«Что такое пустота? – спрашивал себя Аяк, глядя на колышущиеся верхушки тавои, и сам же давал себе ответ: – Это когда не хочется ни говорить, ни слушать. Это когда должен, но никакая сила не может заставить тебя выполнить то, что обязан. Когда знаешь, что прав, но сам не веришь себе.

Так бывает. Это скоро пройдёт, – тяжело вздыхая, утешал себя Аяк. – Тогда почему не проходит? Почему так больно? Отчего всё вдруг потеряло смысл? Ведь она сама так решила! Никто не заставлял Ушу покидать лес! В пустыню можно уйти только в том случае, если уже ассимилировался с носителем. Только тогда, когда находишься под защитой его организма. Его тела и разума! И, конечно же, Ушу об этом знала. Это первое, чему учат особь хранители, когда она начинает хоть что-то слышать и понимать. Но слабая особь Ушу поступала всегда не так, как остальные. Она не испугалась Гада, не струсила перед пустыней, никогда не боялась смотреть туда, где живёт опасность. Другие даже говорить об этом не хотели. И он сам в том числе. Но только не Ушу. Ушу ничего не боялась.

Почему? – обхватив колени, Аяк раскачивался, сидя на собственном камне, и знал, что ему известен ответ и на этот вопрос. – Потому что Ушу сильнее их всех! Слабая особь Ушу оказалась сильнее и смелее всех особей вместе взятых, которые считали себя куда могущественнее её. И теперь ему до боли не хватает её дерзости, её свободолюбия, её силы. Он вдруг понял, что остался один. Абсолютно один! А вслед за этим пониманием накатило такое отчаяние, что захотелось тихо умереть. Прекратить есть корни тавои и медленно уснуть вечным сном. Вот это и есть – пустота!»

Над головой раздался треск, и сломленный ветром красный стебель упал к его ногам. Розовый сок выступил набухшей каплей, затем стал бурым, чтобы застыть и превратиться в вязкую смолу.

«Всё как всегда, – Аяк задумчиво глядел на видоизменяющуюся на глазах гроздь листьев. – Ничего не изменилось с тех пор, как она ушла. Голубое солнце чередуется с красным. Тёмный день меняет светлый. Лесные тропинки исчезают в алых испарениях тумана, а стоит пропасть голубому солнцу, проступают тёмными нитями».

Всё как всегда, только нет Ушу! И поэтому наступила пустота! Да и лес, как это было прежде, перестал быть родным и надёжным защитником. Раньше от одной мысли, что его придётся покинуть, пробирал ужас. Сейчас всё иначе. Лес неожиданно перестал быть хранителем и защитником, он лишь цеплялся за ноги корнями, не давая броситься за ней в погоню. Да ещё сдерживала собственная трусость. Но со временем исчезла и она. Осталось лишь раздражение и злость.

Аяк решительно встал, стёр хлюпнувшую из носа кровь и, не оглядываясь, пошёл к границе с пустыней. Он понял, что уже давно принял решение, но боялся сам себе в этом признаться. Сейчас он только ругал себя за то, что упустил слишком много времени. С тех пор, как Ушу ушла, красное солнце всходило не меньше числа пальцев на руке. Для не ассимилировавшей особи, оставшейся один на один с пустыней, это слишком много. Но Аяк вдруг понял, что верит в чудеса. И сейчас произойдёт ещё одно чудо: он пойдёт по её следам и обязательно найдёт и спасёт. Как она спасла его в сражении с Гадом. А о том, что с ней могло случиться что-то плохое, Аяк не хотел даже думать.

Похлопав себя по ноге, там, где в травянистом кармане хранился запас корней тавои, Аяк остался недоволен. Слишком мало осталось корней. Но заняться их поиском – значит потерять ещё больше времени. А этого он позволить себе уже не мог. Не оглядываясь на Инкубатор, дабы не поддаться новым раздумьям и сомненьям, Аяк в последний раз прощупал направленным сознанием поляну у входа, гадая, с кем ему суждено увидеться последним, – но она была пуста. Никого не оказалось рядом, чтобы остаться в памяти прощальной особью. Тогда Аяк рубанул ладонью воздух, словно перерезая невидимую нить, связывающую его с лесом, и пошёл к его границе.

Пустыня встретила его порывом ветра и столбами разгулявшегося вдоль деревьев песка. Сплетённые в тугие спирали пыльные вихри швыряли в лицо песчинки, словно колючие иглы, и проносились мимо, чтобы описать круг и наброситься с новой силой. Затем наступала небольшая пауза, и нависшее пасмурное небо застывало в задумчивой нерешительности – выдать очередную порцию песка или подождать, когда Аяк отойдёт подальше от спасительных деревьев и тумана. Следы Ушу давно исчезли, но Аяку они были не нужны. Край, где живёт опасность, он мог показать из любого уголка леса. А если в пустыне он собьётся с пути, то направление укажет красное солнце. Однажды Аяк сказал Ушу, что знает, почему там, за горизонтом, таится опасность. Ответ на поверхности – потому что в том краю находится лес красного солнца. Именно поэтому особям туда нельзя. Запретный лес, куда нельзя ни особям, ни носителям. Ушу очень серьёзно его выслушала, и Аяку показалось, что она готова с ним согласиться, но Ушу лишь виновато улыбнулась:

– Почему же тогда красное солнце исчезает там, но появляется совсем в другой стороне?

Аяк поймал себя на мысли, что разговаривает вслух, словно Ушу идёт рядом. Закрываясь от ветра руками, он удаляется от леса, а она бредёт следом, прячась за его спиной. Это ощущение казалось настолько реальным, что он не выдержал и обернулся. Между ним и слившимися в сплошную алую стену деревьями лишь кружились песчаные вихри да кувыркались сухие кусты, но ощущение, что он не один, не исчезало. Аяк вдруг отчётливо почувствовал на себе чей-то взгляд. Кто-то из особей выследил его и теперь наблюдает из леса, чтобы потом побежать сообщить хранителям, что Аяк нарушил запрет. Ну и пусть рассказывает. Аяку уже всё равно. Но всё же любопытство взяло верх, и он решил узнать, кто это оказался таким проворным и сумел пойти по его следу. Слежка всегда ощущалась за сотню шагов. И на этот раз он был уверен, что за ним никто не увязался, потому что скрытность всегда была его сильной стороной. Он даже почувствовал невольное уважение к сумевшему его обмануть невидимому преследователю. Делая вид, что закрывает лицо от ветра, Аяк сжал виски ладонями и послал слабый импульс тогу вдоль границы леса. Тот, кто там прятался, лёгкий мысленный шелест даже не почувствует, но Аяку этого вполне достаточно, чтобы его разглядеть, узнать и назвать имя. Он прошёлся широким импульсом от одного видимого края леса к другому и с удивлением заметил, что тот пуст. Но ощущение чьего-то присутствия не исчезало. Напротив, на этот раз оно накатило с новой силой.

Теперь его охватила злость – он не слабая особь, чтобы позволять с ним так играть. Дабы прояснить собственное сознание и усилить чутьё на возникшую опасность, Аяк впился зубами в извлечённый из мешка корень, выдавливая в горло сок тавои. Слишком много его пить нельзя, но для того, чтобы заставить разум работать в полную силу, хватит и нескольких капель. Реакция не заставила себя долго ждать: появилось привычное чувство лёгкости, в ногах исчезла усталость, а на затылке словно появилась ещё одна пара глаз и ушей. Теперь Аяк мог слышать любой шорох, отсеивая вой ветра и шуршание песка. Ни одно неясное движение не могло остаться незамеченным. Нужно лишь полностью уйти в себя и прочувствовать окружающее пространство. Аяк закрыл глаза, погружая сознание в плавно растекающиеся в стороны волны, и вдруг расхохотался. Как же он сразу об этом не подумал?! Это оказалась вовсе не особь. Он услышал характерный шорох и догадался, что где-то рядом крадётся носитель. Неясный шелест волочащегося по песку хвоста или щупалец… Непонятно только одно – зачем он скрывается? Носители никогда не обращают внимания на лесных особей первыми. Они живут собственной, понятной лишь им, замкнутой жизнью, и для того чтобы привлечь их интерес, особи придумали упражнение сиги. И тот факт, что носитель прятался, не желая, чтобы его заметили, Аяка немного озадачил. Осталось лишь определить, что это за носитель, и идти дальше.

Пока ещё напитанный соком разум пульсировал в полную силу, Аяк выплеснул веером во все стороны прощупывающий импульс. А получив результат, замер как вкопанный. На этот раз тот факт, что никого не оказалось рядом, его ошарашил. Да ещё и шорох исчез. Словно носитель догадался, что обнаружен, и затаился. Подобный вывод показался Аяку не укладывающимся ни в какие фантазии. Конечно, оставалась вероятность, что это уже ассимилировавшаяся с носителем особь играет с ним таким способом, но в подобном случае обнаружить её ещё легче. Однако вокруг лишь простиралась пустыня, да всё так же резвились вихри песка. Только не отпускающее чувство тревоги кричало, что кто-то ещё есть рядом. И этот кто-то идёт по его следу и в маскировке куда искушённее Аяка.

Оглянувшись на едва заметную полоску леса, Аяк почувствовал себя беззащитным и слабым. Он уже понял, что переоценил собственные силы и теперь остался один на один с пустыней. А она оказалась гораздо страшнее, чем он мог ожидать. Но сдаваться он и не думал. Прибавив скорость, Аяк решил вынудить преследователя также ускорить шаг и в спешке выдать себя. Нехитрый приём, но он обязательно поможет обнаружить того, кто так упорно желает остаться незамеченным. Едва не перейдя на бег и бросая осторожные взгляды по сторонам, Аяк принялся мысленно перебирать носителей. Всех семерых. Повадки и характер. Кто мог бы тайно идти за ним по следу? Хотя это и казалось делом невероятным для любого носителя, допустим, что при определённых обстоятельствах кто-то из них всё же решился бы пойти на такое. Кто же?

Итак, первый на очереди – будвизер. Самый крупный из носителей, да к тому же и самый шумный. Под толстым панцирем, закрывающим его сверху и снизу, будвизер чувствует себя хозяином пустыни и никогда не станет прятаться. Ему нет соперников. Восемь ног, каждая заканчивается сложенным вдвое когтем-ножом. Слабое место – тонкая длинная шея. Но слабость эта очень условна, потому что, даже обладая быстрой реакцией, перехватить хрупкие позвонки очень сложно. Чтобы спрятать шею в панцирь, будвизеру требуется неуловимый миг. Крохотная голова с двумя глазами на тонких гибких отростках тоже могла бы показаться слабостью, если бы не свёрнутое в спираль жало. Заподозрить будвизера в том, что он станет прятаться? А ещё невероятней – в любопытстве? Нет. Крайне самоуверенный и безразличный к особям носитель.

Прыгающего сатана Аяк отмёл сразу. Этот в принципе не может скрываться. Лес покидает лишь для того, чтобы перебраться в соседний. А там, забравшись на вершину самой высокой тавои, флегматично пережёвывает листья длинным узким клювом, усеянным мелкими иглами-зубами. Разыгравшийся ветер не дал бы сатану даже взлететь, не говоря уж о том, чтобы незаметно следить за Аяком. Тихоходный вахтан на ногах-корнях и подавно не смог бы угнаться за ним. Да и пустыня, где нет сочного грунта, – не его стихия. Впрочем, как и архитера. Алая шерсть хорошо прячет в лесу, а песок его выдаст за добрую сотню шагов. А вот для кого пустыня убежище, так это для сорокапута или рактора. Немного подумав, Аяк всё же отмёл сорокапута. Носитель, который находится в вечном движении, следить, а тем более прятаться, не сможет. Триэктор – такой же боец, как и будвизер, и унизительно скрываться, зарываясь в песок, тем более не станет. В нём есть слепая ярость, граничащее с безумством презрение к страху, пренебрежение к боли, нет только хитрости и любопытства. Перебрав всех носителей, Аяк победно ухмыльнулся – остаётся рактор. Длинный чешуйчатый червь решил с ним поиграть. Что ж, он готов принять вызов. Сейчас рактор зарылся в песок и по колебаниям грунта отслеживает его шаги. Это объясняет и то, что Аяк никак не мог обнаружить носителя с помощью того. Песок – хороший поглотитель мысленных волн. Дальше рактор немного пропустит его вперёд, а затем вновь поползёт следом, вздымая движущийся песчаный бугор. По этому передвигающемуся бархану его и можно выследить.

Лес исчез из виду, и теперь Аяк шёл, лишь оглядываясь на собственные следы. Ещё не занесённые ветром, они тянулись прямой линией, а значит, он не петляет и не сбился с пути. Синее солнце – плохой помощник, но когда взойдёт красное, оно точно покажет дорогу к месту, где живёт опасность, и куда отправилась Ушу.

Съев ещё один корень, Аяк подумал, что уже прошёл расстояние большее, чем граница его родного леса. К порывам ветра он понемногу привык, к броскам песка в лицо – тоже. Усталости не было, тело легко справлялось с непривычной тяжестью ходьбы по пустынным барханам, и всё казалось не так уж плохо, если бы не ползущий по следу рактор. Шорох его гибкого тела то исчезал, то появлялся сзади, затем сбоку, немного забегал вперёд. Потом опять доносился сзади. Это и сбивало с толку. Аяк не сомневался в присутствии рактора, но никак не мог понять причину такого поведения. Зачем тот его преследует? Да притом так умело, что ни разу не показался на глаза. Неужели произошло что-то невероятное, и рактор решился на него напасть? Носители никогда не нападают без причины друг на друга и тем более на особей. Не бывает повода. Питаются они исключительно тем, что дают лес или пустыня. И редкие стычки могут быть лишь за территорию, богатую зарослями тавои. Да и тогда, несмотря на грозный арсенал режущего, парализующего и ядовитого оружия, носители предпочитают выявлять победителя без боя. Дабы не подвергать опасности собственную жизнь, просчитать наперёд исход поединка несложно. По типу противника. Рактор никогда не рискнёт напасть на триэктора, потому что его ядовитый плевок встретит мощный иммунитет ко всем известным ядам, а пытаться задушить, обвившись вокруг тела, сплошь покрытого шипами противника – нанести больше вреда себе. В то же время рактор без страха бросится на будвизера, у которого иммунитета к ядам нет. А вот против триэктора у будвизера, с его роговой бронёй, гораздо больше шансов на победу. И такой круговорот в природе, не позволяющий кому-то одному захватить единоличное лидерство, присущ всем носителям. Жизнестойкий паритет и упреждающая осторожность позволяют уживаться им всем, не уничтожая друг друга.

А преследующий шелест всё не исчезал. В конце концов это Аяку надоело. Чтобы показать рактору, что он его давно обнаружил, Аяк от души пару раз топнул тогой.

– Чего тебе надо? – выкрикнул он против ветра. Хотя это не имело особого смысла: носители речь не понимают, а часто и вовсе не способны слышать.

Ни один бугорок не шевельнулся, и тогда Аяк решил, что пора показать, кто из них хитрее. Впереди гладкая пустыня сменялась холмами с полузасыпанными каменными вершинами. И чем дальше, тем остроконечных бугров становилось больше. Здесь ветер терял силу, и песок уже не крутился спиралями, а лениво переползал от мелкого камня к крупному, чтобы затихнуть рядом с ним. Свернув с основного направления, Аяк бросился бежать. Перепрыгивая через нагромождения из облизанных ветром валунов, он взобрался на самый высокий холм и, расположившись на каменном плато, с которого весь его путь открывался как на ладони, принялся следить за пустыней. Если рактор его потерял, то, утратив интерес, прекратит прятаться и поползёт обратно в лес или продолжит поиски, но уже выбравшись на поверхность. Внезапно Аяку показалось, что один из песчаных бугров сдвинулся с места, однако это оказался сорванный ветром куст. Напрягая глаза до боли, когда уже казалось, что вот-вот в них что-то лопнет, Аяк обследовал сначала дальний горизонт, затем ближний и местность у подножия холма. Нигде не замечалось ни единого намёка на чьё-то присутствие. Растерянно пожав плечами, он неохотно согласился, что, пожалуй, вся его тревога – лишь плод воображения, вызванный беспокойством за Ушу. Улыбнувшись, что так легко нашёл ответ, Аяк встал, чтобы определить, куда идти дальше, и вдруг боковым зрением заметил лёгкое движение. Вовсе не там, где ожидал. Гораздо ближе, всего в двадцати шагах, и по другую сторону холма.

Медленно скосив глаза, затем ещё медленнее развернувшись, Аяк замер, скованный парализующим страхом близкой опасности. Это было живое существо, которое подкралось незамеченным на расстояние несильного броска камня. И сделало это так легко, что оставалось лишь ужасаться собственной беспомощности. Первое, что бросилось в глаза, – большая чёрная клешня с блестящей отполированной поверхностью. У клешни было продолжение в виде тела, закрытого подвижными сегментами из такой же чёрной полированной брони. Из-под панциря выглядывали шесть ног с суставами, изогнутыми в обратную сторону от довольно крупной по отношению к телу головы. Ещё более крупными и несуразными выглядели занимающие большую половину головы сетчатые глаза. Два глаза, изрезанные нитями шестигранников, казалось, смотрят на Аяка сообща, и в то же время каждым подвижным шестигранником отдельно. У существа не было и намёка на диктуемую природой симметрию. У клешни не оказалось пары. Там, где она должна была бы располагаться, изгибалось розовое щупальце с такими же розовыми присосками. Всё существо было словно собрано из фрагментов других тварей. И собранно неудачно, в противоречии с главными законами эволюции. Это же касалось и цветов. Если части панциря, отдалённо похожего на панцирь будвизера, были чёрными, то непонятно как удерживающие его тяжесть тонкие ноги отливали желтизной песка. Если голова, казалось, впитала бурые краски красного светила, глаза, напротив, блестели цветом синего солнца. Для балансировки все носители обзавелись обязательным и привычным глазу хвостом. У этого же существа его не было вовсе.

Но неожиданно всё изменилось. Пока ошеломлённый Аяк смотрел на игру света на блестящем панцире, цвета на теле существа начали блёкнуть, а затем и вовсе исчезли. Теперь оно стало прозрачным и словно исчезло: раз – и нет. Его присутствие выдавало лишь колебание воздуха и налетавший на тело песок. Затем цвета начали возвращаться, но уже в другом порядке. От этих метаморфоз у Аяка голова пошла кругом. Он вскочил и, не разбирая направления, бросился бежать. Куда-нибудь, только бы подальше от этого жуткого существа. Разрывающий грудь крик не могли прервать влетающий в рот песок и встречный ветер. Он продолжал кричать даже тогда, когда, казалось, в лёгких не осталось ни глотка воздуха. Кричал, падал, вскакивал и снова бежал. Слетел с этого холма, взбежал на следующий и только там заставил себя оглянуться. Существо продолжало следовать за ним, сохраняя, как и прежде, дистанцию всё в те же два десятка шагов. И казалось, это удавалось ему без особого труда. Держа на весу и выставив вперёд снова ставшую чёрной клешню, оно лениво перебирало лапами и вовсе не собиралось отставать. Именно эта клешня и пробудила в памяти недавние воспоминания. Аяк её уже видел. Не так давно, вместе с Ушу. Недалеко от входа в Инкубатор, за каменной грядой. Но тогда он воспринял клешню как свой вклад в доказательство мифического восьмого носителя. Он мечтал, чтобы этот носитель появился ещё раз в присутствии хранителя Хорхе. Тогда бы Аяк прославился, как впервые его открывший. Сейчас же он, казалось, отдал бы всё, только бы клешни не было, только бы это существо исчезло. Но оно не исчезало. Не приближаясь и не отставая, и уже не скрываясь, существо следовало позади, и, казалось, преследование его даже забавляло. Стоило Аяку оглянуться, как оно тут же приобретало ярко-красный цвет, как будто специально, чтобы Аяк не спутал его с камнем или кустом. Мелко семенило шестью лапами, ступая точно по его следам, как бы призывая прибавить скорость. И Аяк бежал. Задыхался, рвал на груди листья, выбивался из сил, но бежал.

Это казалось абсурдом. Всё должно быть наоборот! Это особь, дозрев до ассимиляции, выходит на поиски носителя. Это особь разыскивает его с помощью упражнения того, затем преследует и приманивает, используя навыки сиги. Теперь же Аяк видел, что они поменялись местами. Всё происходило неправильно, и от этого накатывал ужас.

Вскоре у Аяка хлынула кровь из носа, затем из ушей. Её терпкий вкус не заставил себя ждать и во рту. После этого ноги начали подкашиваться, глаза залил красный туман, горизонт качнулся, и он упал. Тяжело поднялся и, с трудом соображая, бросил через плечо затуманенный взгляд. Восьмой носитель был уже совсем рядом. Шагах в пяти за спиной. Остановился Аяк, остановился и он. Затем Аяк медленно побрёл дальше, и носитель тут же засеменил следом. Ещё немного этой пустынной игры в догонялки – и Аяк уже больше падал, чем шёл. Кровь струилась по лицу, ненадолго задерживалась на подбородке и стекала на грудь. С каждым шагом она покидала его тело, а вместе с ней исчезали и силы. Голова раскалывалась от низкого гула, сознание то возвращалось, то уходило в сумрак, всё вокруг качалось и расплывалось в непрерывном вращении. Вдруг Аяк отчётливо осознал, что уже не идёт, а лежит. И лежит давно. Руки и ноги онемели, и он сделался неподвижен, как повалившийся на ветру ствол дерева. Послушными оставались лишь глаза. Уже догадываясь, что сейчас увидит, он открыл их, потратив на это последние силы. Восьмой носитель был рядом, закрывая собой диск солнца и всё небо. Он нависал над Аяком, плавно покачивая присосками у его лица. Затем щупальце легло на голову Аяка, но он его не почувствовал. Он словно превратился в ничего не ощущающее дерево. Мог только смотреть, с трудом понимая, что происходит. Существо медленно прильнуло к нему всем телом, прижалось панцирем, обвилось ставшими неожиданно гибкими лапами и замерло. Белая клейкая слизь залила Аяку лицо, шею, ноги, проникла в рот. Дальше она потянулась мутной плёнкой к носителю, создавая из них единое целое. Вскоре слизь превратилась в непроницаемый кокон, и последним всплеском угасающего сознания Аяк неожиданно догадался, что именно так и происходит ассимиляция.