Никто так не близок к разочарованию, как очарованный
или так: разочарование — признак очарованности.
Элина Муратова.
МИШИКО
— Как же я по нему соскучилась! — подумала, но не призналась вслух иранцу, владеющему сейчас, в спальне, не только моим телом, но и мыслями.
Казалось, что так не может быть восхитительно, что это сейчас никакая не реальность...
Прислушиваясь к своим кайфовым ощущениям, я пребывала будто вне себя.
Длинный повторяющийся оргазм сотрясал тело, сокращал плотно заполненное лоно и Зхубин отвечал на непроизвольное вздрагивание моих мышц сам, испытывая наслаждение, давая своей плоти извергаться внутрь.
Каждой клеточкой чувствовалось в данный момент единение и счастье! Мне не верилось и верилось одновременно, что так может случиться: я и этот красавец — мужчина совпали во всем!
Такой момент эйфории еще не переживался в моей интимной жизни. Никогда. Потому что, кроме абсолютной взаимной любви, во мне сейчас жил и рос наш ребенок.
Между нами не осталось преград. Мы — единое целое.
"Так вот оно какое — настоящее женское счастье!" — догадка мелькнула в голове и улетела, перебитая заботливым, но не без ноток иронии, вопросом Зхубина.
— Как ты, любовь моя?
А потом, взглянув своими голубыми озерами в мои глаза, чуть сильнее сжав на моей спине свои горячие руки, он уже серьезно интересуется:
— Было не очень жестко сегодня?
— Мне хорошо... - не столько ему, а самой себе хриплю ответ, потому что голос спрятался, закайфовал тоже во время балдёжного состояния и пока не хочет выныривать обратно в привычный тембр.
— Ты всё еще трепещешь, кончая и кончая, моя Михаэля-джан... Какая ты прекрасная любовница, моя будущая жена! Не перестану восхищаться тобой.
— Только не приплетай сюда печень или другие органы, а то испортишь комплимент. — прётся изо рта моя язвительность, прежде чем включаются отголоски мозгов в надобности что-то добавлять...
Мое лицо тыкается в его шею. Перепутанные волосы на затылке согреваются успокаивающимся дыханием иранца. Мой нос улавливает отдаленно тот самый парфюм, с которым я знакомилась много раз, прежде чем ощутить по-настоящему — близко, впритык. На неодетом ни во что мужском теле...
Мужчина проглатывает без ответа мою словесную пилюлю.
Знаю почему.
Он меня ждал.
Соскучился.
Только по мне одной.
Душа чувствует эту всепоглощающую меня мужскую любовь...
И моим очарованию Зхубином и торжеству победы над его чувствами, пусть и тайному, внутреннему, нет сейчас предела!
Волшебство завершается сразу, как только Зхубин выходит из меня. Ощущение неправильной теперь незаполненности добавляется дикой усталостью, наваливающейся каким-то неимоверно тяжелым покрывалом на мою обнаженность. Хочется тут же уснуть часов на десять. Чтобы никто не будил, не кантовал мою затраханную до всхлипов удовольствия тушку...
Стресс последней недели, когда каждый день переполнялся боязнью за жизнь Томислава, недосып и напряжение, как физическое, так и эмоциональное, напоминают о себе именно после бурного секса и уже не отступают, пока я не сдамся, покорившись.
— Хочешь, мы вместе примем душ?
— Только, если ты меня туда отнесешь, сбрызнешь быстро, а потом вернешь обратно в постель. — пробормотала я.
Вовсе не выделываясь.
Никаких сил не осталось.
Переполнившая организм сладкая истома сейчас клонит мою голову к подушке, напоминая о недавнем долгом перелете, спонтанном обследовании в клинике, неожиданном и ожидаемом диагнозе, все миллионы несчастных секунд неверия, что стану когда-нибудь мамой, и, как итог, оглашенном обалденном известии — о беременности...
— Спать. Я хочу спать.
Он подхватился в темноте, разбавленной небольшим неярким ночником на прикроватной тумбе, мелькнул своей соблазнительной обнаженной фигурой.
— Куда? — вырвался у меня вопрос, но глаза уже не смотрели вслед, ловя закрытыми ресницами первую зыбкую паутинку сна.
В нём я снова на острове Паг. И сейчас сезон, потому что мое разгоряченное тело чувствует погружение в нагретое обжигающим солнцем лазурное море...
Понимание, что происходит, вернулось секундным пробуждением.
Зхубин, шепча что-то, типа, "отдыхай, я тебя только вытру", начал прикасаться к моей коже бедер, расставляя шире согнутые коленки, потом — к промежности. Ласково. Неспешно. Промокая, мокрым горячим полотенцем, убирая липкие свидетельства нашей недавней близости...
Расслабление и дрема завладели мной. Последнее, что я запомнила, лицо с небритостью между моих бедер, мужские губы, прикоснувшиеся в своем пожелании "спокойной ночи" к нижним лепесткам у входа в лоно и язык, зачем-то лизнувший бугорок моего клитора...
— Хмм. Ах! Снова?
— Спи, моя луноликая госпожа. — прошептал мужчина и после этого мой организм будто провалился и полетел, полетел, шурша тканью одеяла, которым укрыл меня иранец, в какой-то беспокойный, переполненный чужими людьми сон.
Мне в нём приходилось то зачем-то бежать, якобы опаздывая на регистрацию рейса в Турцию, но не в Анталью, а в Стамбул; то вдруг спокойно сидеть в ногах на медицинской койке рядом с Томиславом, находившимся в коме и ощущать скорбную неподвижность его прохладных пальцев в моей теплой ладони... А после еще оказаться в родительском доме и ходить из комнаты в комнату в поисках кого-нибудь, не понимая, куда все подевались. Ведь я приехала, по версии сна, всего лишь на часок и должна сообщить о самой лучшей в моей жизни новости:
— У меня будет ребенок! А у вас соответственно, внук или внучка, племянник или племянница...
Дед Ваклав привиделся мне с его прототипом оружия в морщинистой руке, покрытой коричневыми пятнами на сухой тонкой коже, — с толстым дрыном. Родной "моравский леший" стоял на крыльце его дома в Чехии в своих колоритных черных галошах на меху и в толстых с орнаментом вязанных носках, в которые заправил штаны — шерстяные, из плотной ткани, для ношения зимой.
— Dědeček! Дедушка! — обрадованно окликнула я. — Ты опять надел пуховую куртку на голые руки и на майку. Где твой свитер? Или та рубашка байковая, что тебе дарила в прошлый приезд?!
— Захру не забудь. Подземным ходом спасётесь. — молвил он задумчиво, глядя куда-то мимо меня, переминавшейся в босоножках в мокрой от росы траве.
Меня удивил и почему-то напугал наказ любимого дедушки. Стало вдруг неспокойно за его здоровье. Вспомнился выговор по телефону Жилки. Правильный, хоть и резковатый...
"Хоть бы ничего с ним не случилось! Обязательно завтра позвоню ему." — наметила мысленно неотложное дело и проснулась окончательно.
Я села в кровати. Место Зхубина рядом со мной пустовало.
Где-то открытое окно или дверь балкона впускали сейчас сквозняк и мой нос, не вытерпев щекотки ночной прохладой, чихнул.
Ворвавшийся свежий порыв воздуха, встретившись в горячей кожей, вызвал озноб.
Я сначала услышала, а потом заметила в нескольких метрах от спальни, в холле впереди, иранца, закрывающего раздвижные двери террасы с видом на море.
Лишь сексуальность его неодетости заставила мои соски мгновенно затвердеть, превращаясь в две плотные бусины.
— Разбудил? — прозвучал его ироничный баритон. — Скоро рассвет. Мне нужно было кое-что обдумать по бизнесу и вообще...
— Прохладно. Ты впустил влажный морской ветер. — поежилась я, еле скрывая недовольство в тоне голоса и пытаясь натянуть повыше одеяло.
Но оно оказалось неправильно перевернутым, и возбужденная плоть груди так и осталась неукрытой.
— Свежий бриз с моря — не проблема. Согрею, моя луноликая прелесть...
И дальше снова наступает очарованность моментом нашей любви!
Я только успеваю мельком заметить, как жадно впивается Зхубин взглядом в соски. Не вижу изменения в его быстро твердеющем члене, но ощущаю каждой клеткой ауру мужского возбуждения.
И все начинается снова!
Мы проигрываем незаконченную "пьесу близости" накануне вечером теперь — в предрассветных сумерках комнаты.
Будто со стороны наблюдаю нас, превратившись из Мишико в рецепторы ощущений: рядом со мной теплое дыхание и лицо, затем — губы, рот, обхватывающий и всасывающий темные полукружья вместе с бусинами взбудораженных торчащих сосков.
Я непроизвольно глажу своей ладонью его макушку, вплетая пальцы в волосы, ерошу и стону, ловя себя на совсем иных ощущениях. Новых.
Мне немного больно сейчас. Но эта тянущая боль груди, наверное, из-за беременности, смешана с мужской умелой лаской.
Он сминает нежную кожу, заряжаясь с каждым новым мгновением страстью, пока влажный рот накрывает вторую prsné bradavky*, как я прокручиваю это в своих мыслях на родном словацком. Мужской язык проходится по самой вершине, дразня и заставляя выгибаться навстречу, вжимаясь животом в его бедро.
Его рука опускается ниже. Пальцы уверенно проскальзывают между ног, к моей плоти, туда, где уже всё плавится и влажно, повинуясь вожделению.
Наши губы и языки начинают свой, независимый танец страсти.
— Я чувствую твою влагу... Уверен, желаешь меня и мои ласки. — не спрашивает, а констатирует очевидное Зхубин.
И не дает мне опомниться! Проникает внутрь пальцем, лишь одним плавным движением, с неимоверной точностью обнаруживая ту самую точку.
Ответом на его опытную ласку служит мой невольный стон.
Как приятно!
Мой рот занят затяжным поцелуем.
Говорить некогда.
Включены и проявляются вспышками лишь ощущения.
К одному пальцу прибавляется другой, расширяя и касаясь моей плоти внутри, и теперь их подушечки с удвоенным эффектом ведут меня на пик удовольствия, то увеличивая, то сменяя темп.
Большой палец в это время трогает клитор, принимаясь ритмично, с легким нажимом и кружением, ласкать его, разгоняя пульсирующую волну по всему телу.
Я запрокидываю голову, оторвавшись от мягких, но властных мужских губ. Не хочу просить, чтобы усилил или замедлил ритм. Иранец чувствует и знает меня. Лучше, чем я это могу представить!
Губы, пересыхая, просят поцелуя. Ответные движения моих пальцев на его восставшем члене даются с трудом и хаотично, потому что тело вошло в стадию, близкую к вулканоподобному взрыву энергии.
Мужские пальцы двигаются внутри влагалища, имитируя будущие толчки, пока я пылаю там от нахлынувшего жара...
Зхубин владеет ситуацией до такой степени, что в один момент он резко прекращает ласку. Я едва не вскрикиваю от ненужного сейчас отрезвления и разочарования, но мужские руки переворачивают меня на живот, подхватывая под ягодицы, заставляя их приподнять.
— Тсс! — просит он потерпеть, пристраиваясь.
Это занимает лишь мгновение моего томления без ласк на теле и внутри...
Передышки нет.
Есть только его губы у моего правого уха, шепчущие сравнения моего желанного для иранца тела с персидскими сладостями. Есть сильное и плотное древко, пронзающее меня своими толчками глубоко...
— Нет ничего прекраснее, и Всевышний мне в этом свидетель, чем ощущащть своей плотью, как ты принимаешь меня, всего, без остатка. — хрипит мой любимый, потеряв на это время тембр баритона.
Но потом одумывается и спешит спросить:
— Я же не поврежу нашему первенцу?
— Нееет. — трясусь я от непрекращающегося ритма толчков. — просто держи меня. Сил почти не осталось... вот-вот... - блею, комментируя свое состояние.
— Моя сладкая сдоба. Ты таешь подо мной, как лавашак и сохан. Твое тело — сплошное наслаждение, как медленно поглощаемые шолезард или зульбия-бимие. — продолжал иранец, придерживая меня за талию, тему сиропно-медовых изделий.
Я бы послала его не только лесом, но и значительно дальше, глубже и с последствиями, но внутри уже все пульсирует. В голову до кажущегося шевеления волос удаляет волна оргазма, поднявшаяся, как цунами от промежности.
— Дааа. — стону я, чтобы хоть немного сбить темп вбивающегося в меня члена.
Но Зхубин понимает это по-своему. Горячий твердый пенис тут же прекращает движение в одной тесноте и утыкается в более тесное отверстие. Меня накрывает с головой и некогда реагировать на то, как медленно, миллиметр за миллиметром погружается его древко и...
Мужчина стонет. Мои уши улавливают эти утробные звуки удовольствия, подкатывающие и к нему в слишком взявшей его плоть зажатости.
Границы первого оргазма не чувствуется. Наступает второй, стоит мне только ощутить, как входит до конца и скользит снова и снова он во мне.
До предела и обратно.
Внутри — сплошной кайф, разливающийся больше и дальше, завладевший каждой, без исключения, молекулой.
Я ловлю себя на том, что глаза влажны из-за слез — удовольствия. И тут же, понимаю, что Зхубин достиг пика, рвано дыша, ловя ртом воздух, насыщенный нашим сексом, он наполняет всю мою бывшую стесненность своим семенем...
Мы сотрясаемся теперь в унисон и я ловлю себя на мысли, что мне щеконтно от сладости, переполняющего меня множественного оргазма.
— Отпусти. — прошу.
— Люблю тебя. — отвечает он и его руки вжимают меня к его телу так, словно задумали срастить нас вместе.
Его палец оказывается на моем клиторе и...
Все повторяется.
До умопомрачения.
Пальцы.
Найденная точка невозврата.
Ритм...
— Глубже. Пожалуйста… Дааа. Еще... - стону я, подмахивая его движениям.
— Шайтан! — вскрикивает вскоре Зхубин, когда я уже совсем обессиленная опускаюсь на живот, а потом вялой массой переворачиваюсь на бок.
— У нас осталось меньше двух часов до вылета в Тегеран.
— Хочу на Киш. — мурлыкая, капризничаю в ответ. — Разве мы не позавтракаем? У них тут есть сарма? — добавляю шлифовку к своему капризу, входя во вкус своей беременности!
— Сначала устроим бракосочетание. — тоном, не требующим возражения говорит он, тянется к своему смартфону, смотрит количество неотвеченных звонков и тут же переходит на фарси, выпуская несколько пошлых словечек, которым я успела научиться у Резы.
Строю невозмутимую мину и встаю. Мои ступни утопают в пушистости ворса ковра.
Пока принимаю душ одна, без вмешательства, ловлю себя на мысли, что с иранцем я будто в другом измерении, дающем мне такое удовольствие и счастье, которые я ни с кем не знала. Очарование! Иначе не определить мое душевное и физическое состояние от общения с этим мужчиной — моим будущим мужем.
— Я люблю. Я любима. Я привыкну. Я буду счастлива и не разочаруюсь... - словно заклиная саму себя, повторяю вслух на словацком..
В дверь коротко и негромко тарабанят пальцы и перебивают мои позитивные установки на будущее.
— Пора, Михаэля-джан! Одевайся и выходи. Завтрак накрыт. Через полтора часа у нас чартерный рейс.
— Почему чартерный? — выглядываю к нему голышом, так и не начав сушить волосы. — В нормальном самолете мне бы дали много тошнотных пакетиков, а в этом может не хватить...
Он застыл на мгновение, обдумывая услышанное, но потом рассмеялся.
— Дни теперь распланированы по часам и даже минутам. Нельзя опоздать в Тегеране на договоренную встречу с имамом... После я зафиксировал в ежедневнике массу других полезных для нашего будущего дел. Самое главное — это подготовка к свадьбе. Единственное время, когда я оставлю тебя чуть-чуть наедине с собой и ты можешь отдохнуть, это два часа онлайн-конференций с моими отделами в офисе и с некоторыми подчиненными. Ты не против?
Мне остается только согласно кивнуть.
Уже закрыв дверь ванной комнаты и отгородившись от целеустремленности иранца, я высказываюсь по-матушке, нервничая от навязываемых мне планов на мою же собственную жизнь.
— Впрочем, какого хера мне еще надо?.. - включаю мозги. — Он все сам организует. А мне придет на блюдце с золотой каёмкой...
Так, успокоившись постепенно, выхожу к нему, ожидающему меня за накрытым всякой разной снедью столом.
— Наконец-то! — нетерпеливость не скрыта в его тоне, хоть мой жених и смягчает голос, как только может и я могу это оценить, зная не первый день властного иранца.
Он отодвигает стул, чтобы я присела.
У моей тарелки, кроме всякой снеди, где даже есть горка полюбившейся за время отпусков с мамой турецкой сармы, на салфетке находится квадратный бархатный футляр синего цвета.
— Посмотри, пожалуйста! Мой презент тебе. Ну, же, открой! Там небольшая черная кнопка.
— Нахера козе баян? — бормочу на языке оригинала одну из цветастых фраз моего русского деда Федора, так как не люблю подобных закидонов с дорогостоящими сюрпризами.
Они ассоциируются у меня с отплатой за... Список даже не хочу сейчас в своей невысушенной до конца башке начинать, потому что в перечисление войдут "бесценные" пункты моего не придуманного, а настоящего счастья с этим мужчиной...
— Может быть, потом? В самолете или уже в Тегеране, когда...
Мужская рука резковато накрывает мою левую ладонь, свободную от вилки в пальцах правой, только что наколовшей кусочек маринованного баклажана — туршу*.
— Ты заказал на завтрак всё, как я люблю! — не извиняясь, пытаюсь сгладить своих упреки-вопросы и с без стеснения выплескиваю лесть, хваля своего восточного мужчину.
Лишь после нехотя касаюсь кнопки замка.
Защелка на крышке поддается.
На черной атласной подкладке укреплен гарнитур. Мерцающие в отражении утреннего солнца камни ожерелья. К нему — кольцо и серьги. Словно взятые откуда-то с выставки дорогих украшений. — Вот они какие — бриллианты, ети' их налево, направо и поперек! — бормочу на словацком, забыв подправить морду лица, срочно нарисовав охренительное восхищение.
— Сорри. Вырвалось. Офигуительно!
Его взгляд неотрывно на мне считывает все-все эмоции. Особенно те, которые надо было бы заткнуть самой себе... подальше.
Критику прекращаю. Хотя понимаю — опростоволосилась. Жаль, наверное, что я не смогла изобразить напускное восхищение.
— Зачем? Когда ты успел?
— Неважно. Это только начало. Я хочу одаривать тебя за то счастье, что ты давала с минуты нашего близкого знакомства, даёшь и продолжишь... Надеюсь!
Последнее слово сейчас слишком властно прозвучало. Я даже коснулась своей щеки, словно ощутив пощечину. В утверждении не столько веры, что так и будет. Это чистой воды распоряжение и твердое правило непоколебимости правил и постулатов, которыми управляет иранец.
Мое ощущение мужчины с воздвигнутого пьедестала срывается вниз и бахается оземь.
Секс, которым все еще пахнет апартамент, все, что у нас случилось прекрасного за последние сутки, только одним брошенным словом душит за горло, убивает в моем восприятии всё...
Мне до боли становится знакомо нахлынувшее разочарование. Такие переживала не раз. И не всегда выходила целой и невредимой после из отношений.
Мельком встречаюсь с его голубым ждущим ответа взглядом и потом тупо упираюсь в тарелку с сармой, строя из себя слишком голодную, что ищет особо лакомый кусочек...
Но слова снова опережают мысль, вернее, способность сначала использовать голову, а потом вякать. Или я хватаюсь за соломинку?
Хочу спасти ситуацию?
Хотя, ведь я забыла о своей беременности и всплеске эмоций на гормональном уровне... Да! Лучше считать, что всё мной надуманно и нормальный мужской разговор воспринимается предвзято...
— Зхубин, я тебе еще не говорила, но мне все эти побрякушки до фени. Прости! Я никогда не носила такого и, если честно, не могу по достоинству оценить твой подарок. В Словакии, пока училась, о подобных вещах даже не помышляла. Куда и когда студентке носить бриллианты? Тем более смешно было бы, если на море, к шортам и топу, на моей шее блестели эти камни. Наверное, прибрежные чайки бы оценили и заклевали! — пытаюсь вконец свести к шутке свою нестройную речь.
— Хорошо. Я не обижаюсь. Но находить и преподносить тебе дорогие подарки — удовольствие для меня самого! Понимаешь?
Утвердительно киваю, проглатывая кусочек соленого эзине (*вид турецкого сыра) и докладывая в тарелку пятую по счету сарму. Хоть и крохотную.
— Тогда скажи мне, что ты любишь?
— Путешествия. — без раздумий отвечаю. — Поездки туда, где душа развернется и обратно долго не свернется от удивления и наслаждения увиденным. Где красиво, где гостеприимно, где вкусно пахнет национальной едой, выпечкой. Особенно приятно — хлебом! Где многолюдно, где вообще не ступала нога человека. Где хорошо! Но обязательно безопасно. Экстрим в виде змей, крокодилов, львов, шакалов, агрессивных макак и бегемотов, а также пауков, скорпионов и других вредных созданий — не мое.
— Не проблема. Исключим! — быстро соглашается Зхубин.
— Зуб даю, у тебя в голове, как в компьютере, уже составляется список мест, куда нам надо теперь успеть смотаться, пока не настанет время родов!
— Не надо зубов! Ты читаешь меня, как раскрытую книгу. Мне так приятно это осознавать, свет очей моих, самая прекрасная из женщин этой планеты...
— Ой, только не надо в мои уши брызгать вашим восточным сахарным сиропом... - начала было я и сразу поняла, чего мне сию минуту не хватает для полного комплекта с жизни! И защебетала. — Милый, ужас, как сахарной ваты захотелось! Беленькой или цветной! А лучше всякой!
Я отодвинула в сторону только что поглощаемую еду, осознавая вдруг, что только эта сладость, похожая на маленькое воздушное облако, может сделать меня по-настоящему счастливой и довольной. А все остальное в данный момент — совершенно не важно...
И Зхубин.
Хотя...
Хочется курить...
________________
Сноски к главе:
*Рrsné bradavky — в переводе со словацкого "соски груди". Ženské prsia — женская грудь, а сосок — bradavka. (Похоже на русскую бородавку — bradavice).
*Зульбия-бамие. Обжаренные во фритюре воронкообразные лепёшки, пропитанные сиропом из розовой воды и шафрана.
Шолезард. Рисовый пудинг с добавлением шафрана, посыпается корицей, а сверху украшается дольками миндаля.
Сохан. Сладость карамельного цвета, изготавливается из пророщенной пшеницы, яичных желтков, фисташек и миндаля, кардамона, шафрана, масла, сахара (или мёда) и розовой воды.
Лавашак. Твёрдый мармелад, раскатанный в тонкие листы, готовится из фруктовой массы граната, слив, чернослива, абрикосов и других фруктов.
*Упоминается турецкое блюдо туршу — это маринованные фаршированные баклажаны. Особенность — сочетание мягкой, слегка проваренной мякоти овощей и сочной, хрустящей начинки из пекинской капусты, моркови и болгарского перца с ароматом чеснока. Подготовленные туршу наполняют начинкой, перевязывают стеблями петрушки или сельдерея и оставляют мариноваться 5–7 дней. Вкусно.