Сначала накатило чувство невероятной лёгкости. По телу пробежало тепло, мелкая дрожь, волнение. Потом и вовсе нахлынула эйфория невесомости. Он парил в воздухе и ощущал его неспешное течение. Вверх-вниз, вдогонку кубарем за порывом ветра и снова вверх. Пробуждаться не хотелось, но, через силу стряхнув сон, Аяк открыл глаза. Синее солнце висело прямо над головой, и это казалось удивительным и неправильным. Так много солнца, не прикрытого ни одним алым листом. А всё оттого, что листьев не было, как не было и деревьев. Яркий диск слепил, и, с трудом подняв руку, Аяк заслонил лицо. Но, не увидев пальцев, удивлённо уставился на плотно сжатую блестящую клешню. Вместо привычной ладони с рисунком линий и длинными надломленными ногтями на розовых от листьев тавои пальцах – чёрная отполированная клешня. Раскрыл её, поиграл, то пропуская свет сквозь мелкий ряд зубцов, то закрывая ему путь, качнул из стороны в сторону, оценил размер. Недоумевая, отстранил и поискал глазами руку с привычной ладонью и растопыренными пальцами. Он её явственно чувствовал, но не видел. Мысленно сжал кулак, затем поднёс его к глазам… И опять солнце закрыла клешня. Аяк глядел на неё долго, не дыша, и вдруг с ужасом дёрнулся всем телом. В одно мгновение он всё вспомнил.

Вспомнил, судорожно всхлипнул, наполняя грудь воздухом, и закричал. Крик получился слабый, булькающий и короткий. Его тут же прервал низкий гул, клешня завибрировала, а вслед за ней больно дёрнулась голова. Дёрнулась неприятно, с хрустом в шее, резким звоном в ушах. Дабы не повторить ошибку, Аяк плотно сжал губы и скользнул взглядом по сторонам: вокруг – уже ставший привычным рыжий песок, но уже со следами неравной борьбы, разбросанными повсюду обрывками алых листьев тавои, мелкой мозаикой блестящих осколков из чешуи и обрывков кожи, и поверх всего этого – пятна белой пузырящейся слизи. Сердце ухнуло, замерло, затем заколотилось с бешеной силой. Теперь главное – не наделать глупостей. Не сойти с ума, не броситься отдирать от себя чуждые органы, не пытаться покончить с собой. Он ассимилировался – Аяк внезапно осознал это и замер, лихорадочно вспоминая уроки хранителя Хорхе. «Для особи первые мгновения после ассимиляции наполнены ужасом». О да! – с этой догмой он согласился легко. Но что дальше? Как назло, в голове мелькали неясные воспоминания – то о юных особях, резвящихся на поляне Инкубатора, то об охоте на прыгающего сатана, ненадолго застрявшего на границе леса, – но что касается уроков хранителей, царил полный хаос. Затем всплыла туманная подсказка о верховенстве разума, и Аяк схватился за неё, как за спасительный корень в безжизненной пустыне.

Кому досталась победа в этом симбиозе? Чей разум управляет ассимилировавшим организмом? За кем осталось последнее слово, а с ним и поле битвы? И вот тут-то случилось нечто удивительное – Аяк не помнил, чтобы он боролся с чужим разумом. Хранитель Хорхе рассказывал, что легко победил слабое сопротивление вахтана. Придя в себя, он первым делом ощутил этот бой за верховенство разума. Это как чужое щупальце, пытающееся вероломно забраться в твою голову. Но ты сминаешь его и, в свою очередь, как бы просовываешь руку в другое пространство, сжимая пальцами и подчиняя чужой мозг. Так или иначе, но у всех хранителей была борьба. Аяк же не мог вспомнить хоть какой-то намёк на сопротивление. Его попросту не было. Так не могло быть! Возникло подозрение о скрытом подвохе, а с ним и о поражении, и Аяк решил себя проверить. Чьи воспоминания приходят на ум в первую очередь?

Он быстро вспомнил всё, что пережил от возраста юной особи до периода, предшествующего ассимиляции. Вспомнил легко, не напрягая память. Всех хранителей, каждое дерево в их лесу, Инкубатор, странные развалины на окраине. Поначалу это вселило уверенность, но затем подоспела и растерянность – никаких, даже лёгких обрывков воспоминаний из памяти носителя. Так тоже не могло быть. Хорхе говорил, что при желании может перебирать блуждающие воспоминания вахтана ещё до ассимиляции. Здесь же – словно непробиваемая стена! Это неправильно, ложно и необычно. Но и носитель у Аяка оказался необычным – никому не известный таинственный восьмой носитель. Вспомнив об этом, Аяк осторожно повёл головой, осматривая своё новое тело.

Вроде бы ничего странного – голова податливо поворачивалась на шее, глаза послушно глядели по сторонам, затем взгляду открылись голые, без укрывающих их листьев, розовые плечи, из них выступали безвольно обвисшие непослушные руки. Ещё ниже – так же лишённая защиты грудь с редкими белёсыми волосками. Но на этом всё. Дальше его торс плавно исчезал в чёрных сегментах, вытянутых овалами, наползающих друг на друга и образующих непроницаемую броню. Сегменты казались подвижными, Аяк встряхнулся всем корпусом, и они отозвались сухим стуком. Не заглядывая под сегменты, он уже знал, что там находится. Вдохнул воздух полной грудью, и скрытые мембраны загудели, протяжно вибрируя. Чуть напрягся, и под бронёй раздался тягучий мощный рёв. Теперь Аяк смог осмотреть себя целиком. Иногда при ассимиляции носители теряли часть конечностей, заменяя их вновь приобретёнными от особей. У своего носителя Аяк не заметил каких-либо потерь. Всё то же несуразно-асимметричное туловище, которое стало ещё более несуразным, прибавив к своему телу ещё и тело Аяка. Зато Аяк потерял себя ровно наполовину. Потеснив голову с сетчатыми глазами, его торс торчал из корпуса носителя только по пояс. Ноги исчезли, и как ни оглядывался Аяк, надеясь обнаружить или почувствовать их где-нибудь рядом с лапами носителя, но так и не смог. Он вновь заволновался, поддавшись отчаянию и страху. Затем, словно по команде, на него накатило странное ощущение. Накатило внезапно, будто отвлекая от досадных потерь. Заставляя взглянуть на себя иначе.

Он вдруг почувствовал силу своего нового тела. Поднял к глазам клешню и на этот раз невольно залюбовался ею. Раскрыл, подхватил камень и с громким хрустом превратил его в мелкие крошки. Вызывавшее прежде омерзение, сплошь усеянное розовыми присосками щупальце теперь вызывало восторг. Он вытянул его, занёс над головой, обвил вокруг шеи, затем хлёстко ударил по ещё одному камню. И снова с тучей песка в воздух взлетели каменные крошки. Сила! Пьянящее чувство огромной и недоступной прежде силы! Его собственные руки, безвольно свисавшие вдоль тела, теперь казались слабыми ненужными отростками. Хотя стоило Аяку на них взглянуть, как он почувствовал и их. Поднял, пошевелил пальцами, затем с досадой опустил. Это уже было не то. Мощь в руках не чувствовалась. То ли дело – в его новых органах! Аяк снова переключился на клешню. Всё в новообретённом теле приводило его в восторг.

Шесть ног, каждая покрыта мелкими шипами. Как только он о них подумал, на острых иглах шипов заблестел яд. Сами же ноги могли быть твёрдыми, словно стволы тавои, но если захотеть, то становились гибкими, так что не составляло труда сплести их в замысловатый узел. Аяк задыхался от упоения. Он казался себе совершенством. Потянул носом – и внезапно на него обрушились тысячи запахов. Он даже не подозревал, что пустыня может так пахнуть. Запах издавали далёкие кусты, разбросанные вокруг камни, спрятавшиеся в песке корни – казалось, воздух сплошь напитан ароматами, о которых Аяк раньше даже не подозревал. Низко ползущие над головой тяжёлые тучи издавали запахи терпкие, приятно щекотавшие ноздри. А это яркое голубое солнце!.. Аяк неожиданно поймал себя на мысли, что это тоже неправильно. Не может солнце быть таким ярким. Его удел – тусклый диск, с трудом пробивающийся сквозь плотные непроницаемые облака. Но и здесь его ждал сюрприз. Если Аяк хотел видеть тучи – он видел тучи. Однако стоило ему взглянуть на солнце, тучи словно исчезали, и он наблюдал ничем не прикрытое полыхающее голубыми красками светило, с короной растрёпанных извивающихся огненных фонтанов. Неожиданно всплыла подсказка, что и это ещё не всё, и Аяк взглянул глубже.

Взглянул и обомлел. Диск солнца померк, отошёл на второй план, и всё вокруг заполонила чернота. Пустая, непроницаемая и тёмная бездна. А затем опять будто толчок – это всё не так! Взгляни внимательней! Нет пустоты, как нет и края. Чёрная пропасть вдруг наполнилась бледными огнями – голубыми, жёлтыми, белыми. Они приближались, становились ярче, насыщеннее, их прибывало всё больше и больше. Солнце уже не могло затмить их блеск. Огни горели поодиночке или сливались в светящиеся изнутри облака, сверкали в крепких объятиях парами и выстраивались в замысловатые фигуры. Аяк чувствовал, что теряет опору и проваливается в эту бесконечную и бескрайнюю бездну. Он был уверен, что знает суть этих огней. Понимал, но в то же время даже под пыткой не смог бы объяснить, что он видит. Он растворялся в них, плыл от одного огня к другому, питался энергией их света. Неожиданно огни смешались в круговороте. Аяк цеплялся за них, пытался остановить стремительное вращение, но вдруг понял, что оно не в небесах, а в его голове. Ещё мгновение – и он не выдержит, его мозг лопнет, взорвётся, его вывернет наизнанку. Боль впилась в виски раскалёнными иглами, затем всё потемнело, и подоспело спасительное небытие.

Когда он вновь пришёл в себя, вокруг по-прежнему угрюмо ползли низкие тусклые тучи, да перекатывались наперегонки с песком сорванные кусты. Перед ним опять простиралась пустыня, которой не было конца и края. Больше Аяк не поднимал голову к солнцу и сосредоточился на своём новом превосходном теле. Он уже понял, что ему несказанно повезло. Без борьбы получив в дар тело со способностями, о которых не слышал ни от одного из хранителей, он стал всемогущ. От этой мысли вновь накатила эйфория. Встряхнув сегментами на спине, Аяк полюбовался заигравшим в них светом, до звона в суставах напряг ноги и взлетел в длинном затяжном прыжке. Задыхаясь от восторга, он побежал, быстро перебирая по песку шестью лапами, оставляя позади размашистый ряд узких вытянутых следов. Легко взбежал на холм и могуче заревел, отчего мембраны напряглись, выбросив меж сегментов мутную вспенившуюся слизь. Сила, невероятная сила! Он уже не пытался издавать звуки, как прежде, когда ещё был особью – теперь за слабое горло ему было стыдно. Неизвестно, что полезного от его тела получил носитель, но Аяк обрёл всё!

Он властным взглядом обвёл горизонт и лишь потом заметил неподвижный полукруг, нелепо прилепившийся за его спиной. Крупная голова носителя не проявляла признаков жизни. Два таких же крупных выпуклых глаза, разбитых на десятки шестигранников, затянулись матовой плёнкой, внутренний свет погас, ни один мускул не дрогнул – это была безусловная победа. Аяк наслаждался ею и снова взревел, вздёрнув к небу клешню. Затем втянул воздух, перебирая потянувшиеся со всех сторон запахи. Аромат родного леса он различил сразу. Испарения тавои перебивали запахи его обитателей, но рядом с границей леса Аяк узнал слабое благоухание шерсти архитера. Однако лес был далеко и, скрывшись в нём, архитер оборвал и нить оставленного следа. Закрыв глаза, Аяк продолжал перебирать проплывавшие мимо запахи, скорее не ради любопытства, а ради чистого наслаждения своими способностями. Отсеивая пыльный дух пустыни, он пытался выцепить тонкую ниточку запаха необычного, отличающегося от льющегося со всех сторон фона. В этом и заключалась радость совершенства. С противоположной от леса стороны, на двукратно большем расстоянии, Аяк почувствовал едва уловимую вонь сорокапута, а с ней – примесь запаха особи. Что ж, эта пара уже ассимилировалась, и сейчас бежит по пустыне, даже не подозревая, что Аяк следит за ними. И опять его новое тело сотряс рёв торжества!

Но если с необычным обонянием он справился легко, то снова взглянуть в небо боялся. Чёрная бездна и накатившее вслед за ней головокружение пугали, но и притягивали. Долго не решаясь, Аяк замер, затем, после продолжительной внутренней борьбы, осторожно поднял голову. Низкие облака ползли по небу сплошным тёмным покрывалом. Но стоило ему подумать, что он не хочет их видеть, – и тучи словно расступились, затем исчезли. На этот раз уже не было так страшно. Аяк знал, что увидит, и был готов. Смотрел долго, пристально и теперь осознанно.

Он бесцельно брёл по пустыне, опустошённый и раздавленный. То, на чём держался его прежний мир, то, во что он, не задумываясь, верил, ни на миг не подвергая сомнению, рухнуло в одночасье и бесповоротно. И этот мир, который он считал огромным, бескрайним, этот мир, в котором затерялась масса носителей и особей, оказался всего лишь песчинкой в гигантской пустыне. Аяк не мог бы сказать, откуда он это знает, попросту вдруг стал уверен, что так оно и есть. Потому что только открывшийся ему новый мир не имеет конца, а его мир конечен. Там, в чёрной бездне, существует безграничное число миров, разных и удивительных. И сравнивать их с родным лесом – всё равно, что сопоставлять паразита под корой тавои и всех носителей, скитающихся под этим небом.

Он вяло перебирал ногами, не зная, куда идёт, лишь бы не стоять, а двигаться. Холмы закончились, за ними потянулась ровная песчаная гладь. Но вскоре закончилась и она, а Аяк всё брёл и брёл, не замечая ни просторов пустыни, ни слившегося с горизонтом неба. Мысленно он был далеко – там, в светящейся огнями бесконечной бездне. Исчезло синее солнце, затем, выждав тёмную паузу, из-за горизонта поднялось красное, затем снова синее. И только тогда он остановился, удивлённо оглянувшись и потянув носом воздух. Появились новые запахи, знакомые и незнакомые. Где-то впереди парил странный аромат выкорчеванного из недр грунта. Он был таким сильным, что Аяк смог вместе с резким запахом почувствовать его цвет – непроницаемо чёрный. Резко отличающийся от цвета пустыни. Затем ветер принёс ещё один странный запах – смесь чего-то неуловимо знакомого с очень слабым, едва уловимым ароматом триэктора. Аяк удивлённо встряхнул спинными сегментами: в запахе триэктора не было ничего странного – эти носители иногда забираются далеко в пустыню, – но вот второй компонент этой смеси его насторожил. Он мог бы согласиться, что как-то так пахнет особь из его леса. Мог бы, если бы не был уверен, что это не особь. Что-то отдалённо напоминающее её, но совсем не она. У пропитанной насквозь соком тавои особи и запах напоминает аромат листьев тавои. Здесь же преобладал терпкий дух испаряемых кожей выделений, который в принципе отсутствует у носителей, но присутствует у особей, – и всё же что-то было не так.

Аяк приподнялся на ногах, уверенно поймав тонкую нить запаха, и побежал, втягивая её, словно наматывая на руку. Ветер пытался ему помешать, то меняя направление, то обрывая след, но затем снова приносил лёгкий аромат, и Аяк прибавлял скорость, запоминая направление. Однако вскоре ветер пахнул такой невероятной смесью запахов, что заставил его встать как вкопанный. Этого Аяк уж никак не ожидал. Щекочущий ноздри запах будвизера перебивался до боли знакомой вонью, которую он ощущал не так давно. И эта вонь ассоциировалась с болью. Потому что исходила ни от кого иного, как от Гада!

Аяк заметил, что наряду с новыми способностями приобрёл и крайне обострённые чувства. Если, взглянув сквозь тучи в открывшееся странное небо, он поначалу ощутил страх, то через мгновение это уже был панический ужас. Даже лёгкие эмоции спешили усилиться и приумножиться. И если, ощутив присутствие Гада где-то рядом, он сперва почувствовал лишь волнение, то в следующий миг оно переросло в слепую ярость. Дыхание перехватило, на глаза наползла кровавая пелена, все шесть лап напряглись, обнажив ядовитые шипы, и даже собственные человеческие руки сжались в кулаки. Смесь всех заинтересовавших его запахов тянулась с подветренной стороны. Аяк шумно вдохнул, стараясь разделить их в пространстве, но неожиданно понял, что источники запахов находятся близко друг к другу. Преобладал над всеми запах чёрного грунта из земных недр, но и он не мог перебить находившуюся в его центре нить запаха Гада. Рядом излучал аромат источник, похожий на особь, но для Аяка он уже отошёл на второй план. Гад! Только Гад! Вцепившись в его след, Аяк бежал, лавируя между камней и легко взлетая на вершины барханов. На мгновение задерживался, принюхивался и снова мчался, в нетерпении кроша клешнёй воздух. Гад уже где-то рядом! Аяк физически чувствовал его близость. Запах был так силён, что, казалось, его можно потрогать руками. Уже не в силах себя сдерживать, извиваясь и подпрыгивая, Аяк забрался на холм с обрывистыми уступами и распластался, вжимаясь в песок.

Близость врага вызвала у его тела цветовые метаморфозы. Оно неожиданно стало подстраивать свою окраску под фон холма. В свете синего солнца клешня и щупальце обрели песчаные тона с вкраплениями каменной крошки. Сегменты тела пошли тёмными пятнами и разводами. Это оказалось очень кстати, потому что у подножия холма Аяк увидел Гада. Нетерпимый ко всем, но настойчивый и целеустремлённый Гад! Как же он его ненавидел. Гад и на этот раз остался верен себе – как и хотел, ассимилировался с будвизером. Но даже здесь Гад сумел обойти всех, потому что будвизер будвизеру рознь, и так же, как и среди особей, среди носителей встречаются представители мелкие и крупные. Гад сумел найти настоящего гиганта. Скованное бронёй тело вдвое превосходило тело Аяка. Тонкая шея будвизера вытянулась и извивалась, раскачивая глазами на отростках и норовя заглянуть в разлом из сваленных глыб. Прежде здесь была огромная нора, но затем она обвалилась, оставив узкие щели, в которые Гаду никак не удавалось протиснуться. Но он всё равно старался. Скрёб лапами по камням, чуть раздвигал их и тут же выстреливал в приоткрывшуюся щель свёрнутое в спираль жало. Не добившись попадания, отползал и пытался зайти с другого бока. Скрипели сдвигаемые камни, Гад просовывал в отверстие человеческую голову, затем крохотную голову будвизера, и снова наполненное парализующим ядом жало влетало в узкую дыру, но всё так же безрезультатно.

Аяк дрожал от еле сдерживаемой злости и нетерпения, но поведение Гада заставляло его сдерживаться. Если в вывороченных на поверхность разломах породы что-то заинтересовало Гада, то это должно было заинтересовать и Аяка. Он потянул носом и уловил слабый запах особи. Такой поворот был уж и вовсе из рядя вон! Его извечный враг охотился на особь – случай дикий и позорный даже для такого жестокого противника, как Гад. Видел бы это хранитель Хорхе! На время любопытство Аяка пересилило желание броситься в атаку, и он продолжал наблюдать. Но и Гад не торопился. Не добившись результата со стороны камней, сваленных у входа, он замер, затем пополз к щели с другого бока. Воспользовавшись возникшей вдруг паузой, Аяк наконец смог рассмотреть Гада во всех деталях. Ассимиляция пощадила человеческое тело лишь отчасти. Голова с частью туловища осталась вполне подвижна, красные глаза пристально смотрели по сторонам, раскачиваясь на стебельках в такт движениям короткой шеи. Часть спины с выпирающими лопатками исчезала под бронёй, и Аяк предположил, что спина с позвоночником и дальше сохранила прежний вид. А вот рука свисала сбоку всего одна, и непонятно было, осталась ли она дееспособна или нет. О ногах прежнего Гада на брюхе будвизера напоминали лишь два вытянутых бугра с выпирающими коленями. Неизвестно, чувствовал их Гад или нет, но в чём Аяк не сомневался – так это в том, что разум будвизера он подчинил полностью. Движения восьми ног точно соответствовали движению человеческой головы, отростки с крохотными шариками глаз поворачивались вслед за его глазами. Пожалуй, единственное, что Гад не тронул у носителя, – его прежние рефлексы. «Умное решение, – уважительно признал про себя Аяк, – никакие рефлексы особи не сравнятся с реакцией будвизера». Аяк понял это по тому, как свёрнутое в клубок жало выбрасывалось с быстротой, неуловимой для глаз, и так же мгновенно сворачивалось обратно. Скорость, характерная только для этого носителя. Никакая особь не смогла бы с ним управляться так виртуозно. Чувствуя близость жертвы, быстрые ноги рефлекторно обнажали когти-ножи – так срабатывали инстинкты будвизера перед нападением. Судя по всему, Гад сумел наилучшим образом использовать сложившийся симбиоз.

Почувствовав невольное уважение к противнику, Аяк бросил взгляд на собственное тело. Парадокс заключался в том, что он прекрасно знал всё о способностях будвизера, но мало что о своих. Но стоило появиться слабым сомнениям, как их тут же смела волна ярости. Это оказалось очень неожиданным. Ярость подбросила Аяка на ноги, затем длинными затяжными прыжками понесла вниз по осыпающемуся склону. Враг стремительно приближался, рёв рвался наружу, но Аяк сдерживал его, рассчитывая на внезапность. Задрав над головой раскрытую клешню, он метил в тонкую шею будвизера. Туда, где под крохотной головой находилось его главное оружие – жало. Забери Гад все способности себе, атака Аяка вполне могла бы стать удачной. Могла бы, если бы не активные глаза будвизера. Они не имели слепых зон, обладали круговым зрением и, разнесённые на расстояние двух длинных отростков, чётко отслеживали любое движение и безошибочно рассчитывали дистанцию. Пожалуй, Гад и сам не успел осознать, что произошло, когда его тело рывком развернулось и приняло оборонительную стойку. Четыре опорных ноги углубились в песок, четыре передних боевых взлетели вверх, раскрыв когти-ножи. Гибкая тонкая шея вытянулась, спиральное жало развернулось и напряглось. Аяк продолжал мчаться, но уже понимал, что внезапный удар сорвался. И когда голова будвизера дёрнулась, посылая вперёд жало, он отскочил в сторону, сделал изящный кувырок и замер, заняв выжидательную позицию. Его нападение провалилось, теперь оставалось ждать выпада противника. Щупальце раскрыло присоски и свернулось в клубок, готовое, словно плеть, перехватить удар, клешня же покачивалась маятником, дабы при первой возможности возобновить атаку. Что-то внутри подсказывало Аяку, что именно так он и должен поступать – выждать, затем снова напасть. Но ответный выпад задерживался. В стойке Гад выглядел огромным гигантом, возвышавшейся над Аяком чёрной глыбой, и казалось, что за ним сила, но он всё равно медлил. И даже, казалось, был растерян. Так же, как тогда, когда, оглушённый и разбитый, уходил прочь из леса.

А затем произошло и вовсе невероятное – Гад заговорил:

– Аяк…

То ли утверждая, то ли спрашивая, он произнёс это имя отчётливо, без шелеста или хрипа, обычно привносимого в речь носителем.

– Жалкий и всегда волочившийся за слабой особью Аяк. Я часто представлял, как буду тебя искать и обязательно найду. Но надо же – ты сам пришёл.

Гад откровенно тянул время. Видимо, его смущало, что он не мог понять, с кем Аяк ассимилировался. А узнать об этом ему надо было обязательно, потому что, исходя из этого, Гад должен избрать тактику боя.

– Как её звали? Кажется, Ушу? – провоцирующий вопрос, рассчитанный на нервную реакцию и последующую ошибку. – Ты вечно волочился за ней, больше, чем за любым из хранителей.

Лицо Аяка выражало полное безразличие, но Гад был уверен, что это напускное, и продолжал говорить:

– Если бы не она, я бы втоптал тебя в землю. Глупая случайность. Ты же не думаешь, что в тот раз победа осталась за тобой? Вмешалась слабая особь, и только это тебя спасло. Подумать только – слабая особь! Твой позор забудут нескоро. И жаль, что сейчас мы одни. То, как я с тобой разделаюсь, должны бы увидеть все хранители и особи нашего леса. И ты ведь понимаешь, что на пощаду тебе надеяться не стоит? Смирись, в последний раз взгляни на синее солнце, потому что красного ты уже не увидишь. Как говорил наш хранитель Хорхе, нет такой безнадёжной ямы, в которую мы не смогли бы упасть. И ты в неё упал, Аяк. Ты в яме, из которой нет выхода, но и это ещё не всё. Не это самое страшное. Весь ужас у тебя впереди. Яд будвизера парализует мучительно, и только из сострадания будвизер пускает в ход ножи. Но я этого делать не стану. Я буду рядом, когда ты со своим носителем начнёте задыхаться, затем посинеете, потом не сможете двигаться, судороги пойдут волна за волной. Ты, Аяк, будешь видеть всё, но чувствовать себя окаменевшим. А поверх этого – холодная бесконечная боль… – Гад никак не мог получить ответ на главный вопрос и говорил без умолку, но Аяк упорно молчал. И тогда он спросил прямо: – Ты ассимилировался с триэктором? Хотя, конечно, я почти наверняка ошибаюсь! Горб всегда останется с триэктором, как бы тот ни видоизменялся. Ассимиляция сильно повлияла на твоего носителя. Его трудно узнать. Так кто он?

Аяк продолжал молчать, и Гада вдруг осенило:

– Ты лишился речи?! Аяк, неужели ты не можешь говорить? Какая неожиданная ирония – ты ведь всегда был таким болтуном. Скажи хоть слово, я должен знать! Даже проигравшая носителю разум особь способна на бессвязную речь. Погоди, а ты ли это, Аяк? Или я говорю с безмозглыми остатками твоего тела? Ты узнаёшь меня? Признайся – носитель оказался тебе не по силам?

Казалось, ничего в мире так не интересует Гада, как способность Аяка говорить. На его бледном лице отразилось сочувствие, затем любопытство и снова сочувствие. Ещё мгновение, и на красные глаза навернутся слёзы. Сейчас он был сама жалость. Но вместо слёз хлёстко и неожиданно выстрелило жало. Мгновение – и, свёрнутое в клубок, оно вытянулось в струну и так же внезапно свернулось под хитиновый панцирь. Чёрный наконечник с набухшей каплей яда, рассекая воздух, ударил в то место, где ещё секунду назад находились сетчатые глаза носителя.

– Ты промахнулся, – ухмыльнулся Аяк. – Был хвастуном, хвастуном и остался.

– Это всё-таки ты! – ничуть не огорчился промаху Гад.

– Хитрец, едва меня не обманул, но уж точно удивил. Теперь твой выпад, – он играючи раскрыл и закрыл на лапах ножи.

– Давай, твои шесть – против моих восьми. Но всё же я недооценил твоего носителя. Для триэктора у него слишком хорошая реакция. Так с кем же ты ассимилировался?

– А ведь ты меня боишься, – сделал неожиданное открытие Аяк. – Ты не только хвастун, но и трус. И сейчас никак не решишь, что тебе делать – бежать или быстро бежать. Убегай, Гад. Как тогда, когда тебя втоптала в мох слабая особь. Говоришь, жаль, что сейчас нас никто не видит? Это уж точно. Твою трусость особи помнили бы долгие циклы.

Не обладая такой выдержкой, как Аяк, Гад попался на собственный приём. Откровенная, ничем не прикрытая провокация попала точно в цель. Больше его не интересовало, какой ему противостоит носитель – рвать, бить, резать, но только заставить замолчать. Он напоказ поднялся выше, человеческие глаза вылезли из орбит, глаза будвизера затянуло пеленой. Опорные ноги нервно отшвырнули далеко назад песок, передние начали яростно кромсать ножами воздух. Улавливая мимолётную паузу между вращающихся ножей, выстреливало и сворачивалось жало. Наплевав на изучаемые прежде тонкости боя, Гад пошёл напролом, прижимая Аяка к чёрным глыбам. На короткое время он ослабил хватку чужого разума и превратился в одно целое с будвизером. Ничем не стеснял, полностью отпустил его ярость на волю, дал разуму самому управлять телом. Гад словно наблюдал со стороны, тонко подсказывая, где у противника, по его мнению, слабые места, и как тактически грамотно заблокировать его. Почувствовав свободу, будвизер взвился, задрожал, раскинул глазные отростки и, с грохотом встряхнув хитиновым панцирем, пошёл вперёд. Ассимилировавшись и потеряв над собой контроль, он возненавидел весь мир и сейчас лишь искал, на ком эту ненависть выместить.

Под таким напором Аяк отступил. С трудом сохраняя дистанцию, он попытался перехватить клешнёй пролетевшую у головы упругую нить жала, но тут же пропустил нож-коготь в спину. Сегменты панциря выдержали, однако сильный удар неприятно отозвался глубоко внутри. Затем, отбиваясь, попытался опутать щупальцем, словно плетью, ноги противника, но и здесь его ждала неудача. Гад будто только этого и ждал. Он сам подставил одну из ног, а когда Аяк впился в неё присосками, на щупальце обрушилось сразу четыре ножа. В ловкости Гад явно проигрывал, и лишь реакция носителя раз за разом спасала Аяка от роковых ударов. Но скорость казалась единственным его преимуществом. Сила, напор, поле боя оставались за противником. Гад понимал, что рано или поздно он прижмёт Аяка к камням, и делал главную ставку на натиск. Он уже загнал его в каменный мешок, с трёх сторон закрывавший путь к бегству. Ещё чуть-чуть, и он сможет нанести последний удар. Аяк это тоже понимал, и его охватило невольное волнение. Он пока был далёк от паники, но испытывал тревогу оттого, что не знал, что противопоставить сопернику. Его редкие выпады Гад легко отбивал, и тут же яростно бросался вперёд, пытаясь дотянуться ло него жалом. При этом метил исключительно в человеческую голову, словно желая выместить на ней всю свою ненависть. Лезвие костяного ножа вскользь чиркнуло по клешне, издав глухой скрипучий хруст. На этот раз пропущенный удар оказался полной неожиданностью для Аяка, и прежнее волнение переросло в страх. И вдруг по ассимилировавшимся телам – его и носителя – будто пробежал электрический разряд. Нервам словно поступил сигнал тревоги, отчего Аяк будто проснулся. Ноги налились силой и упруго отбросили песок назад. Взлетев на камень, к которому его пытался припереть Гад, теперь уже он сам возвышался над его головой.

Рассекая воздух, Аяк взмахнул щупальцем и внезапно удивился, что Гад как-то уж очень странно реагирует на его наскок. Слишком вяло он поднял, закрываясь, одну из лап, да так и застыл в нелепой позе. Быстрые глаза будвизера продолжали отслеживать его движения, но на этот раз делали это как-то сонно, запаздывая с поворотом отростков. Проскочив сквозь ножи, щупальце впилось присосками в шею будвизера, но даже такая непростительная ошибка не смогла пробудить того от спячки. Уж слишком поздно крохотная голова испуганно вздрогнула и попыталась втянуться под панцирь. Подобно неподвижной сухой ветке тавои, лапа с застывшим когтем-ножом безропотно легла в раскрытую клешню и так же покорно хрустнула и плавно упала в песок, поливая его тягучими фиолетовыми струями. Глаза Гада запоздало округлились, и, пытаясь закрыться, он поднёс к лицу человеческую руку – но слишком медленно. Удивление и боль пытались достичь его разума, но так же вяло и заторможенно. Аяк потянулся клешнёй к следующей лапе противника, и снова Гад никак не отреагировал, чтобы её спасти. Хрустящий звук разрываемых хрящей – и снова медленно падающий коготь-нож. Странно, но взлетевший из-под ног Гада песок тоже не торопился оседать и завис в воздухе пыльным облаком. Гонимый мимо них ветром куст, казалось, наткнулся на невидимую стену и, едва заметно вращаясь, пытался её пробить, чтобы лететь дальше. Но лететь у него получалось медленно, он с трудом поднимался и надолго зависал. Аяк удивлённо оглянулся и вдруг всё понял. Время! Время для него и для Гада отчего-то текло с разной скоростью.

Понял ли это Гад? Неизвестно. В его глазах сквозила растерянность, бледное лицо исказила гримаса ужаса и боли. В одно мгновение всё переменилось, и сейчас он видел лишь размытый контур Аяка, стремительно разрывающий их с будвизером тела. Тогда он бросился бежать – как ему казалось, быстро. Очень быстро даже для такого гиганта, как будвизер. Но вдруг он увидел, что одна из опорных ног словно отстала и упала, зарывшись в песок. Затем в лицо ему хлынули потоки крови. Его враг добрался до головы носителя, кромсая всё, что не успело спрятаться под панцирь. Наряду с болью Гад чувствовал, что теряет контроль над телом. Уцелевшие ноги заплетались, в глазах плыли круги. Он крутился на месте, натыкался на камни, не глядя, отмахивался уже не существующими ногами. Затем он рухнул, тяжело и безысходно. Это был конец. Гад лежал и, скрипя зубами, хватал ртом воздух. Он отказывался верить в случившееся и упорно ждал, что сейчас всё образуется, наваждение исчезнет, нужно лишь закрыть глаза, затем открыть и он снова будет теснить врага, зажимая его в угол. Гад так и делал: закрывал глаза, потом открывал, пока не понял, что всё это бесполезно. В конце концов он смирился и теперь неподвижно лежал, глядя на начинавшего обретать контуры Аяка. Из размытого облака он опять превратился в материальное существо. Его щупальце почти нежно коснулось щёки Гада, затем сползло на шею. С него стекали крупные капли крови, и Гад понимал, что это его кровь. Он уже чувствовал начавшуюся агонию носителя, а с ней и приближение своей. Но уйти в небытие он хотел, оставив поле боя за собой. Хотя бы там, где он всегда был сильней Аяка – в личной к нему ненависти.

– Это не твоя победа.

Голос всё ещё был твёрд, и это придало Гаду сил.

– Тебе всегда кто-то помогал. А сам ты – слабак.

Аяк оставил его слова без ответа. Примеряясь, он деловито просунул клешню под пластины брони и, нащупав остатки шеи будвизера, рывком выдернул её. Сейчас он был палач, а не воин, и это доставляло удовольствие. Гад вскрикнул, раскрыл коготь-нож на ещё уцелевшей боевой ноге, но так и не сумел её поднять.

– Правильно Хорхе сказал: бывают ямы, из которых нам не выбраться, – наконец снизошёл до того, чтобы нарушить молчание, Аяк. Затем он заметил скребущий по камню коготь-нож. – Ты оказался в яме, из которой тебе не выбраться, – он провёл клешнёй вдоль ноги Гада, царапая её, и, добравшись до основания, рывком сжал. Лицо Гада исказила боль, и в глазах Аяка вспыхнуло наслаждение. – Ты ещё жив? – прошептал он, выбирая новую цель. – У будвизера самое болезненное место – железа с ядом. Я, как и ты, хорошо знаю всех носителей. Если железу разорвать, то яд убивает хозяина. Как ты говорил, Гад, – «холодная бесконечная боль»?

Аяк хладнокровно рассекал тело будвизера липкой от фиолетово-чёрной крови клешнёй, и наградой ему были угасающие конвульсии Гада. Он даже не стонал, а лишь отзывался на каждый разрез слабеющими судорогами. Аяк уже сомневался, что Гад чувствует боль, но продолжал резать, дёргать, кромсать. Сколько циклов он о таком мечтал? И вот то, что осталось от Гада, распростёрто на песке, а он делает с ним всё, что пожелает. Но это был ещё не конец.

Внезапно Аяк заметил, что за их боем наблюдал свидетель. Невольный зритель, спрятавшийся в обвалившейся норе. Он чувствовал его запах напуганной особи, видел в щелях между камней его вытаращенные глаза. Каждый новый фонтан из тела будвизера вызывал у незнакомца испуганные приглушённые вскрики. Кажется, он был очень впечатлителен, этот зритель. Зритель, о котором можно только мечтать. И Аяк старался. Даже когда Гад уже молчал, он продолжал рвать его тело и разбрасывать куски далеко вокруг. А когда уже ничего не осталось, лишь чёрная лужа, впитавшаяся в песок, Аяк бросил взгляд на завал камней. Прежде у основания холма была вырыта огромная нора. Но чем глубже в неё забурялись, тем сильнее осыпался песок, пока не перекрыл вход, и она не обвалилась. Внутри остался лишь небольшой каменный мешок. Глыбы чёрного камня сомкнулись, образовав монолит, изрезанный глубоко уходящими в нору щелями. Местами настолько широкими, что в них смогла бы протиснуться особь. Но для будвизера они оказались слишком малы. Гад пытался сдвинуть камни, расширить вход, оттолкнув их в сторону. Наверняка с его мощью ему бы это удалось, если бы не помешал Аяк.

Развернуться и уйти Аяк не мог. Если тот, кто прятался внутри, заинтересовал Гада, то он обязательно будет интересен и ему. Он просунул голову в самую широкую щель и вытягивал шею, пока не упёрся панцирем в нависающую глыбу. Глаза легко адаптировались к темноте, и тогда, совсем рядом, он увидел забившуюся в угол особь. Странную особь, вовсе не похожую на особей его леса. Аяк шумно втянул воздух, отчего особь заметалась, стараясь забиться ещё дальше вглубь и прижимаясь к стене. Запах тоже казался странным – местами знакомый, но в основном чужой, отталкивающий и невнятный. И эта сбивающая с толку примесь аромата триэктора! Судя по возрасту, особь должна была уже ассимилироваться. Но Аяк не ощущал запаха сока тавои, а перед ассимиляцией особь пропитана им насквозь. Всё это казалось странным. Однако и опасности Аяк не чувствовал. Руки особи были пусты. У неё не было даже примитивной палки, вроде тех, которые использовали в его лесу не верящие в собственные руки слабаки.

#Как не было ни малейшей попытки отбиваться на мысленном уровне хотя бы слабым импульсом тогу. Очень странная особь.

На всякий случай Аяк не стал протискиваться дальше, а осторожно запустил вперёд щупальце. Увидав розовые присоски, особь заметалась внутри каменного мешка, вжалась в каменную стену и неожиданно закричала, срываясь на визг. Ошеломлённый Аяк отдёрнул щупальце и слегка подался назад. Он понял выкрик особи, и это казалось невероятней, чем если бы он неожиданно получил мощнейший удар тогу. Особь звала на помощь, точно так же, как делали это в его лесу. «Помогите!» – так часто кричал малыш Даво, когда собратья припирали его к стенке.

– Я тебя понимаю, – завороженно выдохнул Аяк. – Почему?

Однажды Ушу спросила, не приходила ли Аяку в голову мысль, что где-то в других лесах тоже могут жить особи. Нет, не приходила. И не оттого, что он об этом не думал, а потому что так говорили хранители. Если не считать жизнью вездесущих носителей (это всё же нечто другое), то дающий жизнь Инкубатор есть только в их лесу, а значит, в других жизни быть не может. Ей там просто неоткуда взяться. Но эта особь была явно не из его леса! Выходит, Ушу оказалась права?..

– Повтори! – Аяк прислушался, боясь ошибиться. Возможно, ему только показалось.

Но, похоже, особь его тоже поняла, и это потрясло её не меньше, чем Аяка. В возникшей вдруг паузе они долго изучающе глядели друг на друга.

Что бы сейчас сказала Ушу? Она бы торжествовала! А в тот раз Аяк, на правах сильной особи, запретил ей говорить на эту тему даже тогда, когда они были одни. Услышь кто, и над ними бы смеялись не один цикл. Но упрямая Ушу его не слушала. Она лишь улыбалась и, словно желая его подразнить, продолжала фантазировать:

– Наверное, они немного не такие, как мы. Может, они говорят иначе, и случись нам встретиться, мы не поймём друг друга.

Но вот здесь она как раз ошибалась. Аяк вновь просунул в щель голову и, отчётливо выговаривая слова, спросил:

– Ты меня понимаешь?

Потрясённая особь быстро оправилась и, робко кивнув, неуверенно ответила:

– Да.

– Как такое может быть?

– Не знаю.

Кажется, к страху в глазах особи на этот раз прибавилась доля любопытства. Ей и самой было интересно узнать: как такое могло случиться, что они смогли друг друга понять? Глубже в разлом Аяк уже протиснуться не мог, щупальце тоже не дотягивалось и, почувствовав себя в безопасности, особь сама перешла к вопросам:

– Вы умеете говорить?

Такая постановка вопроса поставила Аяка в тупик. То же самое он мог бы спросить в ответ. На лице особи не наблюдалось признаков запоздалой ассимиляции, хотя, судя по возрасту, они должны были появиться. Аяк напряг зрение, но не увидел следов крови ни в её ушах, ни под глазами.

– На тебе нет защиты из листьев. Почему ты не защищаешь своё тело? Почему ты не ассимилировался? А если не ассимилировался, то почему ещё жив?

Теперь настал черёд особи впасть в растерянное молчание. И тогда Аяк увидел то, что так долго сбивало его с толку. На тонкой шее особи висел коготь триэктора. Именно он примешивал к этому клубку невероятных запахов лёгкий, едва уловимый аромат носителя, о котором Аяк в своё время так долго мечтал.

– Откуда это у тебя? – он указал на коготь концом щупальца, и его собеседник, догадавшись, потянулся к шнурку.

– Он достался мне от отца.

Наморщив лоб, Аяк долго переваривал ответ, затем немного подкорректировал вопрос:

– Тот, чьё имя Отец, ассимилировался с триэктором? Он где-то рядом? Кроме нас с тобой я никого не чувствую.

– Отец остался под Куполом. А этот трофей ему попался в его первый выезд за Купол. Но почему-то он это скрывает и говорит, что выиграл его в крокер. Все верят, потому что ему всегда везёт в крокер. У меня тоже был такой трофей, но он остался в моём модуле. Хотя его уже наверняка присвоил Холл. За Холлом не пропадёт. Он уже давно на него положил глаз. Теперь будет врать, что сам подстрелил. Я, наверное, много болтаю? Ты тоже хочешь отобрать мой трофей? Пожалуйста, не делай этого, он – единственное, что у меня осталось в память об отце. Зачем нунинам то, чего и так у них в избытке?

Аяк не успевал следить за хлынувшим потоком слов. Он лишь глядел на движущиеся губы особи и отметил, что движутся они так же, как и у него. Во многом они похожи. Не может ли случиться так, что где-то в далёком лесу всё же есть ещё один Инкубатор? Тогда почему о нём не известно хранителям? Ведь прежде чем вернуться, они бывали в разных лесах…

Он безрезультатно пытался вникнуть в смысл услышанного, но тут вдруг особь выдала ещё одну из непонятных фраз, чем окончательно сбила его с толку:

– Не могу поверить – со мной говорит нунин! Что бы на это сказал идол-наставник?

И, спохватившись, особь замолчала, предоставив говорить Аяку. Из всего сказанного Аяк понял лишь то, что некто, ассимилировавшийся с триэктором, очень дорог особи. Возможно, это был хранитель.

– Если ты носишь его коготь, значит, Отец уже отжил свои циклы?

– Нет. Надеюсь, с ним всё хорошо. Хотя я его сильно подвёл. Из-за меня его могут понизить из водителей в операторы. Но если за дело возьмётся наставник Юнг, то всё может закончиться ещё хуже. Сиг не станет молчать и с радостью выдаст, что я всегда был бунтарём, а отец Грил меня покрывал… – Помолчав, особь внезапно спросила: – Ты меня убьёшь?

– Зачем? – удивился Аяк.

– Не знаю. Я видел, как ты разделался с тем нунином.

Аяк оглянулся на разбросанные и уже слегка занесённые песком останки Гада и скорчил недовольную мину.

– У него было другое имя. Его звали Гад. Он представлял для меня опасность. Ты же опасности не представляешь.

– Значит, нет? Я могу тебе верить? Под Куполом мало кто держит слово, особенно наставники, а как с этим делом у нунинов? Наставники говорят, что нунины охотятся на обывателей. Здесь, в шахте, я для тебя недосягаем. Но долго прятаться я не смогу, мне придётся выйти. Ты меня не обманешь? Если я выйду, ты меня отпустишь?

– Я тебя не держу. Можешь уходить в свой лес.

– В том-то и дело, что мне некуда идти, – вдруг сникла особь. – Под Куполом меня ждёт поглотитель, за Куполом, без воды и еды, я тоже долго не протяну. Даже если ты меня не убьёшь, меня убьёт пустыня.

Насупив брови, Аяк тяжело переваривал услышанное, но так ничего и не понял.

– Зачем пустыне тебя убивать? – удивлённо спросил он. – У тебя есть имя?

– Да! – спохватился его собеседник, словно извиняясь за то, что до сих пор не представился. – Жимми.

Отстранившись от щели, Аяк долго молчал, а Жимми терпеливо ждал, что последует обязательное в таких случаях ответное представление. Но, так и не дождавшись, несмело спросил:

– А у нунинов бывают имена? Ты говорил… – Жимми кивнул на видневшуюся в щель лапу будвизера. – Его звали Гад. У тебя тоже есть имя?

– Меня зовут Аяк. Послушай, Жимми, по твоим пропорциям я вижу, что ты, как и я, – сильная особь. Ты можешь выбираться из норы и возвращаться в свой лес, где тебя наверняка уже ищут. И ещё – тебе давно пора найти носителя и ассимилироваться. А если не хочешь, чтобы тебя преследовали такие, как Гад, то лучше, как и он, поохоться на будвизера. Или, как твой хранитель Отец, – на триэктора. Он сделал правильный выбор, потому что лучший боец – это триэктор. Ну или поищи хотя бы рактора. Рактор быстрый, и, если не любишь драться, сможешь сбежать, а не отсиживаться в норах, где тебя легко достать. Гад это бы и сделал, если бы у него было время.

Для Жимми складывалась странная ситуация – он понимал слова, но не находил в них ни грамма смысла! Из всего сказанного он осознал лишь то, что ему предлагают отправиться в лес.

– В лес?! Ты имеешь в виду тот красный лес за горизонтом, о котором говорили наставники? Но никто из обывателей там никогда не бывал. Может, только Чёрный Мал доходил, но я не знаю. И потом, зачем мне идти в лес?

– Встретить носителя в пустыне – большая редкость. Разве что прыгающий сатан залетит, унесённый ветром. Носители блуждают рядом с лесами, где много корней тавои. Разве хранители тебе об этом не говорили?

– Хранители… я бы не стал их так называть. Особенно Даби, – Жимми окончательно потерял надежду на осмысленный диалог и безнадёжно махнул рукой. Сейчас его больше волновала перспектива хотя бы временной безопасности.

– Мне много чего говорили наставники. И чаще всего, что главная опасность – это нунин.

– Нунин? – задумался Аяк, пробуя на вкус новое слово.

– Я не знаю такого носителя. Он водится лишь в вашем лесу? Как он выглядит? Ты упомянул его уже несколько раз. Он тот, с кем бы ты хотел ассимилироваться?

На этот раз Жимми окончательно уверился в мысли, что говорят они всё же на разных языках. Как объяснить нунину, кто такой нунин? А сказать нунину, что он и есть нунин, всё равно что пытаться объяснить наставникам Синедриона, что они и есть Синедрион. Приблизившись к выходу из шахты, он окинул деланно небрежным взглядом Аяка, дав себе слово, что не выдаст свой страх, что бы он ни увидел. Наставники часто говорили – нунины на вид омерзительны, но он ни за что не покажет, насколько ему неприятен вид его собеседника. Если смотреть только на человеческое лицо Аяка, то оно такое же, как и у обывателей, разве что бледное, бескровное, и с горящими красными глазами. На остальном же лучше не зацикливаться. И Жимми старался. Желудок жадно урчал, переваривая сам себя, и помогал заглушать ужас от присутствия рядом нунина. Страх легче подавить, сконцентрировавшись на голоде. Зачастую он сильнее страха.

– Что такое «Купол»? – вдруг спросил Аяк. – Я не знаю такого слова.

– Неудивительно. Он там, откуда я пришёл. Но нунины не могут проникнуть под Купол. Оболочка так устроена, что открывает её только вездеход. А ещё под Куполом хорошо. Лучше, чем в пустыне. Я там никогда не голодал. Перед выездом я всегда успевал запастись пищевым брикетом. А если не успевал, то со мной делился отец. Я даже не подозревал, что голод – это так больно. Если я останусь в шахте, то погибну в муках. Эта шахта далеко от Купола, давно заброшена, и сюда не приедет ни один водитель. Но я бы мог поискать шахту поближе, куда ещё доезжают за углём вездеходы. Не знаю, на что бы я мог надеяться, но в вездеходе всегда есть пища. Если подобраться незаметно к кабине со стороны бункера, то можно дотянуться до сиденья оператора, так что водитель не увидит и не поднимет тревогу, – Жимми сам не верил в то, что говорил, но голод рисовал одну картину заманчивее другой, и в каждой из них он удачно воровал пищевой брикет. – А иногда бывает, что водитель спускается в шахту, чтобы помочь оператору. Да, такое случается, если они хорошо ладят друг с другом. Тогда бы я забрал оба брикета. А ещё водитель может покинуть вездеход, если они не будут успевать набрать уголь до захода синего солнца. Тут хочешь не хочешь, а помогать приходится. Аяк, отпусти меня. Или убей. Но только не терзай голодом.

Так много Жимми ещё не говорил. Слова, словно шелест ветра, походили на бессмысленный набор фраз. Аяк прикидывал и так, и этак, но потом ему показалось, что главное он всё же понял.

– Я тебя не держу. И преследовать, чтобы узнать, где твой лес, или то, что ты называешь Куполом, не буду. Но объясни, как можно голодать в пустыне?

– Объяснить? – Жимми окончательно смешался, затем, выдержав паузу, старательно выдохнул, и, призвав всю свою волю, представил, что перед ним находится не порождение ужаса, а маленький обыватель общины, которому ещё только предстоит всему научиться. Глупый зелёный обыватель, заглядывающий в рот старшему и уже побывавшему за Куполом товарищу. – Нам всем приходится принимать пищу. Постоянно. Чтобы жить. Понимаешь? Есть, пить. Еда, влага… – Жимми взглянул в невозмутимые глаза Аяка и спросил: – Не понимаешь? Неужели нун… неужели вы ничего не едите?

Аяк вдруг тоже увидел перед собой глупую юную особь, которую почему-то обошли вниманием хранители, и она пришла за помощью к нему. Он отошёл от шахты так, чтобы не теряться из виду, и указал на ещё не сорванный ветром куст. Задействовав лишь человеческие руки, вырвал его с корнем, отряхнул, обломал ветви и вернулся к норе.

– Ешь! – Он аккуратно положил у входа корень и снова отошёл.

– Вы едите корни комиллы? – изумился Жимми.

– Это, конечно, не корень тавои, но умереть с голоду не даст. Пустыня не так щедра, как лес, однако и не убивает. Твои хранители были к тебе настолько безразличны, что не обучили даже этому?

– Скорее, наоборот – следили за каждым моим шагом, – Жимми с подозрением взглянул на розовый, покрытый тонким бархатным ворсом раздвоенный корень и протянул руку.

– Хранители тебя учили, но ты ничего не знаешь? В таком случае ты – очень глупая особь.

– Опять не угадал – наставник Свифт считал меня одним из лучших, – Жимми осторожно надкусил корень и прислушался к собственным ощущениям. – Напоминает содержимое брикета для ремонтников кабелей. Ром как-то давал мне попробовать.

Вспомнив о Роме, Жимми потемнел лицом.

– Однако жизнь обывателя мало чего стоит, будь он даже самым умным из умных. Особенно после того, как его заподозрили в бунтарстве. Я слишком много хотел знать, потому и оказался здесь. Для меня вопросы без ответов – это жизнь без смысла. И ещё на мне лежит вина за Рома. За всё заплатил он, а не я. Я выхожу, Аяк. Можешь поступать со мной, как считаешь нужным. Даже если решишь убить, я восприму это как отложенный Юнгом приговор. А с ним я уже давно смирился.

Жимми был готов поспорить, что после его слов человеческое лицо, так нелепо выглядевшее на безобразном теле, исказила глумливая гримаса. Хотя собственная речь показалась Жимми достойной отмеченного наставника, и тем удивительней для него была реакция нунина. Чем он мог вызвать такую откровенную и ничем не прикрытую иронию? Жимми ожидал чего угодно, но только не этого – Аяк над ним откровенно насмехался. И если допустить, что постоянно меняющаяся гримаса и клокочущий гортанный хрип означали смех, то нунин над ним оскорбительно хохотал! Покривлялся, встряхнул сегментами панциря на спине, и затем всем своим видом показал, что уходит.

– Если хранители в твоём лесу такие же глупцы, как и ты, то как вы ещё живы? Ассимилировавшаяся особь никогда не посягнёт на не ассимилировавшуюся. Этот закон посмел нарушить только Гад, за что и поплатился. А смысл нашей жизни не в том, чтобы задавать вопросы, а в мудрости хранителей. Что они впитали и потом передали особям, – только это имеет значение. Впитывай и ты их знания, как в своё время впитывали они. Упражняйся в сиги и тогу, ассимилируйся с близким по духу носителем, и тогда ответы придут сами.

– Всё так просто? – недоверчиво спросил Жимми.

Аяк уходил. Удивлённый такой быстрой развязкой, Жимми протиснулся в щель, выбрался из шахты и побрёл следом.

– Нет, ты погоди! – выкрикнул он, заметив, что Аяк удаляется, и Жимми для него словно исчез. – Я не глуп! Я слушал наставников! Я прочитал заветы бесплотного Винта! И что? Я не получил ответа ни на один свой вопрос. Даже Яркий Свифт не знает того, что всегда было с нами рядом. А он – отмеченный наставник, и не глупее твоих хранителей.

В сердцах Жимми был готов ещё много чего сказать. И о запрете на знания, и о клейме бунтовщика. Пора бы нунину понять, что обвинить его в том, что он плохой ученик, – значит несправедливо оскорбить. Но неожиданно Жимми запнулся. Аяк стоял на вершине холма и ждал. От его застывшего вида в груди пробежал неприятный холодок. Шахта осталась позади, и если сейчас броситься к ней – уже не успеть. Одно дело – говорить о своей готовности умереть, а совсем другое – сделать необратимый шаг… А нунин вот он, рядом, и каменных стен, которые так щедро подпитывали смелость, больше нет.

«Всё-таки он тебя выманил, – мелькнула горькая догадка. – Ты забыл, кто перед тобой? Ты поверил нунину только потому, что он с тобой заговорил? – Но Жимми постарался отогнать ужасную мысль прочь. – Нет, если бы хотел, то давно бы убил».

Тогда он вздёрнул подбородок и бесстрашно пошёл навстречу судьбе. Аяк продолжал стоять как изваяние, никак не отреагировав на приближение его шагов. Если бы ветер не шевелил волосы на его голове, то Жимми так бы и решил, что тот неожиданно превратился в камень. Но кроме неподвижности что-то ещё было не так в этой необычной громоздкой фигуре. Чем-то ещё он отличался от недавнего Аяка. Зачем-то перейдя на мягкий крадущийся шаг, Жимми осторожно обошёл воткнувшуюся в песок клешню и произнёс, вложив в интонацию всё чувство вины, на какое был способен:

– Прости, я не хотел обидеть твоих хранителей. Я не сомневаюсь в их мудрости…

И вновь осёкся.

Обойдя клешню, Жимми увидел человеческое лицо Аяка – лишённое мимики, оно казалось таким же каменным, как и остальное тело. Застывшие красные глаза безразлично глядели вверх, на тяжёлые облака, губы сомкнулись в тонкую бледную полоску. Иссиня-серые пальцы сцепились в замок. Это было похоже на внезапный сон. Не зная, как себя вести, Жимми тоже застыл, постоял, затем шепнул:

– Если твои хранители знают ответы на все вопросы, то они действительно мудры. Ты мог всё спросить у них. Аяк, ты меня слышишь?

Никакой реакции: камень – он и есть камень. Осмелев, Жимми легонько коснулся одной из лап. Шершавая… если и камень, то пористый, такие иногда встречаются глубоко в разломах шахты. Если так нунины впадают в спячку, то выглядит это довольно странно. Случись такое недалеко от Купола, Аяк послужил бы прекрасной мишенью для первого выехавшего за углём вездехода. Пали из боярда, пока не попадёшь, хоть до захода солнца. Лёгкая цель даже для такого плохого стрелка, как Сиг. Жимми подошёл ещё ближе и коснулся присоски на свисающем с тела щупальце. Она, напротив, вовсе не была похожа на камень – мягкая и податливая на ощупь.

– Вопросы – основа знаний.

От неожиданности Жимми вздрогнул и отскочил на пару шагов. Глаза Аяка по-прежнему были устремлены в небо, но губы дрогнули, растянулись, и сквозь них прошелестели эти слова, словно вырвавшись с выдыхаемым воздухом.

– Хорошо сказано, – машинально дотронувшись до груди, где неистово колотилось сердце, согласился Жимми. – Аяк, я думал, ты спишь.

– Знания ставят новые вопросы. Этот круг бесконечен.

– Если бы так думали наши наставники!.. – отозвался Жимми, с интересом и некоторым почтением вглядываясь в источник звука. Как же это всё-таки жутко выглядит – говорящий отдельно от головы рот! Подростка невольно передёрнуло. – Твои хранители действительно мудры. Если бы я только мог их спросить!

– На что ты готов ради того, чтобы узнать ответы на свои вопросы?

Прозвучало это мрачно и глухо, будто Аяк говорил откуда-то из-под земли, но Жимми не задумываясь выкрикнул:

– На всё!

– Тогда спрашивай.

– Тебя?!

Вопрос прозвучал бестактно, но Жимми не смог скрыть разочарования. Аяк промолчал, однако Жимми не унимался.

– Это шутка? Понимаю, ты меня разыгрываешь!

И снова никакого ответа.

– Аяк, допустим, ты самый умный нунин, которого я видел. А поскольку других я не видел, признать это мне не сложно. У тебя были умные наставники. Но я тебя прошу, только не строй из себя всезнайку. Я терпеть не мог этого в Даби. Что бы тебе ни говорили твои хранители, но, кроме мудрёных фраз, я от тебя ничего умного пока не услышал. Как же у тебя всё просто! Есть вопрос? Получи ответ!

– Я жду.

– Ах, так?! – самоуверенность этого зарвавшегося нунина начинала раздражать Жимми. Он на секунду задумался, затем увидел плывущий над горизонтом шар и, хмыкнув, ткнул в него пальцем. – Что это?

– Идём, – Аяк тяжело тронулся с места и, размеренно перебирая шестью лапами, двинулся вниз с холма.

– Куда?

Жимми удивлённо взглянул ему вслед. Он был уверен в капитуляции Аяка, но такая реакция его обескуражила.

– За ответом.

– Погоди, погоди! Ты отведёшь меня туда, где я узнаю, что это за шары?

– Именно так.

– Но это невозможно! – не поверил Жимми. – На этот вопрос нет ответа!

– На все вопросы есть ответы.

– Хорошо. Возможно, хранители рассказали тебе и эту тайну. Я уже готов поверить в то, что они умнее наших наставников, но… – колючим червячком шевельнулось сомнение, навеянное вопросом, на что Жимми готов ради ответа. – Но… что ты попросишь взамен?

– Ты будешь рядом со мной.

– Я? С тобой рядом? Зачем?

– Ты мне нужен.

От такого ответа повеяло холодом. Будто сейчас с Жимми говорил не Аяк, а Хмурый Умарк, и ему срочно потребовалось проверить работоспособность поглотителя.

– Ещё раз спрашиваю – зачем?

– Линейный рационализм. Тебе не понять.

– Линейный рационализм, – безошибочно повторил Жимми, хотя действительно не понял.

– Так ты идёшь? Запасись корнями, идти придётся долго.

– Корнями? Ах да, еда. Ещё бы найти воду. Как вы добываете в пустыне воду? Понимаешь – влага? Пить!

– Рой корни. Чтобы жить, тебе больше не понадобится ничего.

Аяк стоял уже на вершине следующего холма и смотрел сверху вниз. Жимми показалось, что на этот раз человеческое лицо Аяка ожило. Ожило и дурное предчувствие Жимми. Оно было тяжёлое, чёрное. Подсказывающее, что ничего хорошего ждать не стоит. Возможно, он что-то и узнает, но использовать это во благо общины не сможет. Предчувствие тоскливо подвывало, потому что уже знало всё наперёд: выиграл он не обещанную жизнь, а всего лишь короткую отсрочку. И как долго она продлится, зависит только от ожидающего его нунина.