствую, как ему не хочется уезжать. Он разрывает объятия резко, разворачивается и садится за руль.

Двигатель заводится с низким гулом.

Машина медленно выруливает на грунтовку, поднимая колёсами серую пыль.

Я стою у забора и смотрю ему вслед.

Держусь ровно до тех пор, пока машина не скрывается за поворотом.

А как только звук мотора стихает вдали, глаза мгновенно начинает жечь.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы не расплакаться в голос, но слёзы всё равно катятся по лицу.

Злюсь на себя за эту слабость, быстро тру щёки тыльной стороной ладони, но слёзы не останавливаются.

Ощущение такое, что всю радость из меня выкачали.

— Вик, ты чего? — Стёпка подходит первым, неуверенно тянет меня за рукав кофты.

Илья ничего не спрашивает. Просто подходит и молча обхватывает меня за талию, утыкаясь лицом мне в живот.

— Вик, не плачь. Он же вернётся.

— Я и не плачу. Просто пыль в глаза попала, — вру я хриплым голосом, поспешно вытирая лицо. Кладу руки на макушки братьев и слегка взъерошиваю им волосы. — Идёмте в дом.

Понедельник проходит механически. Я варю кашу, занимаюсь со Стёпкой. Завтра ему в школу. Надо домашку делать, перемываю посуду. Илье пока не задаются в первом классе.

Делаю всё на автомате, просто чтобы занять руки и не думать о том, насколько тихо сейчас в нашем доме.

Макс звонит по видеосвязи ближе к вечеру.

На фоне гудит шумный терминал аэропорта, женский голос из динамиков монотонно объявляет рейсы.

Максим сидит в чёрной толстовке, на плече висит чехол с гитарой, а мимо него постоянно снуют люди с чемоданами.

— Как вы там? — спрашивает он, внимательно вглядываясь в экран телефона.

— Нормально, — я растягиваю губы в улыбке, стараясь выглядеть бодрой. — Уроки сделали, поели. У тебя как дела?

— Ждём посадки. Вылет через сорок минут, парни уже кофе пошли брать.

Мы говорим совсем недолго, перекидываемся быстрыми, ничего не значащими фразами, потому что сквозь гул аэропорта нормально общаться невозможно.

Когда экран гаснет, я опускаю телефон на стол. Снова одиноко становится.

Там, у Макса, кипит жизнь, перелёты, новые города.

А я сижу тут в одиночестве и пока не вижу никакого светлого будущего.

Мне становится так жалко себя, и от этого ещё тошнее. Я ведь просто хотела учиться. Хотела ходить на пары, пить кофе с Мариной в перерывах, бегать на свидания к парню, который живёт в соседней квартире.

А вместо этого я варю макароны, жду новостей из реанимации и решаю, как мне растянуть оставшиеся деньги до конца месяца, чтобы мелкие не сидели голодными.

Я тру виски пальцами, пытаясь остановить поток негативных мыслей. Бессовестная!

Маме плохо, братишкам тоже, а я тут себя решила пожалеть.

Надо радоваться, что живы остались, что крыша над головой есть. Мама так всегда говорила.

Надо радоваться за Максима, что у него всё получается, что будут деньги.

Но сейчас мне просто паршиво и одиноко.

Смотрю на часы. Десять вечера. Наверное, они уже взлетели.

Поднимаюсь со стула. Хватит ныть. От того, что я буду сидеть и жалеть себя, мама не выздоровеет, а проблемы не решатся.

Зову братьев, кормлю их ужином, заставляю почистить зубы и расстилаю им постели.

Когда в доме становится тихо, я достаю блокнот и ручку. Пишу короткий план на завтра, чтобы не дать себе раскиснуть с утра.

Первое — сходить в больницу, поймать лечащего врача и узнать про динамику.

Второе — запустить стирку, у пацанов заканчиваются чистые вещи.

Третье — прибраться в шкафу.

Физическая усталость давит на плечи тяжёлым грузом.

Я ложусь в кровать, едва успевая выключить светильник, и проваливаюсь в сон.

Вода густая и ледяная. От прёт прелыми листьями и затхлостью.

Я не вижу ничего, кроме плотной серой пелены перед глазами.

Делаю шаг, и моя нога уходит куда-то в пустоту.

Вязкая, холодная жижа громко чавкает, плотно обхватывая лодыжку.

Она не даёт вытащить ступню обратно, засасывая всё глубже.

Я инстинктивно дёргаюсь в сторону, пытаюсь опереться на вторую ногу, но опора пропадает совсем.

Густая ледяная масса смыкается уже на уровне коленей. Мышцы сводит от холода.

Я пытаюсь шевелить ногами, вырваться, но каждое моё движение только сильнее тянет меня вниз.

Жижа добирается до бёдер.

Холод сковывает живот. Эта мерзкая субстанция давит на рёбра, сжимает грудную клетку так плотно, что я не могу сделать нормальный вдох.

Я бью руками по скользкой поверхности, пытаясь нащупать хоть ветку, хоть какой-то твёрдый край, но пальцы проваливаются в грязь, не находя опоры.

Я проваливаюсь уже по грудь. Дышать не могу. Лёгкие горят огнём от нехватки кислорода.

А впереди вижу людей, они где-то там, вдалеке, играет музыка, но меня никто не слышит. Даже кричать не могу.

Я открываю рот, пытаясь глотнуть воздуха, и закричать, но вонючая, пахнущая тиной вода заливается прямо в горло.

Просыпаюсь. Лежу, смотрю в потолок.

Это сон. Просто сон.