Автобус тормозит, высаживаюсь на остановке, не доезжая до автовокзала. На улице уже темно, но дорога знакомая. Меня не было дома уже месяц. Кажется, здесь ничего не изменилось, и в то же время что-то неуловимо изменилось. Остаток пути до нашего частного дома я иду пешком. Дорожная сумка через плечо. Вечерний воздух привычно пахнет дымом от топящихся печек.

А вот впереди вижу дом. Толкаю тяжёлую калитку, слышу знакомый металлический лязг щеколды и поднимаюсь на деревянное крыльцо.

В прихожей горит свет. Стоит мне открыть дверь и переступить порог, как из комнаты вылетают мелкие.

Стёпка и Илюха бросаются ко мне, едва не сбивая с ног, крепко обхватывают руками за пояс и прижимаются.

— Вика! Приехала! — кричит Илюха, утыкаясь носом мне в живот.

— Мы соскучились, — подхватывает Стёпка, заглядывая мне в лицо. — А мамы с папой нет. Они уехали.

Из кухни в коридор выходит тётя Наташа, сестра Сергея. Мы с ней мало общались, она маму недолюбливала всегда. Маму вообще вся семья Сергея так и не приняла. Поэтому я относилась к его родственникам так же, как они относились к нам.

— Надолго ты? — спрашивает она вместо приветствия.

— Всё зависит от того, как дела у мамы и Сергея, — отвечаю я, разуваюсь, вешаю куртку на крючок.

Наташа коротко вздыхает и тянется за своим пальто.

— Ну, тогда надолго, — произносит она. Покосившись на мелких, тихо добавляет: — Пацаны ничего не знают, я им не говорила. Пойду я домой, раз ты приехала. Завтра с утра на смену.

Она обувается, быстро прощается с мальчишками и уходит, хлопнув входной дверью.

Я остаюсь с братьями одна. Значит, они ещё ничего не знают. Может это и к лучшему. Я сама не особо знаю, как дела у мамы. Утром, как узнала про аварию, сразу попросила папу купить мне билет до посёлка. Потом восемь часов на автобусе. Папа отговаривать не стал.

Оглядываюсь по сторонам. Дом вообще не изменился. Знакомые обои с цветами, вечно скрипящая половица в коридоре, въевшийся запах маминых духов. Она запах жасмина всегда любила.

Такое ощущение, словно я никуда и не уезжала на эти два месяца. Вот только сама я чувствую себя иначе. Неожиданно повзрослевшей. Те капризы и недовольство, что я высказывала маме, кажутся какими-то глупыми.

Пока ехала в автобусе много о чём подумать успела. И про Максима, и про свою учёбу, и про то, что сейчас возможно всё изменится. Если мама...если она не выкарабкается, то...

Я трясу головой, чтобы даже не допускать мысли, что её может не стать. Но в голове всё равно эта мысль остаётся. Её не вытрясти. Просто надо признать, что братьям я сейчас нужнее.

Да и я уже приняла это. И приняла своё поражение в попытке изменить судьбу. Видимо, не предназначена я для большого города, сцены, амбиций и всей этой столичной суеты.

Мама всегда твердила, что ничего путного из меня не выйдет, что я зря туда сунулась. И оказалась абсолютно права. Какая теперь к чёрту учёба, когда она в больнице, а мелкие остались одни.

Я обычная неудачница, которая вернулась ровно туда, откуда пыталась сбежать. И вселенная мне это отлично показала. Ткнула носом, так сказать.

Прохожу на кухню, отгоняя эти мысли. Сейчас от них всё равно нет никакого толку.

Открываю холодильник. На полках ожидаемо пустовато: кастрюля с остатками супа, кусок сыра, начатый пакет молока. Мелкие крутятся рядом, заглядывая мне под руки. Про маму и Сергея я молчу, решая не затрагивать эту тему. Потому что даже не знаю, как им сказать.

— Ну, рассказывайте, как тут дела без меня? — спрашиваю я, доставая молоко.

Стёпка старше Ильи на три года, ему десять, тут же начинает тараторить.

Вываливает на меня историю о том, как они вчера строили крепость во дворе из старых досок и как соседский кот пробрался к ним в дом, стащив со стола сосиску.

— Вик, — дёргает меня за рукав Илья, перебивая брата. — А нальёшь чай? С молоком, как ты умеешь.

— Налью, конечно, — я достаю с полки кружки. — А на ужин что хотите? Суп будете?

— Макароны! — хором заявляют они.

Я киваю, достаю с нижней полки шкафа пачку спагетти и набираю холодную воду в кастрюлю.

Слушаю их болтовню, смотрю на ровное синее пламя газовой конфорки и концентрируюсь на простых, механических действиях. Только бы не дать панике окончательно меня сожрать.

Руки двигаются сами по себе, автоматически выполняя привычные действия, а в голову тут же лезут мысли, от которых я так старательно отмахивалась всю дорогу.

Макс. Наверное, нужно было с ним попрощаться. Сказать хоть что-то, а не исчезать вот так, молча, даже не сняв трубку и ничего не объяснив. Но я просто сбежала.

И он сто процентов именно так и подумает. Решит, что я не выдержала вчерашнего позора на сцене, сломалась.

На душе тоскливо и паршиво, но я запрещаю себе плакать. Наплакалась уже.

Вода в кастрюле закипает, я бросаю макароны. И заодно решаю сделать сырный подлив. Мальчишки раньше любили его с макаронами.

Я с силой надавливаю сыром на тёрку, едва не счёсывая костяшки пальцев об острый металл.

Осознавать, что с Максимом всё кончено очень больно. Больно даже просто думать об этом, вспоминать, как он держал меня за руку перед микрофоном, как смотрел. Наша первая ночь на всю жизнь останется в памяти. Но я заставляю себя проглотить эту горечь.

Какая теперь вообще разница, что он там решит и как меня назовёт?

Я уже всё решила для себя. Я остаюсь здесь.

Так будет лучше. И для него, и для меня. Максу не нужна проблемная девчонка, которая срывает концерты и тянет за собой бесконечный ворох семейных драм.

У него амбиции, музыка, толпы фанаток. Ему нужен кто-то, кто будет соответствовать. А у меня теперь — реанимация, мать, которая неизвестно выживет ли, и два брата, за которых я в ответе.

Мы просто из разных миров, и наша попытка пересечься была ошибкой с самого начала.