Рози стояла на четвереньках в желудке кальмара – непрестанное движение твари не давало подняться на ноги.

Где-то впереди она услышала прерывистый вскрик Адама. Не видя ничего во тьме, она вытянула руку и поползла на звук, пока пальцы не уткнулись ему в бок. Звук повторился – и Рози поняла, что он смеется, а не плачет.

– Значит, в загробном мире водятся гигантские кальмары, – сказал он, давясь хохотом. – Полезно знать.

– С тобой каждый день – приключение. Каждая минута каждого дня.

Она опустилась рядом с ним, и ее пятая точка чавкнула о губчатую стенку кальмарьего желудка.

– Старый ад, ну и как мы отсюда вылезем?

– Подозреваю, Мертвое Море так нам помогает.

– Этому типу не мешало бы обзавестись чувством юмора.

– Возможно. Но могу с уверенностью сказать, что быть съеденным кальмаром лучше, чем акулой.

– Нельзя просто упомянуть это и не объяснить, как тебе удалось выкарабкаться после того, как тебя сожрала акула.

– Вообще-то можно, – сказал этот маленький паршивец, после чего имел наглость хихикнуть в ответ на возмущение Рози.

Он все еще смеялся, когда кальмар исторг их на сушу – сила судорожно сократившегося желудка швырнула их кубарем на меловой берег, мерцавший в свете звезд.

Адам, пошатываясь, подобрался к Рози, пока та всеми силами пыталась стряхнуть с рук кальмарью слизь. Тусклый свет вытягивал из него все краски, так что он казался ей ожившей черно-белой фотографией самого себя: волосы склеились; рубашка прилипла к телу неровными пятнами; отяжелевшая лоза свисала из расстегнутого ворота; стекла очков затянуло мутной пленкой.

– Ты в порядке? – спросил он.

– Лучше некуда. Видишь?

Он сунул руку в карман и вытащил носовой платок Рози, который, судя по всему, пережил путешествие в кальмарьем брюхе без потерь.

– Я только что его постирала. Ты утащил его с веревки, вор, – сказала она, пока он протирал линзы очков.

– Сердце хочет того, чего хочет, моя ружкель, а этот платок столь же чудесен, как и женщина, которая мне его дала.

Он убрал платок в карман и нацепил очки, пока Рози осматривалась.

За их спинами простиралось Мертвое Море, призрачный пляж тянулся на мили в обе стороны. Перед ними высились самые странные руины, которые Рози когда-либо видела. Ближайшее строение раскинулось по земле, точно каменный осьминог: щупальца обломаны, раздутая голова осыпается. Другое здание, казалось, переломилось пополам, но, когда оно было целым, оно наверняка поднималось выше любой постройки – выше, чем способен взлететь дракон.

Именно так описывалось это место в сказке, которую она читала в детстве.

– Ты рассказывал людям, как это место выглядит, когда вернулся? – спросила она Адама.

– Нет, я никому не рассказывал свою историю.

– Тогда откуда все знают подробности? Откуда вообще кто-либо знает, что ты сделал? Откуда кто-либо знает, что ты существуешь?

– Я… – Он моргнул. – Я никогда об этом не задумывался.

– За две тысячи лет тебе ни разу не пришло в голову задаться вопросом, откуда весь мир знает о твоем поступке?

Адам продолжал моргать, явно зайдя в тупик.

– Вот это да. Ты органически не переносишь направленные на себя взгляды. «Я попытался спасти мир, но не обращайте на меня внимания». Может, именно поэтому я люблю тебя до чертиков: ты – полная противоположность моего отца. Ты – как анти-Плут.

Стоило Рози произнести это вслух, как до нее дошло.

– Плут, – сказала она. – Плут рассказал твою историю. Конечно! Этот нарцисс все разболтал – скорее всего, пытаясь выставить себя хорошим парнем. Держу пари, он веками переживал из-за этого, рыдая в свой сухой мартини и причитая, что все винят его за обман, хотя он был просто замечательным, скромным богом, желавшим помочь человечеству. Фу.

– Я бы мог его защитить, но не хочу, – произнес Адам тоном суше старой газеты.

– Правильно. Не стоит.

Она обняла его за плечо, он обнял ее за талию, и они вместе двинулись к саду Старых Богов.

Как и говорилось в преданиях, они, казалось, шли очень долго, почти не продвигаясь вперед. Чем дальше они уходили от моря, тем тягостнее становилась жуткая тишина этого места, его полная безжизненность: каждый клочок острова давил и отталкивал. Немногие уцелевшие дома были странной формы и безобразны. Это почти вызывало у Рози жалость к Плуту – каково было жить в месте, настолько лишенном уюта?

Но потом она вспомнила, что он жил в Фэйрпорте, на западном побережье Винланда, в невыносимо шикарном особняке, который построил, пока Джослин пыталась растянуть одну пачку лапши и полпачки масла на двоих с Рози на целую неделю. И жалость немедленно улетучилась.

– Как странно, – сказала она, глядя на обветшавшие дома. – Думаешь о богах как о чем-то незыблемом, но ничто не вечно, правда?

– Ничто, кроме звезд.

Они подняли взгляд к колкому свету на алтаре ночного неба – к богам, канувшим в вечность эоны назад, и Старым Богам, наконец смирившимся, когда им опостылело прозябать в Танрии. Впервые с момента прибытия на этот странный остров Рози ощутила святость этого места. Словно бредешь через огромное кладбище кораблей: мертвые напоминают живым, что во вселенной есть нечто несравнимо большее, чем ты сам.

Они пошли дальше молча, миновали узкую, причудливо изогнутую арку между двумя перекрученными постройками и вышли на открытый двор. И там, разбегаясь во все стороны, раскинулся тот самый терновник – Терн вечной жизни. Он был поразительно огромен: нижние стебли толщиной с дубовые стволы, верхние побеги тонкие, как кружево, все узловатое, бесцветное, усыпанное шипами.

– Он разросся, – заметил Адам, и слова его потонули в громаде растения. Рози никогда еще не чувствовала себя такой маленькой.

Хруст под ногой заставил их посмотреть вниз. Там, рядом с острым носком сапога Рози, лежал разбитый глиняный горшок – черепки едва припорошены сухой землей.

Они остановились и уставились на горшок, который Адам когда-то наполнил своими руками, – олицетворение хрупкости всего сущего перед лицом времени. Рози притянула Адама к себе, и еще мгновение они держали друг друга в объятиях в этом темном, скорбном месте.

А потом Адам сказал:

– Пора, моя ружкель.

Рози заставила себя отпустить его, потому что именно так поступают, когда любят человека, чей конец пришел: отпускают. Она кивнула, запрещая себе плакать. Но когда потянулась к лозе, обвившей его шею, Адам перехватил ее руку и прижал к своему бьющемуся сердцу.

– Спасибо. За все.

В тусклом свете блестели непролитые слезы. Горло у Рози перехватило от желания разрыдаться, но нет. Не хватало только Адаму Ли увидеть на пороге смерти ее заплаканное лицо.

– Тебе тоже спасибо – за все, – сказала она, жадно запоминая тепло его тела и биение жизни под ладонью. – Ты готов?

– Да.

Он не был готов. Она – тоже. Но они все равно сделают это, потому что иначе нельзя.

Она убрала ладонь от его сердца и решительно намотала лозу на руку.

– Я люблю тебя, – сказала она.

– Я тебя тоже люблю.

– Считаю до трех?

Он кивнул.

– Раз. Два. Три.

Она потянула – осторожно, без рывков, но боль настигала его, как бы нежно она ни старалась. Она тянула, потому что он так хотел. Она тянула, пускай лучше бы вырвала себе ногти.

Адам держался. Стиснул зубы, но стоны боли все равно прорывались наружу. Дюйм за дюймом лоза выходила из его тела. Футы превращались в ярды, пока Рози тащила из человека, которого меньше всего на свете хотела бы потерять, эту неестественную жизнь, пустившую в нем корни.

Время ползло, вытягиваясь вместе с натянутой лозой. Рози казалось, что мучению не будет конца, что они обречены делать это вечно.

А потом все кончилось вмиг – как в игре в перетягивание каната. Адам вскрикнул от боли в последний раз, растение поддалось, и Рози полетела на землю с обмякшей лозой в руках, а Адам рухнул, словно подрубленный. Окровавленный корневой ком шлепнулся о землю с мерзким влажным звуком. Рози бросила его и кинулась к Адаму – добрых десять ярдов – и опустилась на колени рядом со скрючившимся телом.

«Он умер, – пронеслось у нее в голове. – Я его убила. Я…»

Но он застонал и перевернулся на спину, и легкие его вздымались под кровавым пятном, расплывавшимся по груди. Она рванула рубашку, срывая пуговицы одну за другой, – надо остановить кровь. Только крови не было. Ни капли. Никакой раны – лишь стянутый белый шрам чуть левее сердца.

Адам сел. Рука его нерешительно коснулась места, откуда вышла лоза.

– Я живой, – произнес он с изумлением.

Рози схватила его за плечи.

– Чтобы я больше никогда этого не делала, слышишь?!

– Прости.

– Свое «прости» засунь куда подальше!

Он взял ее лицо в ладони.

– Все хорошо теперь.

– Ничего не хорошо! Это было ужасно!

Рози притянула его к себе, обняла изо всех сил и разревелась.

Адам гладил ее по спине, шепча:

– Все кончилось. Мы вместе. Все будет хорошо.

Он ждал, пока дыхание у нее не выровнялось и слезы не иссякли, и лишь тогда добавил:

– Но я все же думаю…

– Думаешь?

Он коснулся груди.

– Я и правда живой? Как узнать, что ты жив, в краю мертвых?

– Это тебе придется выяснить самостоятельно, как любому смертному, – ответил кто-то сверху.

– Да что ж такое! Обязательно этим богам подкрадываться! – воскликнула Рози. Она обшарила взглядом бескрайний терновник, пока не разглядела расплывчатый человеческий силуэт, сидящий на шипе в нескольких футах над ними. Он склонил голову в знак извинения – если то, что угадывалось в верхней части темной фигуры, можно было назвать головой.

– Кто ты? – спросил Адам.

Существо ответило жутким многоголосьем, словно каждое слово произносили разом несколько людей.

– Я – ничто и все, нигде и везде, во всякое время и ни в какое.

Рози шепнула Адаму уголком рта:

– Ты понимаешь, о чем он?

– Не совсем. – Адам смотрел на непостижимое существо в терновнике с благоговейным ужасом. – Мы говорим с Неведомым?

– Если я неведом – разве может у меня быть имя?

Приняв это за подтверждение, Рози и Адам уставились на древнейшего и могущественнейшего из богов – того, кто был совершенно и окончательно непостижим для человеческого разума.

– Может, так вам будет понятнее. – Темная фигура медленно обретала форму. Адам стиснул руку Рози, когда силуэт стал проясняться и превратился в мужчину лет тридцати пяти в старинном синем одеянии. На груди серебряной нитью был вышит стилизованный тигр. На черных волосах – венок из лавровых листьев, кованных из серебра. На Адама он был не особенно похож – и все же сходство прослеживалось. И судя по тому, как Адам отреагировал, Рози догадалась, чей облик принял Неведомый.

Брат Адама – а точнее, бог, обратившийся им, – спустился с Терна вечной жизни, неестественно опускаясь вниз, пока не встал перед Рози и Адамом. Он положил человеческие руки на плечи Адаму и сказал:

– Ты справился, брат мой. Справился превосходно. Но история еще не окончена.

Бог говорил на эшильском, и все же Рози понимала каждое слово.

– Терновник продолжает расти там, где ему не место, хотя ему никогда и нигде не было места.

Все трое взглянули на лозу, которую Рози извлекла из Адама. Корни уходили в землю, а сам побег тянулся к остальному растению, стремясь слиться с ним.

– Ты хочешь сказать, что терновник продолжает расти в Танрии? – спросил Адам.

Бог склонил голову в знак согласия.

– Значит, все, что мы здесь сделали, все, через что прошли, – ничего не значило? – сказала Рози.

– Я бы так не сказал. – Он посмотрел на лозу, которую Рози вытащила из тела Адама, и лицо его стало маской скорби. – Мое дитя посеяло эту жизнь. Он желал добра, но последствиям нет дела до намерений.

Он говорил с нежностью, однако Рози понимала, что «дитя» – это Плут, и никакой жалости к отцу, по чьей вине они оказались в этой ситуации, не испытывала.

Плечи Адама поникли под тяжестью рук бога – рук брата.

– Ты сказал, что история еще не окончена. Мы можем ее завершить?

– Да. Именно поэтому я явился вам здесь и сейчас, чтобы сказать: вы должны дойти до конца.

«Прекрасно. Очередная туманная премудрость из Книги Новых Богов», – подумала Рози и обратилась к Неведомому:

– Как?

– Как любой смертный достигает конца?

Рози и Адам переглянулись – оба были готовы наконец оставить приключение в загробном мире позади.

– Через смерть, – сказал Адам.

Неведомый снова склонил голову, и руки его опустились.

– Но мы не можем умереть, – сказала Рози.

– Уверена?

Бог вновь обратил взгляд на лозу, два тысячелетия прожившую внутри Адама. Та снова покрывалась шипами, оплетая более толстый стебель.

– Я… я теперь смертен? – спросил Адам.

– Да.

Рози едва успела порадоваться, и трех секунд не прошло, как Адам заговорил и разбил ее радость вдребезги:

– Значит, я должен оборвать свою жизнь, чтобы уничтожить терновник.

– Что?! – воскликнула она. – Нет. Категорически нет.

К ее удивлению и облегчению, Неведомый, кажется, принял ее сторону.

– Твой конец и без того предрешен. Какой в этом прок сейчас?

Бог смотрел на Адама, и глаза его – той же формы, что у Адама, но совершенно черные, как полированный обсидиан, – не были ни пугающими, ни жестокими.

– Ты оплакивал брата, друзей, мать – всех, кто ушел прежде тебя. Теперь они дома. Все в конце концов возвращаются домой – даже ты. Даже боги. Все, кроме Бездны – неведомой.

Неведомый перевел взгляд на терновник, захлестнувший весь двор.

– Когда-то на этом дереве было много цветов – оно росло, высокое, стройное и прекрасное, на берегу чистого озера. Один смертный сорвал бутон, и дерево подарило ему тысячу тысяч лет. Теперь кто-то должен вернуть эти годы, чтобы все завершилось. Жизнь должна замкнуться. Но мои дети говорят, что не готовы к концу, что конец – удел смертных. Или, быть может, бессмертного смертного – если такой существует.

Бог указал на единственный алый цветок на стебле высоко над ними.

– Остался лишь один бутон. Интересно, кто его сорвет? – И он посмотрел на Рози.

Этот бесконечный взгляд пригвоздил ее к месту, и понимание хлынуло в нее. А потом бог исчез – просто исчез, – хотя ни она, ни Адам не видели, как это произошло.

Где-то вдали послышалось странное знакомое гудение, но Рози сосредоточилась на главном: нужно уничтожить растение – здесь и в Танрии – раз и навсегда. Адам, должно быть, прочел ее намерение и схватил за рукав.

– Скажи мне, что ты не собираешься лезть на это растение и срывать тот цветок.

– Конечно, собираюсь. А какой у нас выбор?

Она выдернула рукав из руки Адама и зашагала к терновнику. Адам бросился следом, а гудение нарастало, становилось настойчивее. Она знала этот звук. Откуда она его знала?

– У нас много вариантов, – говорил Адам, едва поспевая за ее длинными ногами.

– Назови хоть один.

Он загибал пальцы, пока бежал трусцой рядом.

– Мертвое Море, Привратник, Дедушка Кость, любая из Трех Матерей…

– Не думаю, что боги жизни и смерти станут жертвовать собой. Это может нарушить весь баланс мироздания.

Адам сорвался. Он схватил ее за руку – крепко, до синяков.

– Любой бессмертный, кроме тебя, мог бы сорвать этот цветок!

– Однако никто не сорвал. За две тысячи лет ни один из них не взобрался на Терн вечной жизни, чтобы сорвать бутон и отдать жизнь ради уничтожения этой дряни.

Краем сознания Рози отметила, что гудение смолкло, – но сейчас это было неважно.

– Я прошу тебя, – говорил Адам, цепляясь за нее в панике. – Не делай этого.

– Это не тебе решать.

– Рози, пожалуйста. Ты не можешь.

Ей почудилось, что открылась и хлопнула дверца автобаржи, но это, конечно, было невозможно.

А Адам плакал.

Она обняла его, и он вцепился в нее, слезы пропитывали ее рубашку.

– Я знаю по собственному опыту, что остаться куда тяжелее, чем уйти. Но ты слышал Неведомого. Он сказал, что все возвращаются домой. Ждать осталось недолго, и я дождусь, когда ты вернешься ко мне.

– Нет. Не уходи.

Рози отстранила его от себя – так, чтобы он посмотрел ей в глаза.

– Когда ты хотел, чтобы я вытащила лозу из твоего тела, я спросила: сделал бы ты то же самое для меня? Помнишь, что ты ответил?

Он смотрел на нее с укором и молчал, и она ответила сама:

– Ты сказал: «Думаю, да. Надеюсь, что да». Так вот – теперь я прошу тебя: отпусти меня.

– Это другое.

– Чем же?

– Просто другое!

За спиной Адама Рози увидела, как из промежутка между зданиями во двор вышел незнакомый мужчина. На нем был старомодный костюм – такие любили кавалеры Джослин: кричащий жилет, гетры поверх ботинок и коричневый котелок.

– Не могу поверить, что говорю это, но согласен с вором. – Он вскинул подбородок в знак приветствия. – Привет, тупица.

– Хяш, – процедил Адам сквозь зубы: судя по всему, отец Рози в представлении не нуждался.

– Что ты здесь делаешь? – вспыхнула она.

– Лучше спросить, что ты здесь делаешь. Это последнее место, где тебе следует находиться. Я бы вообще не нашел тебя, если бы ты не произнесла мое имя вслух. Но не волнуйся, малышка. Папочка пришел на помощь.

Он распахнул руки. Она осталась стоять на месте.

– Даже не обнимешь? – спросил он.

– Проваливай.

– Нет уж, юная леди, на этот раз твои капризы меня не проймут. Ты хоть представляешь, через что я прошел за эти несколько недель? Я с ума сходил от беспокойства! Я тебя не видел! Я не мог до тебя добраться! А когда попытался открыть дверь между мирами, наконец понял, в чем дело, но в Танрию не вышло пробиться! Ты даже не можешь вообразить, как это было тяжело для меня!

Рози едва сдержалась, чтобы не топнуть ногой и не завизжать. Удивительно, как этот великовозрастный божественный ребенок умудрялся превратить ее в капризную девочку за считаные секунды.

– Невероятно. Дело не в тебе!

– Ненавижу тебя расстраивать, малышка, но в этот раз именно во мне. Без вашего покорного слуги ничего этого бы не было. – Он указал на растение с видом фокусника на представлении.

– Знаю. Отличный способ сделать мир еще паршивее.

– Неужели так трудно поверить, что, создавая это растение, я хотел поступить правильно?

– Трудно поверить? Нет. Невозможно.

Плут обиженно фыркнул.

– Ну и типично. Каждый раз, когда я делаю что-то хорошее, все оборачивается против меня. Нет в жизни справедливости.

– Кто тебя наказал? Это Адам пострадал из-за тебя.

– Ах да, бедняга Йодамика, тот болван, из-за которого моя дочь застряла в Танрии. – Плут переключил недовольство на Адама. – Напоминаю, королевич: это я был богом, который услышал твои молитвы. Я выбрал тебя, мелкий нахал. Лидойожаис Мякеркис Йодамика. О-о-о-о. Даже боги говорили о твоем великом уме и еще большей отваге. Откуда мне было знать, что ты все провалишь?

– Для тебя это была игра, – бросил Адам. – Ты и не хотел, чтобы я преуспел.

– Нет, тупица. Я просто не думал, что ты потерпишь неудачу.

Адам вздрогнул, словно бог дал ему пощечину. Эта история расходилась с тем, что Рози и сам Адам всегда считали правдой. Словно вколачивая последний гвоздь в крышку погребальной лодки, Плут добавил:

– По крайней мере, я пытался дать людям выбор.

– Скверный выбор, если люди не понимают, на что соглашаются, – сказала Рози.

– Конечно, не понимают. В этом и весь смысл выбора. Это все равно лучше, чем никакого выбора.

Рози поперхнулась. Она знала, что он ошибался, – но звучал он так, будто был прав. Возразить не получалось, и это злило ее еще сильнее.

– Я забираю тебя домой и из великодушия прихвачу твоего дружка, хотя он тебя недостоин. Идем.

Он звякнул ключами от автобарж и направился к выходу, но Рози не сдвинулась с места. У Плута хватило наглости изобразить строгого отца.

– Сейчас же, юная леди.

– Нет. Не смей разыгрывать передо мной папочку. Ты мне не отец – ни в каком настоящем смысле. Всю мою жизнь ты хотел моей любви и обожания, не желая делать ничего, что действительно заслуживало бы моей безоглядной преданности. И теперь ты заявляешься сюда, чтобы сыграть героя?

Он убрал ключи в карман.

– Ладно. Я понял. Я облажался. Мне следовало быть рядом с тобой куда больше. Но ты должна понять: любовь бога отличается от любви смертного.

– Именно поэтому ты позволил Джослин умереть без гроша за душой? Именно поэтому бросил меня выкарабкиваться самой, когда я нуждалась в тебе больше всего? Именно поэтому ты ни разу в жизни не поднялся до того, чего от тебя ждали, – ни ради нее, ни ради меня? Потому что твоя любовь была такой особенной и возвышенной?

Плут с силой потер лицо обеими руками.

– Как бы тебе объяснить? Для тебя и твоей матери любовь всегда была привязана к часам, к календарю, к круговороту мира вокруг солнца. Ты хотела видеть меня в обед. Ты хотела видеть меня в определенный соледень в месяц вод. Вот как выглядела любовь для Джослин – и вот как она выглядит для тебя сейчас. Но любовь бога устроена иначе. Любовь бога просто есть.

– Замечательно. Ты и твоя удивительная, всепроникающая любовь можете убираться.

– Рози, – предупреждающе произнес он, но она была непреклонна.

– Я серьезно. Уходи. Тебя не было рядом со мной в моей жизни – значит, тебе незачем быть здесь в конце.

Плут побледнел в своей человеческой оболочке.

– В конце? Каком конце?

– Вот в этом, – ответил Адам. Он шагнул вперед, и в нем словно вспыхнул огонь; он мотнул головой в сторону единственного цветка, высоко вверху в терновнике. – Ты говорил, что хочешь помочь, что тебе не все равно, что стало с теми, кого боги бросили на произвол судьбы. Если ты еще хочешь сыграть героя – самое время.

Рози уставилась на него.

– Ты на чьей стороне?

– На твоей. Всегда на твоей.

– Ты головой не ударился? Ты забыл? Это он сломал тебе жизнь! Все это – все! – его рук дело.

– Именно поэтому исправлять должен он, а не ты. И он не ломал мне жизнь. Если бы не Плут, я никогда бы тебя не встретил.

– Вот наконец-то хоть капля признательности, – сказал бог звездам над алтарем неба, а потом властно ткнул пальцем в дочь. – Ты не сорвешь этот цветок. Он дает смертному тысячу тысяч лет – а значит, отнимает тысячу тысяч лет у бессмертного.

– Я знаю.

– То есть ты умрешь.

– Я понимаю.

– Тогда не делай этого, – сказал он, сочась снисхождением.

– Я должна.

– Почему?

– Потому что иначе все в Танрии погибнет.

– Ну и что?

Рози охватил глубокий покой. Она поняла, что спорить с отцом бессмысленно. Так было всегда. Если это последние мгновения ее жизни, она не хочет тратить их на злость и обиду.

– Я больше не сержусь на тебя, но я сделаю это, – сказала она Плуту и повторила то же самое Адаму, уже с нежностью: – Я сделаю это.

– Нет. Пусть бог сделает.

Он был Каменным Адамом – Непреклонным Адамом, – а ей нужен был Понимающий Адам.

– Мы оба знаем, что он такое. Он не пойдет на жертву. Он за всю свою долгую жизнь ни разу не поставил никого выше себя.

– Это было лишнее, – возразил Плут, но Рози уже смотрела только на Адама.

– И даже если бы он согласился сорвать этот цветок, я бы все равно сделала это сама. Потому что бессмертие – это мука.

Она коснулась его щеки, благодарная за то, что ее собственные похороны складываются именно так.

– Ты знаешь, как гласит предание. «Хоть вечная жизнь и искушает нас, она ведет к боли и горестям. И вот почему смерть не менее ценна, чем жизнь». Я не хочу тебя покидать. Но я и не хочу жить вечно. Ты это понимаешь – я знаю.

Его каменное лицо треснуло, маска рассыпалась, обнажая живую боль. Он понимал – и не мог этого отрицать.

– Отпусти меня, – тихо сказала она.

Он покачал головой, хотя в глазах уже горело знание, что эта битва проиграна. Он сам привел доводы за нее, когда их роли были обратными.

Она нагнулась, чтобы оказаться с ним лицом к лицу.

– Поцелуй меня.

Он поцеловал – нежно, бережно. На прощание.

– Отпусти меня, – сказала она, не отрывая губ от его.

Он выдохнул – прерывисто, с дрожью – и произнес слова отпущения, которые они говорили на бесчисленных похоронах на протяжении своих долгих жизней:

– Да встретит тебя Привратник и приведет домой.

Рози поцеловала его последний раз и отвернулась. Она начала карабкаться вверх, повторяя его путь – шип за шипом.

– Слезь оттуда! – крикнул вслед Плут, но она не обратила на него внимания.

Она чувствовала себя сильной, поднимаясь выше и выше – рука за рукой, находя опору там, где, казалось, ее не было, – пока шипы не стали достаточно мелкими, чтобы цепляться за волосы и одежду и царапать кожу.

– Рози! – крикнул Плут, и в его голосе зазвучало нечто иное – голос бога, чужой и незнакомый, не похожий ни на один из тех, которыми он говорил с ней прежде.

Она не смотрела вниз. Дорога была только одна – вверх.

В истории Адама все тянулось вечность; история Рози была другой. Она карабкалась не к новому началу – она неслась навстречу концу, и время утекало сквозь пальцы.

Ненавистные шипы впивались в ладони. Цветок был все ближе – красный, как кровь, стекавшая по ее рукам, красный, как гранаты, красный, как глаза полубога.

Она была уже почти у цели, когда на нее пала тень. Бог влетел между ней и последним бутоном и опустился на ветвь терновника прямо у нее на пути. Она никогда прежде его не видела, но спутать не могла. Она никогда еще не видела ничего и никого столь прекрасного и столь ужасного одновременно.

Сверху он напоминал человека – если не считать кожи, белой как мел, и глаз, тоже белых и твердых, словно он был высечен из мрамора изнутри. Ниже пояса его тело покрывала переливчатая чешуя цвета полуночи, а ноги оканчивались золотыми когтями. С плеч и рук свисали длинные перья такого темно-фиолетового оттенка, что в звездном свете казались почти черными; венец из перьев обрамлял лицо, и два рога венчали голову.

– Так и не обнимешь? – спросил он – странный шелестящий голос звучал, казалось, отовсюду сразу.

Это сбивало с толку – слышать его настоящий голос, видеть его настоящий облик. К ней он всегда являлся человеком – наверняка так он представлял себе отца. Всю ее жизнь он был ей в тягость: не таким партнером, которого заслуживала Джослин – или так ей казалось, – и не таким отцом, который был нужен ей самой. Она никогда не думала о нем как о боге – до этой минуты. И теперь она смотрела на него с трепетом, видя его настоящим. Впервые.

Бог, древнее всех богов, кроме самого Неведомого.

Но и отец – пытавшийся по-своему, как умел, несмотря на все свои слабости.

Разве не это важнее всего – здесь, на краю?

– Как ты могла подумать, что я буду смотреть, как умирает моя дочь, и не сделаю ничего? – укорил он ее, и голос его был похож на шелест листьев в тишине.

– Я тебя не просила. – Слова прозвучали мелко – детские слова. Рози посмотрела на свои руки, вцепившиеся в лозу, – детские руки. Колени – угловатые, в ссадинах – детские колени. Волосы свисают по обе стороны лица в двух растрепанных косах. Вот какой он ее видел: маленькой, хрупкой девочкой в большом и ненадежном мире.

Он положил ей руку на голову, и перья его едва коснулись ее плеч.

– Малышка, тебе никогда не нужно меня ни о чем просить. Весь мир твой – захоти только. Я не Привратник – этот самодовольный недотепа. Разве он получил приз «Отец года»? Когда его собственный ребенок разгребал его же беспорядок? Нет, со мной такого не будет. Ты не станешь исправлять то, что натворил я. Мы оба знаем: я давно пережил свое время.

– Нет! – крикнула она, отвергая конец, которого не предвидела.

– Твоя мама всегда говорила, что я умею красиво уходить.

– Но, папа… – начала она, и в этом детском голосе было погребено столько вопросов, которые она так и не удосужилась задать, – вопросов, которым теперь не суждено было получить ответа.

– Вот как выглядит любовь бога, Розочка.

Он потянулся к цветку, но прежде, чем сорвать его, обернулся к ней и улыбнулся – криво, с усмешкой, от которой даже мраморные глаза стали казаться теплыми.

– Не забудь им рассказать, что твой старик спас Танрию.

И он сорвал красный бутон. В его огромной божественной руке цветок был невероятно мал – и все же этого оказалось достаточно, чтобы сокрушить древнего бога.

Рози смотрела – беспомощная. Жизнь внутри Плута вспыхнула так ярко, что было больно смотреть. Она не отвернулась – даже когда свет разросся и поглотил его целиком. Он взмыл вверх и прочертил ночное небо, как комета, – свет его был куда прекраснее, чем она могла бы вообразить, – и наконец замер на своем месте в вышине: звезда, навеки вписанная в небосвод.