Горло сжимает словно удавкой. Не могу ни вздохнуть, ни сказать ничего. Больно в груди. Глаза жжёт.

Как? Как случилось? что с мамой? Что теперь делать? А с братишками кто остался теперь?

Сотни вопросов проносятся в голове. Голова кружится и, кажется, я сейчас сама грохнусь в обморок. Папа и Ира подхватывают меня, ведут на кухню. Ира даёт стакан воды.

— Тише, Вик. Спокойно. Ещё ничего не известно, — успокаивает папа. Ира гладит меня по голове и плечам. Обнимает за плечи.

— Пап уже звонил в больницу, — говорит она. — Но пока ничего не говорят.

Я киваю. Слушаю их и киваю, снова и снова. А в груди всё так же болит. Хочется сбежать, спрятаться ото всех, закрыться и реветь, реветь от несправедливости этого мира.

— Я в комнату, — выдавливаю из себя. — Там побуду.

Поднимаюсь и иду по ярко освещённому коридору, цепляясь взглядом за узоры на обоях, чтобы не потерять равновесие, и захожу в свою комнату.

Слова про больницу и аварию никак не хотят укладываться в голове.

Они кажутся какой-то злой, нелепой шуткой на фоне того позора, от которого я только что так отчаянно бежала.

Я прислоняюсь лопатками к стене, чувствуя, как тело вдруг перестаёт меня слушаться.

Меня пробивает крупная дрожь, с которой я физически не могу справиться. Зубы стучат друг о друга.

Делаю пару шагов до кровати и забираюсь на матрас прямо в одежде.

В носу щиплет, а желудок сводит болезненным спазмом.

Слёзы начинают катиться по щекам сами собой.

Просто горячие, безостановочные дорожки, которые разъедают макияж, нарисованный Мариной.

Я реву из-за всего сразу. От стыда из-за выступления, от издевательского свиста фанаток в клубе. Но сильнее всего — от слов отца, на фоне которых вся эта драма с Максом кажется мелкой и абсолютно неважной.

Авария. Больница. Ничего не известно.

Я сворачиваюсь в клубок, подтягивая колени к груди.

Мы с мамой постоянно ругались. Последний год не могли нормально проговорить по телефону и пяти минут, чтобы не сорваться во взаимные упрёки.

Мне казалось, что я ей вообще не нужна, что она вычеркнула меня из своей новой жизни с Сергеем.

Но сейчас, когда мне сказали, что её может не стать, внутри всё ноет от тупой боли. Это же моя мама.

И мелкие. Стёпка и Илюха. Если случится самое страшное — что с ними будет?

Кому они вообще нужны? Отец Сергея их точно не заберёт, ему плевать на детей, а наш общий дедушка умер два года назад. Их раскидают по детдомам?

От этой мысли я начинаю скулить. Не могу сдержать рвущийся наружу крик.

Я зарываюсь лицом в подушку, чтобы отец через стену не услышал, как я плачу.

Телефон в кармане начинает вибрировать. Я достаю его дрожащими пальцами и смотрю на яркий экран.

Десять пропущенных от Макса. Следом начинает названивать Марина.

Они меня потеряли. Но я не хочу ни с кем сейчас разговаривать, не хочу ничего объяснять и выслушивать их сочувствие или упрёки.

Зажимаю кнопку сбоку и полностью выключаю телефон. Швыряю его на тумбочку.

Часа через два, когда слёз уже не остаётся, а в висках начинает гудеть от напряжения, со стороны улицы доносится знакомый голос.

— Вика! — орёт Макс под моими окнами. — Мишка, я знаю, что ты дома! Выходи!

Я крепче зажмуриваюсь и натягиваю одеяло на голову. Только его мне сейчас не хватало.

— Вика! Выйди, надо поговорить!

Он кричит ещё минут десять. Потом кто-то из соседей с балкона грозится вызвать полицию, и голос Макса, наконец, стихает.

Я лежу в темноте, уставившись в стену. Думаю без конца о том, что теперь будет дальше. Братишек жалко, маму жалко и себя тоже. Вспоминаю, как раньше жили, когда я ещё мелкой была, как мама смеялась, а отец меня на плечах нёс. Было так хорошо. И ведь счастливы были. Мама любила папу. И я любила их. Почему всё вот так получилось?

Мысли в голове кружатся и кружатся, как стая ворон. Я не сплю почти всю ночь. Проваливаюсь в тяжёлую, мутную дрему только под утро, когда за окном начинает сереть небо.

Будит меня стук в дверь. Не сразу понимаю, что происходит. Я рывком сажусь на кровати, сбрасывая одеяло. В комнату заглядывает отец. Он уже одет в уличную одежду, под глазами залегли глубокие тени.

— Вика, там твой парень... — начинает он, но я перебиваю.

— Скажи ему, что я не выйду. И видеть его не хочу. Пусть уходит, — хрипло говорю я.

Сейчас мне всё равно на Макса, на всех. Не хочу никого видеть и разговаривать, что-то объяснять.

Отец как-то странно смотрит на меня, кивает и закрывает дверь.

Я откидываюсь на подушку. Из коридора доносятся приглушённые мужские голоса.

Я не могу разобрать слов, да мне и плевать, о чём отец там с ним говорит. Внутри пусто.

Я уже всё для себя решила за эту тяжёлую ночь.

Всё складывается одно к одному. Универ я морально не потяну — после вчерашнего позора на сцене я просто не смогу туда вернуться и смотреть в глаза людям, которые были в клубе.

А маме и, главное, братьям сейчас нужна реальная помощь, а не мои попытки доказать кому-то свою самостоятельность.

Я поднимаюсь с матраса, провожу руками по лицу, стирая засохшие разводы от туши, и иду на кухню.

Отец сидит за столом напротив Иры. Перед ним стоит кружка с остывшим кофе. Он даже на работу сегодня не поехал.

Я останавливаюсь в дверях и складываю руки на груди.

— Пап, — говорю я тихо. — Я поеду домой. Обратно. Я должна быть там. И о мелких буду заботиться. Им сейчас нужнее.