Не иди позади меня — возможно, я не поведу тебя. Не иди впереди меня — возможно, я не последую за тобой. Иди рядом, и мы будем одним целым.

Индейская мудрость

ЖИЛКА

Рыжая в тот день отвезла детей родителям Адама.

После похорон они хватались за любой повод побыть с внуками, пообщаться.

Но Жилка также понимала, что свекры каждый раз рвут себе душу, приглядываясь к малышам и считывая в них повторение их погибшего сына, продолжение их рода. По мимике, которую детвора копировала у папы, по невольным жестам и привычкам...

— Хочешь, я поеду с тобой? Сама тебя отвезу. Полчаса и выходи, припаркуюсь у вас во дворе. — просила Хана, позвонив и беспокоясь о сестре. — Куда тебя несет в глушь, на какой-то моравский хутор?

— Я сама. Это моя дань памяти и долг. Любимой подружке и ее дедечеку Ваклаву.

— Не надо плакать. Ты же сама знаешь. Держись. Может, лучше приедешь ко мне? Моих не будет дома пару часов. Посидим, страпачки со вчера разогрею, посмотрим хорошее кино. А? Обещаю молчать.

Хана уговаривала младшую сестру, не зная, как ту остановить и не отпускать в дорогу. Человеческая психика не железная. Одна за другой потери очень дорогих людей подкосили её Анджелу.

Сначала погиб Адам.

Хана разрывалась между семьёй, своими детьми и каждодневными встречами с сестрой. Помогала, как могла.

А потом случилась новая катастрофа. И её масштаб, словно помноженный на еще не зажившую боль после похорон любимого мужа, умножился во сто крат.

По телевидению в новостях объявили о жестоком убийстве молодой женщины — словачки в хорватском столичном парке Зриневац. Имя не было названо, но сестра узнала свидетелей происшествия, сразу догадавшись — Дед Мраз, которого видела во сне Мишка, забрал в реальности её жизнь ударом ножа в сердце.

С Жилкой случилась истерика, которую удалось погасить лишь после приезда бригады на «неотложке» успокоительными.

Пол-зимы сестра посещала психолога, но депрессия не оставляла, а кризисы повторялись, иногда пугая малышей.

— Не езди, умоляю! У меня предчувствие странное...

— Не придумывай всякую фигню. Я уже собралась. — решительно буркнула Жилка. — Там яблоки падают и гниют в саду. Готовься возиться с повидлом. С тебя závin (чеш. яблочный рулет) для моих сладкоежек! Наберу корзину и позвоню на обратном пути. Спустишься, заберешь...

В дом деда Ваклава Анджелу тянуло.

Как в прошлое, подернутое зыбкой пеленой очень важных, дорогих воспоминаний.

Их, если начать перечислять, будто перелистывая, загибая пальцы, то смахивая слёзы, то улыбаясь и усмехаясь, она лелеяла, хранила. Никак не могла предать.

Вот и моталась туда-сюда, между Брно и далеким хутором с пустым, скучающим по человеческому теплу дому. Без хозяина, что умер. Без наследницы, которую убил переодевшийся в костюм Деда Мраза, киллер...

— Миииишка. Бееедная моя подрууужка. — подвывая в машине, жала газ, Жилка.

Потом, вдруг представив перед собой лица сына и дочки, опомнившись, она успокаивалась и убирала ногу в легких осенних полусапожках с педали, гася скорость.

Воспоминания, смешиваясь друг с другом, крутились в голове, а слезы застилали зеленые глаза, с отражающимся в них последние месяцы неисчерпаемым горем.

Каждый раз, направляясь в деревню, молодая женщина одергивала себя. Ей по привычке хотелось заехать в продуктовый, потом в сельскую пекаренку со всегда свежей и по-домашнему вкусной выпечкой, чтобы скупиться там только любимыми продуктами и напитками для моравского лешего — пана Ваклава.

— Ох. — выдыхала Жилка, невольно притормаживая, завидев вывеску «Potraviny» (чеш. «Продукты», борясь с собой, чтобы не остановиться возле зданий с надписями: «Venkovský obchod“(«Сельский магазин») или «Pekařství» (булочная).

Миновав улицу в центре деревни, в тот прохладный ноябрьский день, она порулила знакомой дорогой вверх, на холм, и дальше — за поворот, где виднелись уже крыши разрозненных домов на хуторе.

— Странно. — пробормотала она, заметив внедорожник черного цвета, на вид слишком крутой для это округи, возле ворот халупы. — Неужели воры-миллионеры? Позарились на сладкие после первого заморозка яблоки? Вот суки. А я без пистолета. Говорил мне муж Ханки, хотя бы биту с собой возить, а я дура — самонадеянная.

Она притормозила, не доехав до двора, чтобы её ярко-красного цвета старенькая «Ауди», подаренная еще Крыстофом Рокусеком и не отобранная после развода, не привлекла ничьё внимание.

Вышла, стараясь не хлопать дверцей. Взяла на всякий случай корзину, и двинулась «мелкими перебежками», прячась то за сараем для сена посреди луга, то за одинокими деревьями, то, чуть ли не вприсядку двигаясь вдоль штакетника, отделяющего двор моравского лешего от грунтовой укатанной дороги с задней стороны, минуя загон для козы и дом чуть поодаль, соседки Мишкиного деда — старушки Жденки.

Ноябрьский ветер пробирался под дутую куртку, заставляя Жилку ёжиться и кутаться в широкий капюшон, жалеть, что не поддела под джинсы хотя бы колготки и забыла прихватить шарф с перчатками. Покосившаяся калитка сбоку, закрытая лишь на крючок со стороны двора, скрипнула и пропустила женщину во двор.

Она выглянула из-за давно опустевшего курятника и мысленно возмутилась.

Ветви яблонь — тех самых, где ещё недавно прятались плоды, наливаясь на солнце, — тянулись к серому небу голыми руками, уже не пытались удержать снятые с них селекционные сорта вкусных и сочных яблок.

Дед Ваклав был хорошим хозяином. Посадил правильные деревья.

Но сегодня тишина здесь была не спокойной, а колючей.

Жилке казалось, что тревога скопилась в воздухе и могла свалиться на нее не только сверху, но и из каждого угла, из щелей в рассохшихся ставнях, из тёмного крыльца, плохо просматриваемого отсюда.

Она остановилась, не решаясь двинуться дальше и ощущая, как внешний холод смешивается с её трусливым внутренним мандражом, пробирается не только под одежду, но и в воспоминания.

В них остались голос деда Ваклава, рассказывающего мудрую притчу ей и Мишке, хрипловатый смех, когда он хохмил или радовался привезенной ею в гостинцах бутылочке «Бехеровки» и новым галошам на меху.

Уже не раздастся шутливое ворчание или матерное брюзжание старика, когда они с Мишкой затевали возню на втором этаже, где ночами призрак прабабки шастал, скрипя половицами, в поисках потерянной золотой сережки, или, не спросив разрешения, задумали провести отопление в дом.

— Ондржей? С какого перепугу? — пробормотала Жилка, увидев рослого качка, вышедшего из уличной уборной в конце сада.

Конечно, она его узнала и потопала навстречу, цепляясь обувью в пожухлой траве и чуть застревая шпильками в земле.

Она шла, не боясь выглядеть комично, потому что стараясь ступать на носочках, чтобы не пачкать кожаные светло-коричневые, пусть и не новые но, как она выражалась, i» deální na podzim kotníkové boty“*.

(*Чеш. — идеальные для осени ботильоны).

— Каким здесь ветром? Как твой шеф? — вместо приветствия, проявила любопытство рыжая и тут же обернулась, испугавшись. Не ожидала услышать совсем рядом — позади себя:

— Я — в полном порядке. А для какой цели интересуешься?

Выныривая из-под яблони и откусывая от крупного плода сочную мякоть, Крыстоф улыбался так, словно на него свалился выигрыш в пару лишних миллионов — вдобавок к его банковскому капиталу.

— Что ты здесь делаешь?

— То же, что и ты собралась. В память о Михаэле. Приехал проведать этот дом. Увидел, сколько здесь яблок и опустошаю сад.

— Заморозок был. Плоды поспели. Пора, а то погниют. — вмешался в разговор Орнджей.

— Сегодня суббота. Вот в выходной и вырвался за город. На природу. — добавил спокойно Крыстоф.

Жилка опешила и захлебнулась от негодования. Какая наглость. Приехал обирать чужой участок!

— Как ты смеешь?

— У нас с моим шофером разрешение. Когда твоя подруга жила здесь летом, она просила Ондржея присматривать за домом и садом. Показала ему, где спрятана связка ключей от дома, ворот и хозяйственных построек. Притом, пани Жденка с нами познакомилась и не против приездов...

— Ты что, не знаешь? Ничего не слышал? Мишку убили. — воскликнула Жилка с отчаянием.

Он как-то странно посмотрел на неё и молча кивнул, типа, «да, мне известно».

Рыжая хмыкнула недовольно, шмыгнула носом и решила не уступать. Машинально встав на цыпочки, отошла от мужчин к смотревшейся нарядно россыпи в потемневшей после первого заморозка золотисто-желтых с красным и розоватым «румянцем» яблок любимых сортов деда Ваклава — Topaz и Karneval.

«Придется оставить полную корзину рядом здесь. Не надрываться же, неся к машине...» — размышляла молодая женщина, выбирая самые красивые и крупные плоды, то и дело поправляя подхватываемые ветром длинные рыжие пряди, закрывающие лицо, глаза.

— Зачем тебе яблоки? — не выдержала она, проследив, как Крыстоф отдаёт Ондржею, чтобы тот нёс к их машине, полную сумку.

— Раздам в офисе часть. Из остальных попрошу домохозяйку испечь шарлотку. Соскучился по запаху ванили, карамели... - улыбнулся тот.

— У тебя есть свой сад. Вот и брысь отсюда. Рви и собирай урожай дома. — буркнула она и осеклась, замерев от слишком счастливого вида своего бывшего.

«Наверное, влюблен. В какую-то молодую сочную тёлку! Я ведь ничего о нём не знаю. С кем он живёт. Кто его делает таким придурковатым и радостным внешне». — промелькнуло в её мыслях.

— Жилка, я очень рад нашей встрече!

— Обойдёмся без дешёвых закидонов. — хмыкнула она и, вытащив каблук правого ботильона из мягкой земли, наклонилась подобрать яблоко.

— Бог любит создавать неслучайные случайности... - молвил Рокусек.

— А Мишкин дед Ваклав, глядя на нас с небес, успевает совершать свои проделки! — воскликнула Жилка.

— Ты забыла мне сказать одну важную вещь.

— Да, мне тоже.

— Что «тоже»?

— Не докапывайся, а? Сказала ведь! Вроде как приятно тебя видеть.

— Не то.

— Ты ничуть не изменился. Поправился и стал выглядеть, как настоящий банковский магнат. Солидности поднабрался. Стрижка стильная. Идёт тебе. И ещё… — она скривилась, запнулась, размышляя: продолжать или нет. И все-таки добавила: — Хоть и интеллигентный, но местами чмошный ботан, сквозивший от тебя со всех сторон, куда-то наоборот улетучился!

— Ха-ха-ха! — Рокусек согнулся пополам.

Отсмеявшись всласть, он заметил с иронией:

— Ты, как всегда, режешь правду-матку без купюр! И все-таки — не то! Скажи наконец! Не таи!

— Крыстоф, я не знаю, что ты хочешь услышать... - зарделась она.

— Хочу правду!

— Мне очень жаль, что я тогда с тобой так поступила. Дура была. Молодая и наивная. Но жизнь не схватить за шкирку, не развернуть в обратном направлении и, дав пинка коленкой под зад, не заставить всё-всё переиграть в более удачном виде...

— Не то. — отмахнулся бывший, раздражаясь.

— Я изменилась. Живу только для детей.

— Хорошая новость, но не то.

— У меня никого нет. И не хочу никаких козлов и идиотов.

— Еще более шикарное и неожиданное известие! Браво! Но не то.

— Издеваешься? Аааа, поняла, ты отыгрываешься на мне за то, что я тебе сто лет назад изменила и ушла к другому…

— Нет. Но надо было бы. Только не в моём характере. Скажи мне, что должна!

— Ебите меня семеро, Рокусек! Что я не знаю такого, в чём должна признаться тебе?

— Подумай!

Она сникла и опустила плечи.

Уронила яблоко.

Кажется, догадалась.

Глаза вдруг заблестели от слез.

— Эва Вероника. — прошептала, всхлипнув, Жилка.

А потом присела, скрючившись у корзины. Маленькая. Сотрясающаяся в рыданиях. Закрыла лицо ладонями, не обращая внимания, что слёзы размазывают под глазами коричневую тушь.

Рокусек еле сдерживался, чтобы не подойти, не схватить ее в охапку, подняв. Потом вытереть своим носовым платком ее лицо.

И успокаивать, успокаивать, успокаивать… Держать крепко, не выпуская, в руках и затем, вдруг и сразу, решиться: осушить её горькие слёзы — губами и поцелуями...

— Дальше! — уже без грубых нот в голосе, а мягко, прохрипел он.

— Она не дочь Адама.

— Дальше!

— Я купила фальшивый тест ДНК. Даже мой муж не знал, что она — твоя...

Казалось, сгустившееся в воздухе над этими двумя бывшими напряжение, словно мыльный пузырь, лопнуло.

Оба выдохнули.

Синхронно.

Будто репетировали это действие много раз заранее...

— Наконец-то ты призналась.

— Я правильно поняла, что ты всё знал и не вмешивался в нашу с Адамом жизнь?

Он кивнул.

— Крыстоф, прости. Прошу, молю! Не забирай мою принцессу!

Его лицо осталось непроницаемым.

— Ты меня уничтожишь?

— Не глупи. У меня не поднимется рука на дуру, которую люблю больше жизни... Хотя прошло уже столько лет, месяцев, недель, дней, часов.

Жилка выдохнула и взмахнула руками. Эмоции, посетившие рыжую, отображались сейчас на лице.

— Трындец! Ты записываешь? Ничего не меняется! Рокусек! Ты остался тем же занудой... Странно, почему я не убила тебя во время нашей семейной жизни? Помнишь, как ты устраивал мне чуть ли не пресс-конференции во время секса, докапываясь, как и в какой точке именно мне хорошо? Ой, Ондржей, не подслушивай! Закрой там свои уши!

— Да! Закрой! — подтвердил Крыстоф, взглянув на замершего в нескольких метрах от них шофера.

— Такого театрального представления нигде не увидишь! Главные роли исполняют знатные актеры — шеф и его рыжая бывшая. — бросил комментарий Ондржей и отвернулся, продолжив собирать красноватые спелые плоды.

Он, проработавший вместе с Крыстофом около двадцати лет, давно не видел его таким счастливым.

— Зато я знаю тебя теперь так, как ты сама не догадываешься… — Рокусек сделал признание Жилке и застыл в ступоре.

Сглотнул, окинув рыжую и бесстыжую женщину с ног до головы жадным взглядом, и подумал: "Хочу её, единственную и желанную королеву!"

Но вслух не выдал ни одной мысли.

— А в этом доме работает духовка? — не в тему сморозил владелец банка в Брно.

— Да. Что с ней сделается?

— У тебя есть время?

— Смотря на что. Дети у бабушки и дедушки. С ночевкой. До понедельника. И вообще! Прекрати на меня так раздевающе смотреть! Пресс-конференции не устраивать! Интим не предлагать. — кокетливо загибая пальцы с коротким маникюром под цвет травяного оттенка глаз, предупредила Жилка. — Я только на послезавтра записана на депиляцию... Поэтому проходного кекса не будет!

— Ты не меняешься! Вот и не предлагай! Кто из нас тут только о нём и думает, а потом напоминает другим. — сказал он и захохотал заразительно и подначивающее.

И она зашлась в смехе, перешедшем, как это нередко у Жилки случалось, в истерический хохот. Из-за него рыжая перестала себя контролировать и стоять исключительно на носочка, не опираясь на тонкие шпильки полусапожек.

Поэтому она тут же застряла обеими каблуками в земле, не удержала равновесие и, качнувшись вперед, чтобы смягчить падение, выставила обе руки.

Рокусек обалдел.

Не успел её подхватить.

Все случилось мгновенно!

Рыжая чудачка свалилась в траву на четвереньки, выпятившись в небо своим аппетитным фюзеляжем в обтягивающих джинсах. Затем ловко перекатилась на пятую точку и, выставив вперед ноги в каблуках, заливалась басовитым от курения голосом, пока не услышала неожиданное предложение:

— Давай, вместе испечем štrúdl?

— О, как! — напыщенно фыркнула она, а потом, сама себя не узнавая, покорно кивнула. — Ты мне поможешь с тестом и нарежешь яблоки?

— Мы друг другу поможем… — подавая руку, улыбнулся Крыстоф.

Жилка не видела, как он махнул в сторону Ондржею: жди до упора снаружи...

Прошло время. То самое. Когда счастливые посылают все часы и будильники этого мира в известные только им направления, и пускаются жить в удовольствие!

Солнце, устав бесполезно, потому что не согревало, светить над горной Моравией и, конкретно, над старинной халупой, упирающейся боком в ответвление Карста, спускалось за лес.

— Посмотри. — наклоняясь к уху и убирая непослушный локон, пробормотал мужчина. — Я еще никогда такого не видел! Оно садится и похоже на глаз с опущенным веком и длинными лучами-ресничками.

— Не умничай, поэт. — сделав губы бантиком, съязвила бывшая и хтела было сбежать со ступенек крыльца.

— Тссс. Слушайся меня и не торопись. Корзину твою мой шофер взял.

— Её надо завезти к Хане. Ну, да ладно. Сама потом...

— Ондржей, поезжай за нами. Я поведу джип, а ты авто Жилки. — протягивая ключи от машины, попросил шеф.

— Не сама. Не за мной и не опережая меня. Оставайся, пожалуйста, вместе, вот так, близко. Всегда рядом.

Он прижал её и поцеловал.

Долго.

Не насыщаясь.

Потому что ждал эту женщину давно.

— Ну, хватит. Скоро стемнеет. — промурлыкала она.

Прыская со смеху, перешептываясь друг с другом, шутя, смахивая с одежды и волос муку, Жилка и Крыстоф закрыли дом и уехали прямиком в особняк на реке Свратка...

Ондржей завёз ничего не понимающей Хане корзину с яблоками и, припарковав чуть позже "Ауди" у особняка шефа, пересел на служебное авто...

Утром, выйдя на теплую застекленную террасу совершенно обнаженной, рыжая нашла на столике сервированный завтрак, заметила вазу с длинной в бутоне красной розой, и сказала сама себе:

— Вот я дурочка. Думала, потеряла счастье, а оно здесь. Всегда ждало меня.