Они лежали на боку, лицом друг к другу в «спальне» Адама. По другую сторону занавесей из скатертей горела одна-единственная лампа, бросая на них мягкий золотистый отсвет. Они засиделись допоздна – разговоры, прикосновения, любовь, – что давно миновали черту, за которой усталость притупляется сама по себе, и теперь оба не могли уснуть. А раз не спалось – болтали: тихо, лениво, по кругу, и разговоры их, казалось, нисколько не приближали рассвет.

Говорили о матерях, о детстве, о местах, где бывали, о людях, которыми в разные годы дорожили.

Когда рассвет прокрался в «Драконье гнездо», Адам рассказывал Рози о брате – о детских шалостях, юношеских бунтах, о том, как они держались друг за друга перед лицом властного отца.

– Ты, наверное, очень его любил.

– Да. Он был мне больше чем брат. Лучший друг. Принц – тем более ребенок – одинок во дворце, набитом слугами и льстивыми чиновниками, а потому брат значил для меня все. Мы значили все друг для друга.

Адам уставился в низкий потолок, и взгляд его стал мягким и далеким.

– Я не говорил о нем ни с кем уже целую вечность. Столетия, наверное.

Рози провела тыльной стороной пальцев по его щеке – слабое утешение, но все же утешение.

– Мне жаль.

– Ничего. Мне нравится рассказывать тебе о нем. Я чувствую себя легче – будто все это время нес на плечах ярмо, и вдруг его сняли.

– Все равно мне жаль.

– Ничего, ты ни при чем.

– Я ни при чем, – сказала она, пока он целовал кончики ее пальцев один за другим. – Зато при чем мой отец.

– Ты – не твой отец.

– Рада, что ты это заметил.

Адам вздохнул с нежным раздражением.

– Поразительно, что Плут нашел время изломать твою жизнь вдоль и поперек, а для нас с мамой у него времени совершенно не нашлось.

Она едва не сказала больше, но вовремя остановилась.

– Не хочешь говорить о нем? – догадался Адам.

– Он всегда умудряется превратить разговор о ком угодно в разговор о себе. Не хочу делать того же с тобой.

– Ты не делаешь. Я хочу знать о тебе все, а твоя жизнь включает и отца.

– «Отец» – громко сказано.

Когда она снова замолчала, он погладил ее по волосам.

– Говори. Если хочешь, – сказал он, и она заговорила – медленно, с запинками:

– Он заявлялся когда попало и ждал, что мы все бросим и побежим, ведь он снизошел до того, чтобы признать наше существование. И стоило мне поверить, что он останется с нами по-настоящему, как он снова исчезал, даже не попрощавшись.

Адам погладил ее по руке.

– Жаль, что тебе не достался отец получше.

– Жаль, что нам обоим не досталось отцов получше.

– Наверное, из царей и богов цари и боги получаются получше, чем родители.

– Возможно. – Рози почувствовала, что вот-вот расплачется. – Прости. Я почти никогда не говорю об отце. То есть… вообще никогда.

– Со мной можешь говорить о чем угодно.

Она кивнула, решив, что больше не скажет ни слова.

Но все-таки сказала:

– На мое тридцатилетие он подарил мне розовую музыкальную шкатулку с единорогом. Подарок для восьмилетней девочки, а не для женщины ростом под два метра, которая пытается свыкнуться со своим новообретенным бессмертием. Еще и опоздал на три недели. Он всегда опаздывал – это когда вообще удосуживался появиться. Говорил, что придет на спектакль к маме, но едва успевал к последнему поклону. Этот болван опоздал даже на ее похороны – явился через три дня с букетом дрянных полуувядших ромашек. Не был рядом с ней ни дня за всю ее жизнь, так мог бы хоть смерть ее уважить? Тем более когда я… – Боги, она сейчас расплачется. – Тем более когда я была такая потерянная, одинокая и так нуждалась в нем. Где он был тогда? Где он был вообще хоть когда-нибудь?

Адам вытер ее слезы большими пальцами.

– Ненавижу, что он до сих пор может вот так со мной. Столько лет прошло. Что за дрянь!

– Думаю, срока давности здесь нет.

– Ты-то по опыту знаешь. – Она отстранилась, чтобы видеть лицо Адама – красивое, участливое. – Не хочу тратить ни секунды нашего драгоценного времени на разговоры о нем. Хочу говорить о тебе. Боги свидетели, мне столько всего хочется у тебя спросить.

– Спрашивай.

– Как ты вернулся после того, как попал в сад Старых Богов?

– Это трудно вспомнить. В саду боль казалась бесконечной. И прежде, чем ты скажешь, что я не обязан об этом говорить, – пойми, все в порядке. Есть боль, которая кончается, и боль, которая не кончается. То, что я пережил, пока висел в саду, казалось невыносимым, оно изменило меня – но оно прошло. Было и кончилось. Я помню, что было больно, но саму боль уже не помню. Не знаю, сколько времени прошло, пока я висел на шипе. Знаю только, что однажды пришла женщина. Она услышала мои крики, и вдруг я оказался свободен. Как она сняла меня с терновника – не могу объяснить. Миг назад шип пронзал мое сердце, а в следующий я оказался в месте, похожем на дом деда. Мама иногда возила меня к бабушке с дедом, и этот дом был для меня роднее отцовского дворца. Женщина, которая меня спасла, напоминала маму. Те же духи. Та же манера заплетать волосы. Те же добрые глаза. Не знаю, сколько я пробыл в том доме, но, когда снова стал собой, эта женщина открыла передо мной дверь. Едва я переступил порог, как оказался в Эшил Крайя – в лесу, куда мы с братом пришли когда-то убивать дракона. Но лес выглядел иначе. По ту сторону Мертвого Моря время течет по-другому. Пока меня не было, прошли десятилетия. Мама с отцом давно уплыли по Мертвому Морю. Дети брата успели состариться и не помнили меня. Меня не помнил никто. Я решил, что лучше начать жизнь заново. Первую из многих.

Рози обвела кончиком пальца линии его лица. Без очков он выглядел иначе – уязвимым.

– Боги, ты потерял все.

– Мы бессмертны. Потери неизбежны. – Адам посмотрел на нее, и взгляд его был темным, бездонным. – Потеря за потерей.

– Потеря за потерей, – согласилась она. Снова подумала о Джослин – но сейчас они говорили о его потерях, не о ее. – Та женщина, которая тебе помогла, – ты думаешь, это была Матерь Горестей?

– Я и сам об этом думал. Она называла меня по имени – снова и снова.

– Лидойожаис Мякеркис Йодамика.

Уголки губ Адама дрогнули.

– Йодам. Просто Йодам – так, как звала меня мама. Она называла меня по имени, пока я снова не вспомнил, кто я. Она сказала: «Тебе предстоит долгий путь, Йодам, сынок, но всякая дорога рано или поздно приводит домой».

– Ты думаешь, она имела в виду Танрию?

– Нет. Я думаю, вот это. – Он поднес ее ладонь к губам, поцеловал и прижал к груди, и Рози почудилось, будто ее сердце раскрывается, как цветок, лепесток за лепестком. Когда она потянулась к нему, пальцы ее коснулись лозы у него на груди.

Она почувствовала это.

Прикоснулась – и лоза шевельнулась.

– Адам?

Но он уже смотрел сам – широко раскрытыми глазами, – как почка, которой они раньше не замечали, разворачивается, подобно сердцу Рози, лепесток за лепестком, и расцветает дивным алым цветком.