Но что-то белый свет в крови Да что-то ветер за спиной Всем сестрам — по любви Ты только будь со мной Да только ты живи...

И поутру споет трубач Песенку твоей души Все будет хорошо Только ты не плачь Скоро, скоро Ты только не спеши Ты только не спеши.

Александр Башлачёв

Все будет хорошо. Пойдёт на лад. Когда? Прошел осенний листопад. В огнях предновогодних парк. И злой закат В платанах прячет час беды, без отступления назад и без пощад...

Макс Линн

МИШИКО

— Ты уверен, что ничего плохого не случится?! — не сдержав всхлип, прохрипела я.

— Только не волнуйся, и не плачь.

— У меня сейчас гормоны и трудная минута.

— Всё-всё. Я подую на твои слезы и в твою непростую минуту уйдет все плохое и ненужное. А действительно твоё — останется рядом. Не держи... Отпусти. Поверь — всё наладится.

— Я тебе говорила, что ты самый лучший мой мужчина-друг на этом свете?

— Нет. Я почти он.

— Почему почти?

— Не вынуждай меня тут объясняться. Короче. Сама знаешь. Друзья познаются в беде. Я «познался», хотя…

Он не договорил. Ну, и ладно. Не хочу никаких выяснений отношений, а тем более — признаний в чувствах. Это ни к чему хорошему не приведет.

Томислав, как умеет только он своими большими руками, сграбастал меня и обнял. Влага из моих глаз и носа разу нашла плечо — для вытирания и успокоения.

— О Господи, Томи! Что ты там придумал? Зачем сюрпризы? Мне хватит и того, что ты нас с Бахрамом привез сюда. Откликнулся.

— Иди спать. Завтра увидишь. Всё будет хорошо…

Я еле дождалась «завтра».

Передумала и насочиняла, наприкидывала и нагородила варианты сюрпризов от хорвата.

А потом вдруг меня осенило!

Скорее всего он ждет кого-то на яхте и нам предстоит совместная прогулка по бухте… Например, его давних знакомых из Италии. Кажется, приятеля Томислава зовут Джино, а как его жену — не знаю. Ведь мы незнакомы...

— Итак! Публика прибудет непростая. Они — аристократы. Живут в замке. Что же мне надеть? — спросила себя, утвердившись в правильности вывода и не поленилась встать с кровати.

Подгребла по-утиному, вперевалочку, к шкафу и осмотрела свои «беременные» наряды.

— Прихвачу кардиган себе, курточку и свитер Бахраму… джинсы… — размышляла, топчась босиком у полок.

Потом стухла, погладила живот, в который тут же пнулся кто-то из «футболистов» и, решила, что посмотрю по погоде, но не буду наряжаться ни в какие новые шмотки, что купила по совету Петры и Маре.

Следующий день начался, как обычно. Момент старта подготовленного хорватом сюрприза все равно пропустила, готовя для Бахрама какао и молочный рис с изюмом.

В дверь постучали.

— Бок-бок.

— Привет. Я освобожусь, когда сын доест кашу. Мне спуститься к морю или оставаться здесь и ждать гостей?

Он взял меня за руку и подвел к балкону с левой стороны. В беседке кто-то переговаривался и перебирал струны гитары.

— Дмитар и Маре? С гитарой пришли?

— Не только. Проверь сама. Я побуду здесь. Если Бахрам проснется, то позову тебя с балкона. А ты, давай, спустись вниз. Но обещай мне, клянись, что не будешь волноваться и плакать!

— Хорошо, не переживаю и не рожаю. Сегодня. А потом, посмотрим. — согласилась и, заинтригованная подготовительными закидонами Томислава, накинула кофту с длинным рукавом от прожорливой мошкары, обулась в шлепки и пошла вниз.

Встав в нескольких шагах от стола под крышей из бамбука, я прислушалась.

— Твою ж мать! — вырвалось у меня, когда вдруг узнала голос.

— Жилка! Ты когда приехала, коза драная? И молчишь?!

— Женщина, я вас не знаю... Вы забрали голос моей Мишки? Это что за хренотень, простите меня все святые за неправомерный наезд на мамашку! Блонда, ставшая толстенькой дамой пик, ты под какую такую красивую беременную мадонну косишь?

Жилка, вскочившая из-за стола, в два прыжка оказалась возле меня.

Мы поцеловали друг друга в щеки.

— Ты чего ревешь? Мне неохватной обрадовалась? или перепугалась? Беги в уборную, чтобы авария не случилась! — бормотала я, не понимая настроения рыжей, ощущая на губах не только соленый вкус слез, но и вслушаваясь в её усиливающиеся рыдания.

— Девочка, моя? А где эе твоё "ебите меня семеро!"? Ты чего расхлюпалась? Кофту уже насквозь проплакала. А? Жилка?

— Мииишкаааа, Адам разбился. — не имея возможности вымолвить без всхлипов, резанула она новостью. Как ножом по ладони...

В груди все сжалось и обратно не возвращалось в исходное положение. Голову сдавило невидимым обручем.

— Подожди... Что? Как это? Он в госпитале, а ты вырвалась ко мне? Моя родная подружка! Тебе наверное, уже завтра надо улетать в Броно?

Она всё плакала и плакала безудержно мне в плечо. Видела я и чувствовала насквозь в себе — не могла Жилка успокоиться.

А я замерла, почти зная, что сейчас обрушится неумолимое известие о беде. Контрольным выстрелом в голову. И ничего нельзя было теперь предотвратить. Двумя ладонями гладила ее рыжие локоны и хлюпала тоже.

Ждала, когда подружка сможет говорить.

Ждала и боялась услышать.

— Нет. Парашют у одного из его команды не раскрылся, он спасал парня. Сам погиб, но его подчиненный солдат выжил.

— Жилка, девочка моя… — захлебнулась я в своем всхлипе, до боли в горле, занятом комом, ошарашенная, — какое страшное горе переживает подружка.

— Когда это случилось? Где? У вас на учебном полигоне?

— Мишка, Адам не в Чехии разбился. Он выполнял задание. Я не имела права никому говорить. Мой муж оставался на военной службе в спецназе. Все произошло в заснеженных горах.

Жилка плакала, подвывая, но не умолкала. Делилась. Потом, вдруг затихла, что-то вспомнила и потянула меня за руку.

— Пойдем. Здесь Маре и еще кто-то, кому ты обрадуешься. Так Томи сказал, когда нас всех собирал вместе. А то еще немного и утоплю тебя в своих слезах...

— Варя? Привет! Ничего себе сюрприз! — удивилась я, отвечая на объятия русской приятельницы. — Ты одна прилетела из России или с тётей и ее мужем на машине прибыли? У них гостила? Ну, Томи, напланировал! Придумал! Устроил засаду! Причем, держал до последнего всё в секрете!

Меня вдруг посетило дежавю.

Когда-то, очень давно, много лет назад мне приснился сон. Там сидела эта компания, а я, будто умерла и витала над ними духом, не имея возможности ни позвать никого, ни докричаться. Они так и не поняли, что я рядом...

Оказалось, сон в руку.

Мотнув головой, будто можно стряхнут легко воспоминание, засевшее напрочь в памяти, я поняла, что прослушала слова хорватки.

— Что ты говорила?

— Твой бывший — настоящий мужик! Заботится о тебе! На сюрпризы щедрый! — повторила Маре.

Обнялись с ней.

— Спасибо, солнышко! Устроим сейчас девичник.

Мы расселись под навесом и Варя объяснила на русском языке, а я перевела Жилке и Маре.

— Я одна, Мишико. Сразу из Сургута. Яночка не смогла. Потом тебе наедине о ней скажу. Дорога длинная. Самолетом — с тремя пересадками. А потом в аэропорту машину напрокат взяла, звякнула Томиславу, что еду, и погнала — на виллу. Он мне кое-что намеками о тебе в соцсети написал. Поэтому быстренько свои дела на работе доделала, замену нашла и вырвалась.

— Как хорошо! Вместе твой отпуск проведем. Я рада, Варя!

— Это не отпуск. Отгулы насобирала, работая на выходных. Всего на недельку. Томи обрадовался. Сказал, что тебе очень нужны близкие люди и задушевные беседы с песнями под гитару.

— Какая же ты умница! Как мне везет на верных и добрых друзей! Дай, я тебя еще раз обниму! Сегодня вечер обнимашек!

— Жаль, что не поддержишь нас с "Татратеа". Возьми сок или воду. Мы за упокой души Адама будем пить... - проговорила Маре, разливающая в рюмки алкоголь.

— Жилка, расскажи, как все произошло и где сейчас малыши? — попросила я, вглядываясь в грустные зеленые глаза подруги.

— Девочки, мне многое не сообщили. Эти их грёбаные военные тайны... В цинковом гробу привезли и похоронили, как героя. Детей родители Адама пока забрали. Побудут, потом вернусь и заберу. Двадцать седьмого июля случилось. Пока доставили его тело на родину, пока подготовили всё... Похоронили шестого августа. Я и попрощаться не могла. Дома все напоминает о нём.

Я придвинулась к подруге и обняла её рукой за плечо.

— Тссс. Не начинай снова. Лицо красное и нос распух.

— Ну, и пусть. Не для кого больше красивой быть. Любимый погиб. Мишка, у меня такая тоска, такая страшная усталость — принимать соболезнования и говорить, говорить, говорить... Снова и снова повторять о горе. Душу рвать по-живому. Сил нет. Хочется самой умереть.

— У тебя дети. Даже не смей! Не думай так. — накрыв своей ладонью руку подружки, прошептала ей.

Но Жилка думала и думала. Она не могла больше ни о чем другом размышлять. Только о её погибшем любимом.

— Его из снега вытаскивали, он провалился глубоко. Так сказал один из команды...

— Дай мне гитару, Маре, — попросила Варя на русском и хорватка Маре, не знающая языка её поняла, протянув тут же шестиструнку.

Гостья чуть повернула колок первой струны, ловя верный звук, и следом подогнала строй остальных.

— Я тихонечко. Если кто-то уже спит. Мишико, пожалуйста, переведи девочкам, о чем я тут...

И она запела на русском:

"Заверни меня в снег!

Заверни меня в снег,

будто в пух, что кружит надо мною.

Пусть согреет озябшую душу зимою,

прекратив навсегда мой напрасный забег -

за судьбою,

за счастьем,

за призрачным чувством моим,

поцелуем запястья,

извечным вопросом:

я ответно любим?!

Заверни меня в снег!

Заверни меня в снег.

Опуши без пробелов.

Здесь устрою свой вечный ночлег,

в стылом саване белом.

Заверни меня в снег..."

Я перевела подруге, о чём поет Варя.

И сразу пожалела.

Жилка зарыдала, заголосила.

— Это об Адаме. Это о нём... Откуда твоя Варя знала? Мне больно, Мишка...

Ее плечи тряслись и она вся ссутулилась.

Похудевшая.

Угловатая…

Я смотрела и пугалась будущего.

Мне вдруг показалось, что никогда больше в этой жизни не увижу на веснушчатом лице подружки улыбку.

И от таких выводов я заплакала тоже.

Маре подхватила.

Варя начала промокать салфеткой потёкшую тушь на ресницах, сморкаться...

Все, как один, ревели, выплескивали из себя накопившееся.

У нас проснулись и выходили наружу — разом — все беды.

Что я переживаю.

Что свалилось страшным грузом горя на других…

Теперь мы выли вместе. Недружным хором "песню" про отчаяние.

— Он меня так сильно любил. Так сильно! А я, дура, всё никак нагуляться не могла... А теперь одна и мне никого, кроме Адама, не надо…

— Выпей воды. — протянула ей стакан Маре.

— Нет. Давайте, девочки, выпьем за нас. Спасибо вам, что поддерживаете душевно. И Томичке тоже. Если бы не ты, дура Мишка, надо было мне его еще на твоей свадьбе его украсть.

Она прыснула сквозь слезы. И пошла разрядка. Истеричным смехом.

— Воды? — кивнула я, зная средство от такого.

Жилка хохотала и всхлипывала, дёргаясь всем телом.

Я взяла стакан и выплеснула ей в лицо. Потом взяла кухонную полотняную салфетку и протянула рыжей.

— Да. Спасибо. Теперь полегчает. — вздыхая и все еще вздрагивая говорила она и вытиралась...

Маре затянула хорватскую жизненную песню. Томица с балкона ей подпел...

Потом Варя снова взяла гитару.

Говорили. Слушали. Включили чайник и заварили чай.

Барба Иван, вывевший Морку, посмотрел на нас, не стал мешать. Но вскоре принес и зажёг чадящую на столе в подставке спираль от ненасытных комаров...

Общение с подругами затянулось до полуночи.

Меня позвал Томислав.

— Мишико, Бахрам не хочет без тебя дальше спать. В туалет разрешил его сводить, а дальше — где моя мама и всё!

Следующие дни с Варей и Жилкой, еще один приезд Маре и Петры разбавили будни бесполезного ожидания вестей из Ирана. Вскоре пришлось снова плакать, расставаясь непонятно на сколько, и все разъехались...

Пришло время. Оливы в саду собирали вместе. Даже мой малыш помогал. Ему понравилось это занятие и он с удовольствием пробовал полученное из урожая свежевыжатое масло...

— Ты можешь отлучаться в Загреб. Главное, не пропускай назначенные даты обследования и, как мы уже обговорили, в двадцатых числах ноября — возвращайся в Новалю и уже никуда... - объясняла мне моя гинеколог на одном из приемов перед нашим с Томиславом отъездом с острова.

Хорват спешил домой. Его сокурсники устроили юбилейную встречу выпускников в столице и даже Милан вместе с женой Кайей, но без сынули, которого они оставили на бабушку и дедушку с многочисленной родней маори, прилетели из Новой Зеландии — повидаться сначала на Пагу с татой, братом Боро и его семьей, а потом — отправились в Загреб, отдохнуть и провести остаток отпуска в Европе.

— Дуйе, его кузен Филипп прицепом, Дражен, конечно, Крешо с Лукой, жены некоторых, кто сможет, Бранко и другие — все мои приятели по университету, а Брайко — по службе в армии… — перечислял хорват довольным тоном, кто соберётся.

В ресторан я отказалась идти. Во-первых, не хотелось в шумную и в большинстве — незнакомую компанию. А еще опасалась светиться, пусть и в своём новом прикиде брюнетки с серо-голубым цветом линз.

— Завтра открывается в парке напротив рождественская ярмарка. Пойдем? Мило и Кайя хотят тебя увидеть.

— Да. Погодка приятная. Люблю первый снег, чтобы только-только покрыл землю, но без сугробов. В Загребе как раз самое то… — согласилась, собираясь не столько тусоваться с приятелями хорвата, сколько подышать свежим воздухом, пройтись аллеей платанов.

— Только ты потеплее оденься. Я видел твое шерстяное вязаное платье из бутика, что вы с Петрой купили. Ты в нем неотразима.

— Томичко, прекрати лить в мои уши подобострастные комплименты. Я, как бочка, и в зеркало не помещаюсь. Даже Морка, когда я ее беру на руки, боится дышать и прислушивается к движениям пацанов в животе. А ты?! "Платье надень". Оно слишком нарядное. Белое и длинное. Это вечерний прикид, хоть и зимний.

— Как раз подойдет. — странно и загадочно улыбаясь подтвердил хорват. — И эта твоя подвеска я виде луны тоже. Тэта Иза придет к нам и побудет с Бахрамом и Моркой. А мы попробуем рождественские вкусности...

— Ладно, пойдем. Это же не на свадьбу. — хохотнула я нервно, прикоснувшись пальцами к подвеске, что подарил Зхубин мне и сыну, повторив несколько раз: "Не снимай, даже в душе".

Тряхнув головой, прогоняя воспоминание, я спросила:

— Помнишь, у меня был кошмар?

— Когда Djed Mraz замахивался ножом, а растекалось красным по белому горячее вино на морозе? — Томислав произнес вроде бы иронично, но в его взгляде сквозила сейчас неподдельная тревога.

Даже изменился в лице и хрипло попросил:

— Ты от меня, как придём в Зриневац, на ярмарку, ни на шаг. Поняла?

— Да. Слава Богу, после отъезда из Ирана и нашего с сыном бегства из Моравии мне ничего страшного не снится. Да и, чего бояться? Все уже прошло. Я замужем. У меня скоро родятся мальчики и я стану мнгодетной мамашей. Ох, хоть бы только удалось похудеть... Госпожа Мандич хвалит, что я набрала вес, а меня это ввергает в ужас.

— Все будет хорошо! — твердым и уверенным тоном предрек Томица, как тогда, во время нашего ужина с его отцом, барба Иван успокаивал меня.

В ночь перед встречей с большой компанией никакие плохие сны меня не посещали.

Наоборот, я коротко увидела деда Ваклава. Обрадовалась ему. Он впервые мне приснился после ухода.

Будто дедечек и бабичка Анелка, та самая ворожея, в каком-то поколении нашего рода, сидят себе в саду у дома в Моравии, на лавке, подставив лица солнечным лучам и смотрят на меня, идущую к ним в гости.

Снег сыпет. Крупными хлопьями. Мягкий. Как в тот день, когда папа, сидя в инвалидном кресле, просил у меня: "Дочка, дай мне снега..." и сравнивал его с приходящим и быстро тающим счастьем...

Старики сидели и улыбались, как вдруг наведалась к нам во двор из боковой калитки в заборе соседка — Жденка.

С добром. В гости.

Странностью казалось другое! Во сне никто ничего вообще не говорил.

Старушка несла в руках пирог, довольная, что ее угощение мы попрубуем все вместе…

И наконец прорезался звук! Еще живая в реальности бабичка сказала:

— Испекла для вас! Валашский фргал (чеш. Valašský frgál)! С малиной и клубникой...

Когда она улыбалась и смотрела то на меня, то на деда и его гостью, случилось невероятное и комичное.

Моя собака Тучка, которая уже давно ушла за радугу, неожиданно выбежала и женщина, не удержавшись, споткнулась. Руки вскинула и уронила оземь поднос с фргалом.

Пирог шмякнулся на белый снег и еще горячая начинка разбрызгалась красными ягодами на белом пушистом покрове…

— Ой, как жалко… — только и успела посетовать я.

И сон исчез.

Днём мне пришлось уговаривать своего малыша.

— Сынок, тебе со мной не надо идти. Мы сходим на ярмарку потом. Специально и днём. А сейчас уже скоро закат и стемнеет. Там будут взрослые дяди и тёти. Выпьют спиртное. Ничего интересного для тебя. Я слышала, что в эту субботу в павильоне Зриневац устроят детский праздник. И мы обязательно сходим.

— Обещаешь? — растроенным голосом, еле сдерживаясь, чтобы не разреветься, спросил мой сын.

— Мама-джан! Лучше сегодня тоже возьми меня с собой! Папа сказал, чтобы я всегда за тобой присматривал и оберегал. Тебе нельзя от меня далеко уходить.

— Мой ты герой! А с Морой кто поиграет и покормит её лакомством? Дядя Томислав и я можем или нет доверить тебе такое ответственное задание?

— Да. Можете. Это отмазка.

— Я тебе говорила, чтобы ты не учил мои плохие словечки?

— Я и не учу. Ладно. Но ты побыстрее возвращайся. Не хочу засыпать без твоей сказки. Не могу.

— Идите. — подмигнула тэта Иза и мы с хорватом намылилсь в загул.

В парк Зриневац. Сияющий! Открывший именно сегодня Рождественский праздник в этом зимнем сезоне.

Я успевала тютелька в тютельку. Побыть на ярмарке и через пять дней уже ехать в Новалю, чтобы остаться там в клинике, как договорилась обо мне доктор Мандич...

А пока — свобода и праздник!

Милан и Кайя оказались очень приветливыми и приятными друзьями Томислава. Дражо и Лука приехали без жен, оставив их на хозяйстве с детворой и с больным Божо. Лоредана, супруга Луки, тоже была беременная.

Барба Иван там ночевал и после окончания сезона на острове пока не собирался в зимнюю квартиру.

На открытии рождественской ярмарки в Зриневац слышалась живая музыка со стороны музыкального павильона.

Труба выделялась из общего ритма надрывом, будто пыталась прорваться сквозь морозный воздух и не могла: звук то срывался в хрип, то взмывал вверх, дрожа и рассыпаясь.

Ну, зачем я прислушалась?

Позволила себе раствориться в мелодии.

Реакция ошеломила.

Меня пробрало ознобом, окатив непонятным предчувствием. Скорее дурным, чем хорошим...

Трубач явно был сегодня в ударе... или у него случился свой личный кризис...

Выдуваемые музыкантом звуки летели между заснеженных платанов, цеплялись за тяжёлые белые ветви, отражались, словно зеркально, от заиндевелых стволов и возвращались обратно — ещё пронзительнее, ещё горче.

А следом, будто отвечая из полутьмы, вдруг вступил второй голос — низкий, тягучий.

Узнаваемый.

Контрабас.

Он не спорил с трубой, а подхватывал и лелеял, окутывал и удваивал её дрожь, тянул одну долгую, тёмную ноту, в которой слышалась не музыка, а нераспознанная тяжесть ожидания.

И вместе они сплетались в неровный, прерывистый плач: труба рвалась вперёд, а басовый инструмент удерживал её, не давая улететь и рассыпаться тревогам в парковой суете...

Я стояла, слушала и не понимала, почему на открытии радостного события для города — Рождественской ярмарки оркест выбрал такой репертуар. От него сейчас не добавлялось позитивного ощущения праздника, а настроение, вместо приподнятого, грозило сорваться в пропасть...

Я встряхнулась и буквально заставила себя отвлечься. Огляделась. Поискала глазами настоящий праздник, чтобы ощутить его и больше не забывать!

Платаны, красиво украшенные уже включенными гирляндами в еще не сгустившихся сумерках, сверкали припорошенные словно глиттером, а не выпавшим с утра снегом. Так волшебно и завораживающе переливались огоньки на свету.

Мужчины общались, вспоминали какие-то забавные случаи из их прошлых лет, громко и заливисто хохотали. Произносили тосты и чокались керамическими сапожками-чашками с дымящимся горячим глитвейном.

В свежем прохладном воздухе витали неповторимые в другое время года ароматы рождественских угощений и горячих напитков. Алкоголь я не пила, купив чашку фруктового чая. Потягивала медленно обжигающий напиток. Прислушивалась к толчкам "футболистов". Расстегнула пальто и накрыла ладонью живот в том месте, куда как раз чья-то меткая манюпусенькая нога "забила гол", и от этого улыбнулась.

Все лакомились загребскими штруклями, яблоками "в платочках", откусывали и хрумками искусно разрисованными лицитарскими сердцами и папренячи, засахаренными жареными орехами, сладковатыми печеными каштанами и фруктами в шоколаде.

Прилавки киосков в парке Зриневац и разнаряженные за ними в костюмы Дедов Морозов продавцы предлагали также мясные деликатесы и много другого, основательного, для утоления людского аппетита...

(*Хорват. licitarsko srce — пряник в форме сердечка из медового теста ярко красного цвета. Он является частью культурного наследия Хорватиии традиционным символом города Загреб. Рaprenjaci — пряничные печенья с перцем).

Кайя, стоявшая рядом, наклонилась из-за шума ко мне и спросила:

— Тебе не нужно попудрить носик? Составь компанию! А то я не хочу с Миланом идти в туалет. Он, как только выпьет чуть больше нормы, горланит песни.

Она хихикнула и я, махнув Томиславу, показала в сторону аллеи платанов, где в конце находились мужские и женские уборные.

Хорват в два шага оказался возле нас и начал настаивать:

— Я с вами пойду.

— Вот еще. — возмутилась Кайя. — Это женские дела. Мы справимся. Да, Михаэла?

— Да, Томи. Не перебарщивай. Посмотри, как многолюдно. Везде полицейские наряды. Еще не совсем стемнело.

— Хорошо. Телефон с тобой?

— А как же?! Буду в прямом эфире тебе вещать, как и что делаю в WC! Совсем обалдел, что ли?!

И мы с Кайей ушли.

— Красивое у тебя платье! Подвеска, правда, голимая. Сюда бы что-то драгоценное подошло... Специально к сегодняшнему моменту отхватила? Дорогое, наверное. Мне нравится и длина, и вязка. Когда родишь, тоже можно будет носить. Оно свадебное? — сыпала вопросами новозеландка — жена Милана, пока мы вытаптывали белый покров аллеи по направлению к цели — заведению неизвестного архитектора.

— Почему ты так решила? Просто теплый прикид для холодного времени года. Хотя изюминка в этом платье есть: на рукавах манжены и воротничок — это настоящие пажские кружева ручной работы. Ценная и редкая вещь по нашим временам!

— Белое и длинное платье? Вычурное слишком! Скажу правду, чего уж там. Не стесняйся. Мне мой Милан открыл секрет. Сегодня Томислав воспользуется моментом и объявит в кругу приятелей о вашей помолвке. Ну, то есть сначала позовет тебя повторно замуж…

— Глупости. — возмутилась я, перебив её, тут же надувшись и обидевшись на хорвата, утаившего от меня свои грандиозные планы.

— Я замужем. Муж — иранец. Но я не стану тебе рассказывать о своей частной жизни.

— Почему? У тебя и Томи сегодня помолвка! Вроде как в иране всё? Ты в своём репертуаре — убежала даже будучи беременная к другому! Скандальная натура, как я погляжу. Не веришь в предложение руки и сердца? Мило видел колечко с дорогим камнем, что было заказано у ювелира специально для сегодняшнего мероприятия. Не понимаю эту черту транжирства у хорвата. Он отвалил бешеную сумму за блиллиант. Лучше бы в недвижимость вложил...

— Кайя, мне не надо ни кольцо, ни тот, кто его собрался дарить. Ну, в качестве мужа. Мы просто друзья.

— Правда? Вот и славно. Значит, ты ответишь ему «нет»?

— Отвечу!

— Знаешь, а на твоего мужчину до сих пор облизываются мои некоторые подруги. Он — красавец и богатырь. Вот только жаль, что утаил от тебя своих тёлок на Филиппинах, двух невест, и этого сына, что сейчас подруга его матери опекает на финансовую помощь от твоего … «друга». У паренька мать во время пандемии умерла. Так этот, Бухави его вроде звать, только на баблосы хорвата живет и получает образование. Не зря же?! Я думаю, что юный филиппинец — биологический сын Томислава... Дыма без огня не бывает! Если кто-то из моих приятельниц завоюет сердце Томи, то я сразу вправлю им мозги, чтобы деньги не улетали в трубу, а оставались в семье!.. Потом еще "спасибо" мне скажут...

Она еще что-то говорила на своем новозеландском английском, но я перестала напрягаться, вслушиваться, понимать.

Отключилась.

Неприятный холодок пополз по спине и распространился, оседая в душе. Будто кто-то обрызгал грязью и не собирается извиняться.

— Ты меня ненавидишь? — догадалась я, перебив ее бурный речевой поток.

— А за что тебя любить? — вскинулась она в стойку, словно собиралась не только спором дать отпор, но и заехать мне под глаз.

Я внутренне сжалась, пожалев, что попёрлась с ней в этот глухой и безлюдный сейчас угол парка...

— Бросила такого парня! Гулящая! Вертела мужчинами. Никакая порядочная женщина не поедет в другую страну и не пустится во все тяжкие, чтобы насолить мужу. Из-за маленького проступка. Мой Милан с Томи очень близок. Делился со мной многим из их разговоров…

Мы дошли до туалета и рассоединились наконец-то — по кабинкам.

— Подожду тебя на улице. — сказала я, вскоре заторопившись на воздух.

Меня мутило. Слишком. И показалось, что уже отступивший токсикоз снова вот-вот проявит себя, скручивая в узел желудок.

Перенервничала нехило, слушая эту злобную балаболку.

Я сделала несколько шагов в сторону от уборной, избегая неприятного запаха.

Там, где однажды Томислав показал мне тайное дупло в человеческий рост, в тени аллеи появилась фигура рослого мужчины.

Не обращая на него внимания, я обернулась на вход в туалет, не понимая, почему так задержалась Кайя.

— Ты скоро? — крикнула ей и в этот момент краем глаза увидела непонятно откуда взявшегося Деда Мраза.

Я не успела и вскрикнуть.

Острый удар ножом пришелся в грудь.

Мой черный парик сорвала рука в меховой перчатке...

— Сон сбылся. Дед Мраз... Мразь. — мелькнуло в голове.

И моё сознание, как и тело, рухнуло вниз, и падало-падало глубоко, что уже никогда не вытянуть, не достать.

Разбрызгивая из раны кровь.

На белом платье.

По сверкающему до этого белизной снегу...

МОИ ЧИТАТЕЛИ!

Мы движемся, пусть и медленно — из-за моего рабочего графика, но уверенно, к финалу всей книжной серии "Заплывы в море любви"!