Kad mrtvi zvon iliumieráčik iho plovi kroz noć,svaki ton je suza, svaki udarac sudba.Zove dušu kući, gdje više nema jada,ostavlja tugu onima što žive sada.

Когда мертвый звон или умирачек тихо плывет сквозь ночь,

каждый тон — слеза, каждый удар — судьба,

Зовет душу домой, где больше нет горя,

оставляет скорбь/тугу тем, кто живёт сейчас.

Строфы и перевод с хорватского Макс Линн.

Sklopio je oči, kalala se jidra.

Он закрыл глаза, опустились паруса.

Хорватская поговорка на острове Паг.

— Mišiško!* Как же так? Кто осмелился? Тебе же жить и жить! Я похоронил вчера Божо. Опустились паруса у моего лучшего, проверенного и войной, и миром друга. Душа — на разрыв. Еле силы собрал. Покатил на паром в Жиглен и примчался к тебе. Знаешь, о чем я думал в дороге? — барба Иван тяжело вздохнул и, чуть отодвинув защитную маску, вытер рукавом мокрые глаза.

Мужчина вспомнил впитавшийся с детства непререкаемый никем ритуал* на острове Паг в Далмации, где он родился и вырос.

— Пусть по тебе не звонит колокол! — пожелал, и не останавливаясь, продолжал говорить, говорить, говорить.

Молчать сейчас не получалось. В любую минуту его могла попросить строгая медсестра выйти из интенсивной. А он так долго рвался к бывшей невестке.

Успеть!

Поддержать.

Сказать несказанное за всю жизнь.

Попросить прощения.

Позвать оттуда.

Дать знать, куда идти. Чтобы возвращалась, слыша голоса.

Сейчас — его.

В другие дни — Томицы, родных, сыночка Бахрама.

Всех, кого пропустили.

Самых важных и близких.

Всегда облаченных в одноразовые стерильные шмотки.

На всё согласных. Только бы разрешили побыть рядом. Только бы помогло!

Надо. Надо пытаться разбудить, окликнуть, остановить Мишку. Чтобы не переступила черту, блуждая там — между, после которой нет хода назад. В мир живых.

Душу беседой согреть.

Вытащить её из глубины морской. Ведь Михаэла сейчас тонет, тонет, тонет.

А её все ждут.

Очень любят.

Так сильно, что ни с какими глубинами, омутами и безднами не сравнить.

Даже глубже моря любви…

— Добро, Мишка... dobro je, что ни на Пагу, ни здесь, в Загребе, по тебе не брецает ни один мертвый колокол. Тишина на колокольне — это твоя жизнь.

Барба Иван оглянулся на внутреннее большое окно палаты. Краем глаза заметил медсестру и продолжил негромко рассказывать.

— Хирурги заштопали твой моторчик, слышишь? Мне Томислав позвонил и ошарашил бедой: нож в сердце Мишки! Не поехал на похороны к Божо. Но у него ведь причина. Как ты появилась на горизонте сына, так и стала причиной. Судьбой! Эх! Главное, девочка, врачи вытащили этот проклятый нож. Твои соколы, твои двойняшки сейчас там, в тёплых кроватках, дышат, живые и ждут маму. Не смей чудить, Мишико. Не летай душой над любимым Ядраном, не отправляйся на родину. Не слушай ты это наше brecanje*, забудь, как звучит ваш словацкий umieráčik... Рано тебе. Поняла? Возвращайся, Мишка. Просыпайся.

— На Пагу, Mišiko, колокола никогда не врут. — вздохнув и вытерев мокрое лицо, произнёс старик. — Всякий раз, как море бьет в скалы, а на колокольне начинает brecati, остров замирает. Люди бросают сети, снимают шляпы и слушают металл. Один удар... пауза... второй... Самый жестокий единичный — в «ангелочек»… Когда небо забирает малышей. С твоими детками постоянно врачи. А Томица уже нашел кормилиц. Даже две. Ему не жалко никаких денег. Не буду наводить тебе страху из-за малюток. Не стоит сотрясать воздух. Мы на Пагу по звуку знаем, кого забрало море или забрал камень. Вот только вчера по старому Божо Кнезовичу отбили trozvon — три тяжелых, как наши скалы, удара. Ушел мужчина. Великий колокол плакал так, что чайки, оглушенные людским горем, крича, падали на воду...

Отец Томислава с трудом перевёл дыхание. Его огромная, покрытая морщинами ладонь аккуратно, боясь сдвинуть медицинские трубки, накрыла бледные пальцы бывшей невестки.

В тишине загребской реанимации мерно и, всё равно, пугая непостоянностью, пищал монитор.

За окном, внизу за гребнями холмов, в нескольких минутах езды, в парке Зриневац отгорали рождественские огни, слышался звон других — не погребальных, а праздничных серебряных колокольчиков.

Внутри клиники «Rebro»* пахло озоном, стерильной чистотой, лекарствами, надеждой и… бедой.

Ею сквозило отовсюду.

От неё невозможно было отвлечься.

— Девочка, Mišiško, не знаю, слышишь ты меня или крепко спишь под этими мудрёными проводами и капельницами… — вздыхая и вытирая текущие по морщинам, как по руслам рек, слёзы, — я молюсь! Все молятся о тебе. И даже в мыслях не допускаем услышать брецание ни словацкого умирачека, ни мертвого звона, ни коварного писка на одной ноте — здесь, в интенсивной.

— Gospodine Ivane, posjeta je gotovа, morate van. — приоткрыв дверь в палату, строго проговорила медсестра.

(*хорв. — Господин Иван, время посещения истекло, вам пора выходить).

На что упрямый далматинец ответил:

— Samo još minutu, sestrice, molim Vas.

(*хорв. — Еще минутку, сестричка, прошу вас.).

Медработница кивнула, разрешив. Боль и страх близких за жизнь родных людей впиталась в воздух отделения А она здесь работает больше десяти лет. Многое повидала...

— Nevjestice moja... Невестушка, — тихо шептал старик, торопясь использовать отведенные дополнительные мгновения.

Полный тревоги голос хрипел от волнения и терялся в механическом вздохе респиратора. Но барба Иван продолжал свою молитву за жизнь Михаэлы.

— Просыпайся, kćerce*, слышишь? Борись, девочка! Все буры над бухтами родного Пага, острова, что и ты полюбила всем сердцем, улягутся, как и самая страшная, разбушевавшаяся в нашей семье. Ты — не одна. Тебя ждут. И мой sino. И твой — восточный муж, отец мальчиков. Дай Бог, чтобы все были живы и здоровы!

*(хорв. [кчерце] — доченька)

Барба Иван некоторое время шептал молитву. А потом снова заговорил.

— Ради деточек тебе надо найти силы и открыть глаза в этом мире. Поняла? И мы вместе поедем открывать сезон. Остров, как самый лучший лекарь на этом свете, исцелит твое заштопанное тело. Ты увидишь привычные, радующие глаза вещи, и душа очистится. Помнишь, как раскалённый воздух дрожит над серым камнем? Как мы всегда радуемся первой картинке моря? Когда после петель серпантина внезапно за поворотом открывается слепящая из-за яркого солнца лазурь Ядрана! И островки — маленькие и большие бухточки рассыпаны там, словно Бог, когда-то творя красоту, обронил нечаянно в море свою мозаику из нескольких тысяч частей... Ты знаешь, как пахнет высушенная солнцем хвоя наших сосен? Я с детства обожаю этот дух. Он смешался со штормовой солью и насыщает воздух так, что им хочется дышать. Ради нас, любящих тебя, ради природы, что исцелит и восстановит, постарайся пробудиться. Мы ждем, Mišiko!..

— Она поправится. — твердо сказал старик медсестре, притворив дверь в палату. — Смерть взяла достаточно моих любимых. И я не дам ей забрать лучшую на свете невестку. Не позволю разнестись над бухтами и заливами на Пагу мёртвому звону. Остров живой. Ему больно, когда любимые навсегда спускают свои паруса, прекращая путь по жизни.

— Не плачьте, а то давление подскочит. Сын ждет вас в коридоре у лифтов. На сегодня посещения закончены. Пусть ваша Мишка отдохнёт. И вы тоже успокойтесь. Пациентке нужны здоровые и бодрые родичи.

— А как отдохнёт, так сразу проснётся! — согласился барба Иван, произнося слова, как заклинание.

Вскоре, закончив переодевание из больничного — стерильного в своё — привычное, пахнущее домом, постарался улыбнуться, выходя к сыну.

— Как Михаэла, tatice?

— Сегодня намного лучше. Разговаривали. Душевно. Она меня слушала. Скоро проснётся. Вот увидишь. — касаясь плеча сына, заверил старик, растягивая губы в улыбке и стараясь впустить в глаза радость.

Только дрожащие пальцы выдавали сейчас его тревогу. Но он крепился. Чтобы Томислав тоже не сдавался.

Им нужны силы.

В родильном отделении, в интенсивке, двое младенцев ждут маму. А дома, то с Изой, то с нанятой няней — остается старший сын Михаэлы — Бахрам.

Со следующей недели всё образуется.

Томиславу удалось получить место в детском саду недалеко от дома — для маленького "султана". На пробные несколько часов в день. Но это сначала.

— Если ребенок адаптируется в новой среде, то мы его оставим. Пойдем вам навстречу. Ведь ситуация не из лёгких.

Узнав эту новость Бахрам теперь расспрашивает всех в окружении семьи, как там будет — в саду для деток ему, не умеющему пока говорить на хорватском?!

Он даже с Морой поделился своими страхами — по секрету ото всех. Томислав на прогулке услышал и, улыбнувшись, дал маленькому мужичку несколько дельных «пацанских» советов — на будущее.

В этот, очередной раз вернувшись из кардиологического отделения клиники «Rebro», сын и отец обязательно снова услышат:

— Как там моя мама-джан?

Мальчик хочет слышать только добрые новости. О том, что его мама поправляется и скоро обнимет его.

Каждый раз, когда барба Иван видит глаза пацанёнка, он отводит свой взгляд, потому что вспоминает Томицу в том же самом возрасте. Когда в зимой, на ветру, под секущим промозглым дождем они вместе спускались с горы, с черногорского кладбища, в пригороде Херцег Нови, оставив там покоиться маму Томислава. Жену Ивана. И не понимали — чего на щеках сейчас больше? Ледяной влаги с небес? Слёз?

Его грустные мысли прервала негромкая, но неуместная здесь в отделении кардиологии, вибрация мобильного.

— Я пока не могу говорить. Наберу тебя. — тихо ответил Томи на чей-то звонок.

Потом сказал лишь одно имя: «Мило».

Он перезвонит ему позже. Друг уже улетел в Крайстчерч. Вернулся с женой Кайей домой — в Новую Зеландию.

В тот страшный день в парке Зриневац, где произошло покушение на Мишико, Томислав ощутил дурное предчувствие еще до ужасного крика со стороны платановой аллеи.

Ор разнесся над праздничными палатками Рождественской ярмарки и всколыхнул всех.

Окатив тревогой.

Вызвав панику.

Скомкав общий праздник.

Заглушив мелодию оркестра, играющего в музыкальном павильоне.

Кричала маори — Кайя.

Взрывая ледяной вечерний воздух.

Душераздирающе.

Истошно.

Отчаянно.

У Томислава до сих пор в ушах остался этот вопль. Ничего членораздельного и понятного. Только вырывающийся гортанный эмоциональный надрыв испуганной чем-то или кем-то женщины. Ввергнутой в глубокий шок. Не способной из него выбраться.

Хорват не помнит, как сорвался с места. Как несся напрямую по парку. Как добежал.

Упал на колени возле лежащей на снегу любимой словачки.

Снег сыпал сверху. Но не мог спрятать кровь. Растворялся в красных пятнах.

И одновременно неимоверным грузом беды небо сверху и в кольцо собирающиеся зеваки будто давили, наваливаясь, не переставая, нарушая такт и предел человеческого терпения в состоянии горя.

Он не помнит, что кричал.

Он не видел ни подоспевших приятелей, ни творящегося вокруг.

Не уверен, послал матом или замахнулся на некоторых снимающих «страшное кино» на мобильные.

Но не забыл, как его колбасило от происходящего, от показавшегося бесконечным, а на самом деле — недолгого ожидания машины со спасительной надписью «HITNA POMOĆ».

Реанимационная бригада забрала Мишико, истекающую кровью. Без сознания. Без признаков жизни.

Везти её через весь город в травматологию на Драшковичеву было бессмысленно — ранение ножом пришлось прямо в область сердца.

Скорая, разрывая сиреной и сполохами мигалки морозный загребский воздух, долетела за семь минут по выделенным полосам городских магистралей, на холмы, в Клинический больничный центр «Ребро» — туда, где круглосуточно дежурит лучшая кардиохирургическая бригада страны.

По роковому и счастливому совпадению, именно в Клинику кардиальной хирургии несколько месяцев назад перевелся из Задара доктор Марин Якшич.

Тот самый хирург, который когда-то вытащил с того света Томислава, после пулевого ранения...

Якшича пригласили в Загреб как восходящую звезду операционной, и в те вечер и ночь его руки, помнившие анатомию необычной семьи с острова Паг, спасали Мишико…

Томислав и многие из друзей, бывших с ним в парке, сидели в коридоре. Ждали. Бегали по очереди к автомату. Приносили горячий невкусный кофе…

Хорват, схватившись за голову, ничего и никого не замечал. Сидел. Иногда раскачивался вперёд-назад, не контролируя свою реакцию на случившееся.

Ощущение оказалось сродни хаосу во всей вместе взятой Вселенной. Будто в этот момент потяжелело само время — раненое, задетое в самое сердце. Простонало. Замерло. И начало свой особый отсчёт — медленный, мучительный.

И этот изменившийся хронос теперь властвовал над всеми, кто печётся о зыбкой жизни пока не пришедшей в сознание пациентки — здесь, в загребской клинике, и в лучшей кардиологии во всей Хорватии…

Трудное осталось в прошлом.

Операция закончилась. Михаэлу перевезли в палату интенсивной терапии.

Томислав стоял у стеклянной стены кардиореанимации, будто приклеенный, и смотрел. Её лицо казалось замершим, неподвижным. Это расстраивало и пугало...

К нему, не спеша, будто боялся спугнуть ту хрупкую надежду, что ещё теплилась в переживающем о любимой женщине мужчине, подошёл знакомый liječnik Марин Якшич.

— Znaš… — тихо начал врач, и в этом «знаешь» хорват почувствовал усталость человека, имевшего тяжелую, а может — не одну, операцию за смену. — Stanje je teško*. Как гонка без справа проигрыша, но с уже спущенными колесами...

(*хорв. — состояние тяжёлое).

У Томи в глазах отразился вопрос, который он боялся задать.

Марин подбирал слова осторожно:

— Представь две бригады в одном пространстве, но на разных скоростях. Это как чинить двигатель, пока из машины на ходу вытаскивают пассажиров. Две операции в одном поле, два ритма, две ответственности. Один неверный шаг — и всё...

Он помолчал, будто снова увидел операционный блок и пациентку на столе...

— Кесарево провели. Дали детям шанс. И одновременно удерживали сердце — без этого спасать было бы некого. Мы дотащили. Но цена победы — её кома. Мозг слишком долго оставался без кислорода. Я не стану обещать, что твоя Михаэла вернётся к прежнему состоянию. Память, речь, движения — может восстанавливаться по крупицам. Или не получится. Совсем. Не стану обманывать. Кроме того, после комы предстоит непростая и долгая реабилитация. Поэтому, не жди чуда, а наберись терпения.

Томи сглотнул, не сводя глаз с Мишико. Казалось, если отвернётся или просто моргнёт — она исчезнет.

— А дети… — голос дрогнул, и он сам не узнал его. — Где они?

Марин положил ладонь ему на плечо.

— Двое малышей находятся в отделении неонатальной интенсивной терапии. Их сразу перевели туда, где за самыми маленькими следят особенно внимательно. Они крошечные, нереальные. Помещены в инкубаторы, которые зовут «topla krevica». И это правда: кроватка греет, дышит за них, держит на этом свете, пока малыши учатся жить. Они борются, Томи. Каждую секунду.

Бывший пациент Якшича поднял на своего хирурга глаза, в которых стояли слёзы.

— Я должен быть сильным, — прошептал он. — Ради них. Ради неё. Спасибо!

Марин чуть наклонил голову. В его взгляде не было ни жалости, ни фальшивого утешения — только честность и ненавязчивая поддержка.

— Dobro, — сказал он просто. — Этого достаточно. Быть рядом — уже борьба. А мы будем делать всё, что можем.

Хорват кивнул. Снова посмотрел на Мишико — и потом в ту сторону, куда увезли детей, туда, где за стёклами другого отделения спали малыши в своих «topla krevicica».

В их маленьких тёплых мирках.

Пусть пока без мамы.

Но с надеждой на будущую трогательную и долгожданную встречу.

— Hvala!

Хирург Якшич тихо выдохнул, будто с его плеч упала тяжесть.

— Nema na čemu, — произнёс почти шёпотом. — Но спасибо за эти слова. Иногда именно они держат всех нас на плаву… А еще, хочет сказать, что у вас интересная семья. То у вашей палаты дежурили полицейские и частная охрана, то здесь, Михаэлу взяли под крыло SOA.*

Томислав вспоминал тот разговор со своим бывшим хирургом и лечащим врачом много раз. И теперь снова, пока ехал с отцом в лифте…

На парковке хорват подумал, что лучше сразу поговорить с другом.

— Папа, ты посиди в машине, я перенаберу номер Милана...

— У Кайи случился внутренний надрыв и её мучают панические атаки. Причем, ни с того ни с сего — дома! В четырех безопасных стенах. Она посещает психолога. — с заботой в голосе сообщил друг по телефону, после короткого объяснения от Томи, — пока без особых новостей из-за продолжающейся комы у прооперированной Мишико.

— Моя маори жалеет вообще о поездке в Европу. Ранение твоей Михаэлы сказалось и на Кайе. У меня полон рот забот о сыне и жене. Разрываюсь между домом, работой и нашими бесконечными родственниками из племени...

Хорват молча выслушал Мило и попрощался.

Друг в Новой Зеландии жаловался, что разрывается. Себе позволить подобное Томи не мог. Он не разрывался и не разменивался на неважное.

Каждый день планировался с точностью до минуты. С целью — не упустить ни одной мелочи, к примеру, завтра помочь собраться, не забыть поделку из шишек на конкурс, а потом отвезти Бахрама в детский сад. Затем успеть главное — по накатанному пути от центра Загреба до холма, называемого местными Rebro, проведать Мишико в клинике.

Переодеться в стерильное и, на цыпках, в скользящих бахилах прорваться к ней. Поздороваться и искать в осунувшемся лице, в неподвижных руках изменения, реакцию…

И не находить.

Огорчаться, сгорать внутренне, веря и не веря, но держа мысленно ниточку надежды: словачка вынырнет из комы. Вернется. Пусть не прежняя, как предупредил Якшич. Но она сильная! Восстановится.

Он приходил каждый день. Если пускали в палату — разговаривал, делился новостями о сыне, о близких. Если разрешали только постоять у стеклянной стены — прислушивался к холодному «крику» аппаратуры и тонул в отчаянии.

В палате интенсивной терапии нет тишины. Её заменяет напряженный стерильный покой, расписанный по секундам электронными машинами.

Пип... — сухо раздаётся их монитора.

Пауза.

Слишком долгая.

Тягучая гибельная пауза…

И, наконец-то, снова: — Пип...

Её собственная грудь послушно поднимается и опускается. Но Томислав видит и понимает: дышит машина, а не Михаэла.

Вся её жизнь сейчас в этих звуках, если хоть один из них прервётся — мир рухнет окончательно.

Полиция сделала всё возможное. Киллера-наёмника с арабской внешностью и поддельными документами вычислили по горячим следам, проверили по имеющимся на этого типа данным Интерпола.

Слишком внушительный «послужной список» оказался у него за плечами, а главное, участие в террористических схемах.

После этого к расследованию подключилась SOA: дело вышло за рамки обычного уголовного преступления.

Дражен Кнезович не отступился, сославшись на траур по отцу, а как представитель прокуратуры, участвует в расследовании.

Но когда стало ясно, что тень над Михаэлой не рассеется сама собой, решили действовать хитро. Пусть в газетах и на экранах говорят, что погибла какая-то иностранка. Не называя имён и некоторых подробностей.

Версия сработала и явилась стеной между семьёй и теми, кто способен на новое покушение или причинение вреда. Так достигается своеобразная броня, позволяющая жить, не оглядываясь на каждый шорох. Чтобы никто не искал Михаэлу и ее сыновей снова.

— Последняя нить, связывавшая их с прошлым, разорвана: трекеры слежения, извлеченные у мамы и сына, навсегда обезврежены. — объяснял Дражен, приехавший к Томиславу домой в Загребе.

— Что теперь? Даже бывший муж, кровный отец мальчиков — Зубин больше никогда не сможет их выследить?

— Этого я тебе не гарантирую. Если иранец захочет предъявить свои права на детей — ему никто не помешает. Закон на его стороне. Понял? Ты же познакомился в прошлом отпуске на Филиппинах с девушкой и даже хотел жениться…

Томислав покачал головой.

— У меня был шанс в Зриневаце перед вами всеми сделать Мишке предложение руки и сердца. В спальне, на комоде лежит неиспользованное кольцо. Специально у знакомого ювелира заказал.

— Томица, второй раз жениться на одной и той же женщине… Даже не знаю, что и сказать. Ты — герой!

— Я просто хочу быть счастливым и дарить счастье той, которая однажды войдя в мое сердце, больше оттуда не уходила.

— Открой ей двери. А то запер на сто замков. — с иронией посоветовал Кнезович. — А вообще, ты — мужик. Даже чуть завидую. Я так не умею. Верицу ценю, но… Как говорится, to je samo trenutak, a brak je dug.

(*хорв. — Это всего лишь миг, а брак — долгий.)

— Смотри, догуляешься.

— Pa što bi? Jedan put... Tajno je sladak*.

(*хорв. — Ну и что? Один раз... Тайное — сладко.)

Томислав не стал спорить с другом детства.

Они оделись и вышли из подъезда, направившись в ресторан поблизости.

Перекусили и, не чокаясь, подняли маленькие рюмки с виноградной ракией на помин — таты Дражена и дяди Божо — для Томицы...

В стерильной тишине палаты, где Михаэла всё ещё оставалась во власти забытья комы, время словно замерло.

Но снаружи расследование идёт своим чередом.

Пусть SOA и прокуратура разбираются в деталях.

Томиславу важно, чтобы злополучное время, которое будто замедлилось для Мишико, наконец сдвинулось. Чтобы родная женщина открыла глаза. Чтобы они снова стали семьёй. Он вырастит Бахрама и новорождённых малышей в абсолютной любви, став для них настоящим отцом.