Согнувшись над фитоскопом, Бишоп сделал тонкий срез высохшей ветки и, всмотревшись в разложившийся на экране спектр, откинулся в кресле. Ошибки быть не могло. Он нервно хихикнул, прикусил ворот комбинезона и, оглянувшись на тесные стены корабельного лаба, произнёс вслух:

– И это всего лишь сухой куст.

Ему не терпелось поделиться собственным открытием, но никого не было рядом. Как и всё на «Призме», исследовательский лаб казался крошечной конуркой с минимальным набором измерителей и репитеров. В такой и одному-то было тесно. Бишоп уже собрался идти в рубку, но, передумав, машинально повертел в руках красный сухой древесный обломок и тяжело перевёл дух. Пожалуй, даже хорошо, что мистера Ландера и Ковача нет рядом. Для них это всего лишь ветка с насквозь пропитанными лацеданом клетками. А то, что налицо неизвестная форма фотосинтеза – всего лишь пустой звук. Вот если бы сейчас предстать перед совершенно другой аудиторией… Перед теми, кто понимает, что мезофилл флоры возможен только через листья. Здесь же деревья дышат всей поверхностью! Но как же не терпится поразить недоверчивых коллег! Видеть их смущённо отводимые взгляды, заискивающие улыбки, удивлённо подёргивающиеся плечи. Сенатор учёного совета Тизер не раз говорил, что в науке нет товарищей. Есть именно коллеги! Жадно пожирающие друг друга, конкурирующие коллеги. Соперники, ворующие чужие мысли, торгующие крадеными открытиями и все вместе горячо ненавидящие весь остальной недостойный их мир. Но ещё сильнее ненавидящие друг друга.

«Так и есть! – жёстко двинул скулами Бишоп. – Питающиеся краденым злобные падальщики! Я буду уничтожать их медленно. Каждым доводом, словом, жестом! Не глядя на ранги и заслуги! Так, как они делали это со мной. Безжалостно, изощрённо, с изуверской улыбкой! Только так, как это могут делать исключительно учёные».

Представляя себя возвышающимся на кафедре учёного совета, Бишоп мысленно по нескольку раз уничтожал невидимых оппонентов, не давая им ни малейшего шанса на оправдание. Он мстил разом учёному совету и каждому его члену в отдельности. Поимённо и списком. Начиная с верховного сенатора Агасфера и заканчивая всегда перед всеми заискивающим ассистентом Лавром.

Мысленно Бишоп находился очень далеко, за сотни световых лет от исследовательского лаба «Призмы» и не слышал, о чём говорили в рубке. А стоило бы…

…На этот раз рубка «Призмы», кроме чувства безопасности, создавала ощущение простора. Ставшие ненужными два кресла уехали в пол, освободив достаточное пространство между пультами для нервно расхаживающего Ковача.

– Ты брал с собой закись? – холодно спросил Ландер.

– Нет! – выкрикнул Ковач. – Клянусь тебе, у неё была человеческая голова! Живая голова! И представь, она смотрела на меня.

– Летающая тварь с человеческой головой, – скептически заметил Ландер. – Ну-ну… Ты и впрямь уверен, что обошлось без закиси? В последнее время ты ею часто злоупотребляешь.

– У неё была и своя, с клювом. Но на брюхе торчала человечья!

– Она ничего не успела тебе сказать?

– Ландер, прекрати издеваться! Я ещё не выжил из ума!

– Конечно. Иначе стал бы ты сочинять такой бред, чтобы оправдать собственное фиаско? Ты облажался, Ковач, так уж признай это и не городи чушь!

Застонав, Ковач рухнул в кресло и немигающим взглядом уставился в выключенный экран.

– Если даже что-то пошло не так, как предполагалось, почему ты сам не вскрыл лабораторию? – продолжал допрос Ландер.

– Чем?! – снова вскочил Ковач. – Рэстон запустил резаком куда-то в лес!

– И ты его, конечно же, не смог найти.

– Ландер, ты не представляешь, что такое красный туман. Это как искать кварк в куче навоза. Временами я не видел собственных ног.

– Но ты даже не пытался его искать. Зачем ты погнался за Рэстоном? Не терпелось прикончить, потому что он натёр тебе ухо?

– Не без того, – согласился Ковач. – В последнее время он слишком много себе позволял.

– Вот и пусть бы бежал к лесным тварям, раз уж ты говоришь, что они жуть какие страшные. А ты должен был достать капсулу.

– Так пойди сам и достань!

– Нет, – ухмыльнулся Ландер. – Ты забыл, что ещё остался Бишоп. А это твоя работа. Не кончать же нам его на корабле.

Неожиданно Ковач сник и с подчёркнутым вниманием принялся рассматривать собственные ногти. Заметив его замешательство, Ландер впился в Ковача немигающим взглядом, уже догадавшись, что сейчас последует продолжение из ряда необычных. Слишком хорошо он считывал поникший вид напарника.

– Я тут подумал, – осторожно начал Ковач. – Может, оставим яйцеголового?

– Любопытно… – довольно кивнул Ландер, лишний раз удостоверившись, что не ошибся. – С чего это ты вдруг забеспокоился о чистоте рук? Ты забыл, что чистые руки только у безруких?

– Нет, здесь дело в другом. Тебе трудно понять, но иногда тяжело убить беспомощного. А Бишоп – он же как калека. Дай ему ремингтон, а мне обычный нож, и даже тогда у него не будет ни одного шанса.

– Я сейчас зарыдаю, – скорчил плаксивую физиономию Ландер. – И это мне говорит тот, с кем даже крысам быть рядом опасно? Ковач, мы никогда не изменяем нашим правилам. Это закон! Наш с тобой закон. Мы потому до сих пор и целы, что ни разу ему не изменили.

– Да, – обречённо кивнул Ковач. – Тогда дай мне закись.

– Нет! Слишком много стоит на кону, и я хочу, чтобы у тебя оставалась светлая голова.

– Дай! – решительно протянул руку Ковач. – Ты не оставляешь мне выбора. Грязную работу всегда делаю я, а вот у тебя каждый раз руки остаются чистыми, хотя и обе на месте. Так что давай, Ландер, мне посылочку счастья в мозг, а остальное – не твоё дело. Я нашим правилам не изменяю, только не моя вина, что ты приучил меня делать это чаще под закисью. И сейчас для неё самое время.

За спиной неожиданно зашипела открывающаяся дверь, и оба уставились на Бишопа, словно на внезапно обнаруженную в рубке мышь.

– А вот и наш яйцеголовый! – натянуто засмеялся Ковач, пряча в комбинезон капсулу. – Что-то вид у тебя дохлый. Чем ты там занимался?

– Я работал, – ответил с достоинством Бишоп.

– Слыхал, Ландер, он, оказывается, работу работал, – хмыкнул Ковач, – а мы с тобой – два портящих кислород бездельника. И чего же ты там наработал?

– Вы зря смеётесь, мистер Ковач. Моё открытие касается также и вас, впрочем, как и всго человечества.

– Широко шагаешь, – не удержался Ландер. – Как бы штаны не порвал.

– Прошу вас, не повторяйте уже надоевшую мне ошибку! – жёстко сверкнул глазами Бишоп. – Каждый раз одно и то же, и каждый раз – неверующие садятся в зловонную лужу. И всякий раз я оказываюсь прав. Пора бы уже всем сделать вывод, что со мной лучше не спорить!

На глазах преображаясь, Бишоп распрямился и как будто сделался выше. Уверенно пересёк рубку и застыл, возвышаясь над Ковачем. У того от удивления застряло в горле уже заготовленное ругательство, и всё, что получилось, – так это беззвучно хлопнуть ртом.

– Всего лишь из одного сухого обломка, – Бишоп развёл пальцы, показывая длину ветки, – я выделил почти два грамма лацедана! Такой плотности на клетку вещества, даже тысячной доли, нет ни на одной из известных лацедановых планет. Но я был бы не я, если бы не рассматривал этот вопрос, будучи полностью свободен от навязанных шаблонов.

Вот теперь Бишоп окончательно почувствовал себя на кафедре перед учёными коллегами, и его понесло.

– Вы спросите, что из этого следует? Что я увидел такого, что осталось не замеченным другими? Ответ лежит в неординарном подходе к проблеме. Стоило мне оказаться на этой планете, и я тут же задал себе вопрос: почему здесь нет воды? Есть жизнь, но нет воды! Парадокс! Вода в нашем теле регулирует обменные процессы, кровообращение, кислотно-щелочной баланс, и даже поддерживает стабильную температуру. Сходные процессы свойственны и растениям. Но минуту назад я понял, что лацедан в таком огромном количестве, как здесь, способен подстраивать клетку под любой гебридизм. Он даёт клеткам следующую, высшую ступень развития, не зависящую от внешних факторов.

Ландер с Ковачем переглянулись. Ковач явно решил выдать всё, что у него успело накипеть, но Ландер приложил палец к губам, затем красноречиво постучал по виску. От Бишопа не укрылся этот жест. Он покраснел, но продолжил:

– Моя работа тянет за собой целую цепочку открытий. Я коснусь только одного из них. Так… мелочь, сопутствующая всему великому. Мистер Ковач, вы, конечно же, как и все, посещающие чужие миры, делаете прививки?

– Угу, – не скрывая снисходительной улыбки, согласился Ковач.

– Не спрашиваю, какие. Скорее всего, ни от чего не спасающие – комплексные. Не буду вас отговаривать, я сейчас не об этом. Да, мы создали прививки от сотен вирусов, коричневой чумы проксимы, радиоактивного суховея. Соглашусь, что они повышают иммунитет, хотя и нет единого мнения, во сколько раз. Но каждый новый открытый нами мир, как правило, приносит и новые болезни, от которых прививки уже не спасут. А теперь представьте лацедановую прививку, которая будет работать на совершенно новом уровне – на упреждение. Подстраиваясь под новый вирус, уже сам организм превратится в лидера в этой борьбе. Он будет обманывать вирус, вводить в заблуждение, выдавать себя не за врага, а за друга, и в конечном счёте – обезвреживать. Вы понимаете меня?

Ковач уже хотел сказать: «Да если бы, мутанта тебе в горло, из твоего словесного поноса я понял хотя бы половину!..», – но вместо этого у него непроизвольно вырвалось:

– Конечно. Продолжай.

– А с таким количеством лацедана, который здесь находится, уже не надо будет дрожать над каждым его граммом. Он станет неограниченно доступен. И такие прививки сделаются обязательным атрибутом всех, посещающих чужие миры. Они будут дёшевы, а то и бесплатны. Поэтому я и говорю, что моё открытие касается и вас, мистер Ковач. Сколько знаков вы отдали шарлатанам прививочного кластера? А теперь это будет бесплатно.

– То есть ты хочешь сказать, что лацедан обесценится?

– спросил Ландер.

– Именно! Как результат – это в корне изменит всё человечество!

– И ты ещё сомневаешься? – посмотрел на Ковача Ландер.

– Наш маленький Бишоп, оказывается, опасный гений, – согласился Ковач.

– Вы тоже так считаете? – обрадовался Бишоп, выделив из фразы Ковача лишь последнее слово. – Я всегда знал, что я не такой, как все. Теперь вы понимаете, каково мне было выслушивать их насмешки? Да, мой разум находится на ином уровне по сравнению с теми бездарями. Но, как всякая серость, они отказываются это признавать и пытаются всячески мне вредить. А вот теперь им придётся смириться. Если нет, я смету всех несогласных с моего пути. С помощью открытой мною планеты я переверну мир, а затем выстрою совершенно новый учёный совет. Лацедановая прививка – это мелочь по сравнению с последующими открытиями. А как вам вот такое название для прививки: «мутация приспособленца»? Я только что придумал. Благодаря лацедану, отныне защитные тяжёлые скафандры исчезнут за ненадобностью. Попадая в чужой мир, человеческий организм станет самостоятельно подстраиваться под внешние условия. Если это водная планета – у него появятся жабры, если горячее вулканическое пекло – кожа примет вид жаростойкой чешуи.

– Хватит! – не сдержавшись, скривился Ландер. На мгновение представив себя чудовищем с жабрами в отражающем пламя панцире, он передёрнулся, затем, взяв себя в руки, указал на модуль с керкерами. – Одевайтесь. То, что ты говоришь, очень интересно, но сейчас важнее всего капсула. Мы и так слишком уж затянули с её добычей. Ещё раз, надеюсь, в последний, сходите с Ковачем в лес, и мы улетим. Мне всё это уже начинает надоедать.

В одно мгновение Бишоп сник и виновато ссутулился, потупив затравленный взгляд в пол. Теперь перед ними стоял прежний Бишоп – жалкий и испуганный.

– Вот и хорошо, – кивнул такому преображению Ландер. – Ковач, я в тебе не сомневаюсь, только не перестарайся с закисью.

– Я свою норму знаю, – проворчал Ковач, потянувшись за керкером. – А когда я в норме, мой глаз и «Дакота» – одно целое. Главное, чтобы Бишоп не подвёл. Не подведёшь, яйцеголовый?

– Не подведу, мистер Ковач. Вы не успеете досчитать до пятидесяти, как я уже достану капсулу.

– До пятидесяти? – задумался Ковач. – Что ж так много? – он засмеялся и толкнул Бишопа в спину. – Ты требуешь от меня невозможного, яйцеголовый! Мне легче пятьдесят раз подряд выстрелить, чем сосчитать.

Не дожидаясь, пока шлюзовая дверь «Призмы» полностью закроется, Ковач натянул маску и нетерпеливо пошарил по карманам в поисках закиси. Вставив капсулу, он затянулся полной грудью и посмотрел в затылок Бишопу. Сфокусировав поплывшее зрение на раздвоившемся и смешно обтянутом керкером черепе, Ковач внезапно удивился: как у него вообще могла появиться мысль его пощадить? Чем этот именуемый головой кочан отличается от других? Из-за кого он дал повод Ландеру подумать о нём как о слабаке? Недовольно поморщившись, Ковач оттянул маску, сплюнул, затем, снова прижав её ко рту, сделал ещё один жадный вдох. Будто прочитав его мысли, уже ушедший далеко вперёд Бишоп остановился и, подождав, указал на лес:

– Мистер Ковач, вы что-то хотели сказать? Нет? А я вот хотел предложить мистеру Ландеру дождаться восхода красного солнца, но потом подумал, что, возможно, туман и осядет, но наступившая тьма окажется ещё хуже. Я замерял освещённость. Тьма, конечно, не кромешная, но я не уверен, что видимость будет лучше, чем в тумане. А это прямая угроза нашей с вами безопасности. Вы не боитесь идти в лес второй раз, мистер Ковач?

– Не боюсь, – мир начал обретать яркие краски, и Ковач, погладив поверхность облегающего правую руку оружия, непринуждённо фыркнул от смеха. – Я ничего не боюсь.

– Тогда и я не буду. Мистер Ландер сказал, что вы обеспечиваете мою безопасность, а стало быть, я могу быть спокоен.

Появившаяся в голове лёгкость потянула Ковача на философские рассуждения.

– Бишоп, а что такое безопасность? Ты не задумывался над тем, как часто мы подменяем понятия?

– Что вы имеете в виду? – удивился Бишоп.

– Значит, не задумывался, – почувствовав собственное настроение, начал разглагольствовать Ковач. – Запомни, яйцеголовый, безопасность – это иллюзия. Когда-то давным-давно, когда я ещё был зелёным сопляком и смотрел на всех снизу вверх, я понял одну поучительную вещь. Побывав как-то раз в биопарке и полюбовавшись на монстров – уж не помню, из какой системы, – я напрочь потерял сон. Стоило мне оказаться в темноте одному, как из всех углов ко мне сразу же начинали ползти чудовища. Особенно я боялся шкафа. Он мне казался их гнездом. Однажды я так закричал, что на мой крик сбежалась вся семья. Отец тут же открыл шкаф, естественно, никого не нашёл, но не стал ругаться, а взял и положил мне под подушку ремингтон. Бишоп, ты не представляешь, как он мне мешал, давил на голову, на шею, у меня немели руки, – но при этом я прекрасно спал. Так что всё, что нам нужно, – это ремингтон под подушкой.

Ковач остановился на границе тумана и молча уставился на выглядывающие из него верхушки деревьев. Мрак неравномерно перемещался красными сгустками, растягиваясь под порывами ветра и превращаясь в дрожащее марево. Наэлектризованное закисью сознание Ковача нарисовало свернувшееся в засаде чудовище, он уже поднял руку, но чудовище мгновенно растаяло.

– Так-то лучше, – подмигнул туману Ковач. – Всё, что нам нужно, – хорошее оружие, и они это понимают. Ты, яйцеголовый, не думай, что мне не жаль тех, кого уже нет. Но всё дело в том, что тот ремингтон под подушкой всё ещё со мной. И я, не раздумывая, пускаю его в ход. А если не выстрелю, то монстры меня сожрут. Монстры – они ведь разные. Пиркс тоже был монстром. Дай им фору всего одну секунду, и даже не успеешь пожалеть о своей щедрости.

У границы тумана Бишоп замер, вгляделся, перевёл взгляд на «Дакоту», затем на вспотевшее лицо Ковача и, не удосужившись вникнуть в его путанную речь, осторожно спросил:

– Вы готовы?

– А вот сейчас ты меня обидел! – скрипнул зубами Ковач. – Только ты не подумал, яйцеголовый, что обид я не прощаю!

Налившимися кровью глазами он впился в попятившегося Бишопа, но вовремя вмешался Ландер:

– Ты опять напялил на пасть маску?!

– Нет, – соврал Ковач, моментально приходя в себя. – Я сделал всего один вдох. Ты же знаешь, я закисью не злоупотребляю.

– Тогда чего ждёте?

– Мистер Ландер, мы уже входим, – поспешно шагнул в туман Бишоп.

Его лицо мягко обволокло влажным холодом, алая муть вспыхнула рассеянным светом. Затем глаза адаптировались, и вперёд выступили тёмные силуэты деревьев. Под ногами гулко захрустела осыпавшаяся кора. Внутри тумана движение воздуха остановилось, красные сгустки замерли, и как ни пытался пугать их стволом Ковач, никак не хотели рассеиваться. Он молча шёл позади Бишопа, слегка поругивая себя, что с закисью он всё-таки перестарался. Слишком уж явственно то тут, то там возникали зубастые морды с телами, опутанными хвостами и угрожающе вздыбленными гривами. Точь-в-точь, как те, из шкафа… Хотя дело своё закись сделала – у него напрочь исчез страх. Встряхнувшись, Ковач постарался сконцентрироваться на обозначившемся по правую руку каменном хребте. Тут же вспомнилось, что где-то за этими камнями до сих пор лежит безголовый Парсон.

«Или уже нет?..» – замер он на мгновение.

– Бишоп, – шепнул Ковач, вспоминая подробности. – Чем можно вспороть керкер, если не плазменным резаком?

– Квазиодномерная оболочка уступит всему, что имеет молекулярную заточку, – отозвался Бишоп.

– А что может иметь молекулярную заточку?

– Всё что угодно, если только над ним поработало существо, обладающее достаточным разумом. Разумом, как и мы с вами, с рядом ступеней освоения космоса, и получившее доступ к происходящим в звёздах реакциям. В природе самостоятельное возникновение такой технологии в принципе исключается. Только разум… А почему вы спрашиваете, мистер Ковач?

– Тогда ещё скажи, существует что-нибудь, что может устоять против «Дакоты»?

– Нет. Однозначно нет!

– Наконец-то ты сказал то, что я и хотел от тебя услышать. А то начинаешь меня грузить своими терминами. Не будь Парсон дураком, и я бы не спрашивал про всякие там звёздные реакции.

Наступивший на сухую ветку Бишоп нервно дёрнулся, потом, посмотрев под ноги, понял свою ошибку, замер и, не скрывая страха, тихо спросил:

– Мистер Ковач, вы знаете, куда идти?

– Туда… – неопределённо махнув вдоль хребта, Ковач вернул в маску уже спрятанную в карман капсулу, резонно рассудив, что в сложившихся обстоятельствах ещё один вдох будет только на пользу.

После новой дозы размытая туманом спина Бишопа расплылась вширь, сделав его похожим на краба с серного болота, которое Ковач регулярно посещал, стоило ему оказаться в своей хибаре на ТТ-75. Безобидные твари, но Ковач их терпеть не мог и, настреляв добрую дюжину, гордо развешивал вдоль границ имения перламутровые панцири. И сейчас Бишоп раскачивался точь-в-точь как убегающий в болото краб. Ещё немного, и он нырнёт в серную трясину, и тогда его не выманишь ни на какую приманку. Ковач поднял ствол, прицеливаясь туда, где у краба должен быть пучок нервных окончаний. Если промажешь, то эта закованная в панцирь тварь убежит даже уже убитая. Неожиданно краб остановился, произнёс слишком уж внятно для серного краба собственное суждение об окружающем тумане, после чего постепенно начал превращаться в Бишопа.

– Я узнаю эти деревья. Где-то здесь лаборатория сделала пролом. Вы в порядке, мистер Ковач?

– А?.. – встряхнул головой Ковач. – Да-да, я тоже узнал. Вот же дерьмо!

– О чём вы?

– Да чуть не поторопился. Я говорю – ищи пролом ближе к камням.

К собственному удивлению, Ковач оказался прав. Стоило Бишопу отклониться вправо, как он наткнулся на поваленное дерево, а затем и на лабораторию.

– Ландер, мы нашли её! – доложил Ковач, облизнув пересохшие губы.

– Тогда чего ждёте?

– Я уже приступаю, мистер Ландер! – откликнулся Бишоп.

Глядя на разгорающееся в руках Бишопа пламя резака, Ковач стянул с лица маску и похлопал себя по щекам.

«Только что я мог его прикончить, – подумал он, глядя на согнувшуюся спину взобравшегося на гусеницу Бишопа. – Так бы и случилось! И сейчас мне самому пришлось бы доставать капсулу. Такой спешки Ландер бы, конечно, мне не простил. А что Ландер? – вдруг вспомнил о напарнике Ковач. – Ему хорошо командовать с корабля. Попробовал бы сам!».

И неожиданно до Ковача дошло, что в этом красном тумане он рискует собственной жизнью уже второй раз, а Ландер – ни разу! Обида подкатила к горлу чёрной волной, отчего у него перехватило дыхание.

– Есть первый прожог! – выкрикнул Бишоп, вовремя приводя его в чувство.

– Восемьсот восемьдесят грамм! – напомнил в ухо Лан-дер, и Ковач жадно уставился на факел, мгновенно позабыв все обиды.

– Не повреди капсулу, яйцеголовый, – встав рядом с лабораторией, похлопал Бишопа по спине Ковач.

Он хорошо понимал, что если кто и может её повредить, то скорее он сам, а лучше всех справится именно Бишоп, но не удержался, чтобы не указать тому на его место. По стальной плите пополз алый шов, и Ковач вытаращился на него, чувствуя внутри лёгкую дрожь. В голове содержимое капсулы лавинообразно превращалось в кучи знаков, кучи обращались в горы. Он мечтательно оглянулся и, ухмыльнувшись, подмигнул неожиданно появившемуся из тумана видению.

«Закись… – догадался Ковач, быстро найдя объяснение зародившемуся во мгле фантому. – На этот раз ты меня не обманешь».

Туман сгущался, затем, словно передумав, оборачивался в невесомую дымку, потом с листьев сползала новая волна, и он, будто спохватившись, превращался в беспросветные бурые сгустки. Вскоре исчезали и они. Не исчезал только призрак. Его застывшие глаза глядели на плазменный факел, а Ковач не мог оторвать взгляд от белого неподвижного лица и, больно щипая себя за щёку, делал глубокие вдохи. Стоявший у границы каменной гряды мальчишка казался нереальным порождением тумана. Пробейся к нему лёгкий порыв ветра – и он исчезнет, кривляясь и улетая, как прогоняемые светом призраки из шкафа.

– Закись, – громко произнёс Ковач, больно сжав плечо Бишопа. – Это всё закисная капсула. Отличное качество.

Тот удивлённо оглянулся, но, увидев окаменевшее лицо Ковача, проследил за его взглядом.

– Кто это?

Резак в руках Бишопа погас, и он поднялся, потрясённый и растерянный.

– Ты его тоже видишь? – удивился Ковач.

– Что у вас? – заволновался Ландер.

– Ты не поверишь, – прошептал Ковач.

– Говори!

– Мальчишка.

– Ты опять перебрал с закисью?

– Если бы. Но Бишоп его тоже видит.

– Мистер Ландер, – вступился за Ковача Бишоп, – ему лет двенадцать-тринадцать. Он стоит недалеко, метрах в двадцати! Что нам делать?

– Ковач, стреляй! – вдруг выкрикнул Ландер. – Немедленно стреляй!

– В мальчишку?

– Да! Стреляй во всё, что видишь! А ты, Бишоп, не тяни с капсулой. Доставай, и быстрее уходите!

Подняв ствол, Ковач посмотрел туда, где ещё мгновение назад стоял призрак, но понял, что опоздал.

– Где он? Ты его видишь?

– Исчез, – прошептал Бишоп.

Ковач стянул с подбородка микрофон – сначала свой, затем Бишопа и, засомневавшись, спросил, наклонясь к его уху:

– А он точно был? Может, мы зря напугали Ландера?

– Взгляните! – вдруг вытянул руку Бишоп.

На границе едва различимого леса туман качнулся, серая тень неслышно проплыла вдоль каменной гряды и исчезла. Ковач неуверенно пошёл за ней следом, наудачу выстрелил, но промахнулся.

– Ну уж нет! – выкрикнул он, внезапно почувствовав пробуждающийся азарт охотника. – Теперь не уйдёшь! Ещё ни один краб от меня не ушёл!

– Что вы делаете? – испугался Бишоп.

– Мы его поймаем.

– Это может быть опасно! Мистер Ковач, мне осталось сделать пару разрезов. Я сейчас достану капсулу, и мы сбежим отсюда.

– Как ты сказал? – застыл Ковач. – Сбежим? Чтобы я бежал от какого-то пацана?

– Он может быть не один.

– Тем лучше! – Ковач вернулся, тряхнул Бишопа за плечо, заглянул ему в глаза мутным взглядом и потащил в туман. – Ты хочешь, чтобы я сдался без драки? Яйцеголовый, у меня не осталось ни одного родного зуба – все лацедановые кроты. Потеряю – вылезут новые. Потому что и в драке я тоже не сдаюсь. В тебе, Бишоп, сидит трус, но я его выбью. Мальчишка спрятался за камнями, потому что он тоже трус. Обойди его слева, спугни светом резака и загоняй на меня. А я зайду справа. Сделаем Ландеру сюрприз, а то он там думает, что я только и делаю, что перевожу его закись.

– А как же капсула?

– Поймаем пацана – вернёмся за капсулой.

Ковач подвёл Бишопа к каменной гряде и, указав на её левый край, шепнул:

– Прячешься за тем камнем и ждёшь. Я обойду с другого края. Как только скомандую – огонь, перемахнёшь на ту сторону и сразу зажигай резак. Размахивай им, кричи и гони мальчишку на меня. Не бойся – это всего лишь мальчишка.

– Мистеру Ландеру это может не понравиться, – сделал последнюю попытку остановить Ковача Бишоп, но получилось совсем наоборот.

– Ландер, Ландер… дался тебе этот Ландер! Сейчас я командую, а с ним я сам всё улажу. Делай, как я сказал. Как только крикну – беги!

Отправив Бишопа в одну сторону, Ковач пошёл в другую. Туман глушил звуки, но треск коры и веток под ногами Бишопа доносился и до правой оконечности гряды.

«Пусть шумит, – здраво рассудил Ковач. – Всё внимание пацана обратится на него, а я зайду с тыла незамеченным».

Закись разгоняла кровь, а вместе с ней и боевой дух. Ковач подумал, что для пущей меткости не помещал бы ещё один вдох, но на него не осталось времени. Бишоп занял свою позицию и затих, а значит – пора!

Почувствовав лёгкое волнение охотника, Ковач, пригнувшись, дошёл до края гряды, затем, дабы унять дрожь в пальцах, досчитал до трёх и, набрав полную грудь воздуха, одним махом перепрыгнул через перегораживающий путь горбатый валун.

– Огня! Больше огня, яйцеголовый! – выкрикнул он, нырнув в сгустившийся за камнями мрак.

На другом конце гряды сквозь туман вспыхнуло тусклое пламя резака – Бишоп послушно размахивал им из стороны в сторону и подпрыгивал, стараясь издавать побольше шума. Ковач не был уверен, сделал ли он хотя бы шаг вперёд, но это уже и не требовалось. Мальчишка где-то рядом, и сейчас сам выбежит ему навстречу. Бросаясь в красных потёмках на любые подозрительные тени, Ковач заметил, что одна из них всё-таки двинулась ему наперерез. Подняв над головой ствол «Дакоты», он приготовился сбить мальчишку с ног, но продолжая по инерции смещаться в точку встречи, успел подумать, что с тенью что-то не так. Слишком уж крупная она для подростка.

Бишоп тоже видел эту тень. Поначалу она метнулась к нему на свет резака, но затем двинулась в сторону невидимого Ковача. Странная тень, приземистая и широкая, вовсе не похожая на тень ребёнка. Туман тянулся за ней шлейфом, искажая и деформируя очертания, но в какой-то момент Бишопу показалось, что он видит гигантскую чёрную клешню. А затем произошёл взрыв. Не менее странный, чем сама тень: не было ни огня, ни дыма, ни грохота – только взрывная волна. Она подбросила Бишопа вверх, затем перевернула и, вышибив из груди воздух, обрушила на острую гору камней. Последнее, что он увидел, – это угасающее пламя резака, плавящее песок у его ног. Затем оно погрузилось во тьму, как и всё остальное вокруг. Мир неожиданно утратил краски и заполнился поглощающей звуки ватой.