К тому времени, как Элоиза и Мэри Джорджина высадили их у «Драконьего гнезда», солнце превратилось в тонкий ресничный штрих на западном горизонте, а звезды, некогда бывшие богами, начинали одна за другой проступать на фиолетовом алтаре неба. Рози и Адам снова стояли на маленьком пляже у озера, где впервые поцеловались, и смотрели, как драконы улетают прочь над водой. В призрачном свете сумерек Рози увидела, что терновник разросся еще сильнее за время их отсутствия – побеги вплетались в поникшие ветви танрийских ив по берегам озера Вандерлинден.

– Как быстро он распространяется, – сказала она. – Это потому, что мой отец – Плут? Из-за этого все и происходит?

– Думаю, именно поэтому ты видишь терновник, но сам по себе он вторгается в Танрию не по этой причине.

Адам взял ее за руку и повел по тропинке к «Драконьему гнезду».

– Терновник всегда причинял мне боль. Всякий раз, когда я привязываюсь к кому-то, он разрастается внутри меня. Зедди и Пэн тоже не раз давали мне это почувствовать.

– Поэтому ты все эти годы старался держаться подальше от людей? Чтобы не чувствовать боли?

– Да.

– Получается, ты попросту перестал жить.

– Я очень старался.

– Но вот это… – Рози кивнула на неудержимо расползающиеся заросли, опутывающие деревья вдоль тропинки. – Я понимаю, что началось все, когда ты порезал руку в портале, но как оно дошло до такого, еще и так быстро?

– Не знаю наверняка, но в тот день… – Он остановился и принялся вертеть ее руку в своих. – Ты была первым человеком, который прикоснулся ко мне за долгое время – за очень долгое время, Рози. Я не скажу, что полюбил тебя тогда же, потому что нет. Как я мог? Мы не знали друг друга. Но в тот момент я ожил. Как в старой сказке, когда принц целует спящую принцессу и она просыпается. После этого я уже не мог снова заснуть. И терновник тоже проснулся.

Он двинулся дальше, увлекая ее за собой.

– И с тех пор он потихоньку пробирается сквозь Мглу?

– По всей видимости. И чем больше времени я проводил рядом с тобой после возвращения в Танрию, тем сильнее росла моя привязанность – и терновник вместе с ней. Когда я понял связь, то постарался обуздать эти чувства. Но потом я увидел, как ты умираешь…

– И все вышло из-под контроля? – мягко подсказала Рози.

– Да. Совершенно. Особенно когда я понял, что ты похожа на меня – ты знаешь, каково это: жить, жить и никогда не умереть. Что ты… могла бы быть рядом.

– Может, поэтому поначалу лозы казались мне темными тенями. Чем сильнее я влюблялась в тебя, тем отчетливее они становились. – Она сжала его руку. – Выходит, я просто удобрение для этой «лозы любви».

– Я уверен, мы могли бы подобрать метафору поромантичнее.

– Давно ты пытаешься избавиться от терновника в Танрии?

– Я попал на Бушонг вскоре после того, как Старые Боги сдались и превратились в звезды.

– Это больше двухсот лет назад. – На этот раз Рози сама остановила их обоих. – Подожди. Когда я спросила, как ты оказался в Федерации, ты сказал, что пришел пешком. Ты в буквальном смысле пришел сюда пешком?

– А, это. Да.

– Ты шел пешком из Эшил Крайя?

– Нет, тогда я был в Стенланде.

– Это не самая важная деталь в данном случае.

Адам пожал плечами.

– Я хотел увидеть море.

– Но ты же постоянно захлебывался? И голодал?

– Я не такой, как ты. Я не умираю и не возрождаюсь. Я просто продолжаю жить, что бы ни случилось. Хотя несколько месяцев спустя я очень проголодался. И еще меня съела акула.

Рози запустила пальцы в волосы и сжала голову, словно боясь, что мозг вырвется наружу, если его не удержать.

– Какого хрена?

– Тебе лучше не знать.

– Нет, мне очень надо знать.

Он покачал головой и, положив руку ей на спину, повел дальше.

К этому времени они добрались до кухонной двери «Драконьего гнезда» – Зедди оставил ее незапертой, слава Невесте Удачи. Адам вошел первым и потянул Рози за собой. Внезапно каждое его движение приобрело цель и направление. Он зажег ближайшую лампу – ее мерцающий золотой свет расплескался по огромной кухне, – после чего дважды стукнул по столешнице и сказал:

– Садись.

– Зачем?

Он взял ее за бедра и посмотрел прямо в глаза.

– Рози. Садись. Пожалуйста.

– Ладно, но ты мне не командир.

– Мне кажется, ты дала мне это понять более чем ясно.

Рози забралась на столешницу – ступни болтались в нескольких сантиметрах от пола. Адам ногой подвинул приставную ступеньку. Встав на нее, он оказался с Рози вровень. Наклонил голову, сощурился, точно производя в уме сложные вычисления.

– Да, так сойдет.

Он снял очки и положил их на столешницу за спиной у Рози, затем взял ее лицо в правую ладонь и поцеловал.

«Поцеловал» – слишком слабо сказано. Рози целовали и раньше. Но это было совсем другое. Этот поцелуй вызревал две тысячи лет.

Она скинула сапоги и скрестила лодыжки у него за спиной, притягивая его к себе, и оба застонали.

Адам отстранился ровно настолько, чтобы сказать сквозь прерывистое дыхание:

– Наверное, мне следовало сначала спросить, согласна ли ты.

– Более чем согласна. Ты даже не представляешь насколько. Если бы существовал приз за «Самое полное согласие», я бы взяла его без вопросов. – Она расстегнула пуговицу его дорогих брюк и потянула вниз молнию, обнажив краешек голубых шелковых боксеров и освободив место для его очевидного желания.

Он последовал ее примеру, взявшись за перламутровые пуговицы на ее легкой батистовой рубашке.

– Если мне придется прожить еще хоть секунду на этом свете, не увидев тебя в… как ты это называешь?

– Бюстгальтере? – подсказала она, запуская руку в изысканный шелк его трусов и заставляя его шумно втянуть воздух сквозь зубы. Это было, пожалуй, самое приятное, что Рози когда-либо делала на кухне.

– В бюстгальтере, – повторил Адам, придав этому слову совершенно непристойное звучание. – Если мне придется прожить еще хоть секунду на этом свете, не увидев тебя в твоем дивном нижнем белье, я, пожалуй, наконец-то умру. А если ты продолжишь вот это – умру и подавно, поэтому…

Он взял ее за запястье, извлек ее руку из своих брюк и решительно положил на столешницу. Рози издала некрасивое недовольное мычание. Она как раз вошла во вкус.

– Я хочу продержаться дольше пяти секунд, а ты в этом деле чертовски хороша, – объяснил он.

– Просто проверяла, не мягкая ли дыня.

Он ругнулся по-эшильски – свое фирменное ругательство – и расстегнул последнюю пуговицу ее рубашки, сдвинул ее с плеч, провел вниз по ее рукам, и батист мягко опал вокруг ее бедер на столешнице. Выше пояса на ней теперь был только родильный ключ и бюстгальтер из сетки с рисунком павлиньих перьев – с глазками на перьях прямо на сосках.

– Ну как? – спросила она, хотя его жаркий взгляд красноречиво говорил сам за себя.

– Я думаю, тебя следовало бы принять в почетные члены павлиньего сообщества.

– Это очень мило, но я услышала только «член».

– Ты совершенно, идеально дурацкая.

– Принимаю это как комплимент.

– Так и задумано. – Его пальцы скользнули по тонкой золотой цепочке у нее на шее и добрались до ключа, болтавшегося на полпути между горлом и сердцем. – Это твой?

– Да. Проще носить его на себе, чем постоянно передавать кому-то, а потом получать обратно, когда они умирают, а я нет.

Адам наклонил голову и прижал губы к потемневшему металлу – тихий, нежный жест, от которого перехватило дыхание. Потом опустился ниже и провел губами по тонкой ткани, прикрывавшей ее грудь. Слегка прихватил зубами. И впился с такой ошеломительной жадностью, что Рози не смогла бы собрать ни одной связной мысли, даже если бы от этого зависело ее бессмертие. Пальцы ног сами собой поджались от наслаждения, а руки намертво вцепились в его рубашку из льна и хлопка.

– Сними, – потребовала она, дергая за рубашку.

Он поднял голову ровно настолько, чтобы ответить:

– Ты мне не командир.

– Нет, командир.

– Да, командир, – согласился он и выпрямился, чтобы расстегнуть пуговицы, пока Рози наблюдала с нескрываемым удовольствием. Он снял рубашку – аккуратно, стараясь не задеть торчащий побег, – скинул туфли, стянул носки, избавился от брюк, умудрившись при этом удержать равновесие на узкой ступеньке. Большие пальцы уже нырнули за резинку шелковых боксеров, когда Рози остановила его.

– Дай мне насладиться этим хоть секунду, – сказала она, проводя ладонями по роскошной ткани, облегавшей упругие изгибы его ягодиц. – Я питаю глубокое уважение к качественному нижнему белью.

– Я заметил, – хрипловато отозвался он.

– Подозреваю, ты тоже ценишь качественное нижнее белье.

– Я ценю твое качественное нижнее белье. Мне очень хочется посмотреть, как оно будет смотреться на дверной ручке или вон на том бра.

Почка на тонком побеге, выходившем из его груди, медленно развернулась нежным зеленым листком, пока он говорил. Рози положила руку ему на грудь, но ощутила только кожу и крепкие мышцы.

– Больно? – спросила она.

– Нет.

Его дыхание сбилось, когда пальцы Рози начали странствие. Она смаковала форму его крепких плеч, изящную силу гибких рук, узкую талию, твердые линии живота. Но больше всего ей нравилось то, как он смотрел на нее, – взгляд затуманен, веки полуопущены.

– А если прямо в процессе у тебя случится приступ? – спросила она, а ладони ее скользнули под резинку его боксеров и воздали должное гладкой коже ниже.

– Я готов рискнуть.

Пальцы Рози наткнулись на толстый рубец. Она взяла Адама за бедра и повернула чуть боком, чтобы лучше разглядеть. По его спине от лопаток до ягодиц тянулись три длинных шрама – следы когтей боевого дракона, оставленные тысячи лет назад. Она провела по ближайшему и почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы при мысли о боли, которую принесли эти раны.

– Только не надо. Никакой жалости сегодня. Все это давным-давно позади. – Он снова поддел большими пальцами резинку трусов. – Я снимаю. Командир разрешает?

– Разрешение получено, – сказала Рози, радуясь возможности вернуться мыслями в настоящее. Она с удовольствием наблюдала, как он переступает через боксеры и стоит на ступеньке, точно бог на пьедестале. Сложения он был изящного, но в каждой линии его тела чувствовалась выразительная мужественность.

– Мне нравится, когда ты так смотришь на меня, – сказал он с самодовольным видом.

– Как я смотрю?

– Как будто хочешь съесть меня живьем.

– Заманчиво. Завидую той акуле. Кстати, ты еще не видел ровно половину моего нижнего белья.

– Да, я рискую наконец-то умереть.

Он расстегнул пуговицу на ее джинсах и потянул молнию вниз. С похвальной ловкостью приподнял Рози за бедра и стянул брюки, оставив трусики на месте – павлиньи перья распустились веером на лобке. Уставившись на этот заповедный клочок шелка, он восхищенно произнес то самое гортанное ругательство, и кожа Рози запылала с головы до пят.

– Научи меня этому слову.

– Потом, – прохрипел он, прежде чем опуститься перед ней на колени прямо на ступеньку и проделать губами, языком и зубами с шелковыми трусиками то же самое, что только что проделал с чашечками ее бюстгальтера.

– Я еще даже не разделась. Как ты так умеешь? – простонала Рози, вцепившись в край столешницы.

– Две тысячи лет практики, – ответил он, пока его губы прокладывали путь к ее животу.

– Боги, надеюсь, я-то не облажаюсь. Я давно этим не занималась.

– Я тоже. – Он одной рукой ловко расстегнул застежку бюстгальтера.

– То есть… технически мои навыки неплохи, но за два тысячелетия у тебя наверняка были люди в сто раз горячее меня.

Он заткнул ее поцелуем – легким и нежным, а не голодным.

– Позволь воспользоваться словами одной умной женщины. Стоп. Молчи. Я знаю, что знаю.

Она засмеялась с облегчением, пока он снимал с ее кос резинки.

– Никто не лучше тебя, потому что никто – не ты. – Он говорил, распуская ей косы пальцами. – Да, я трахался со многими, много раз и по-разному. Я спал с самыми разными людьми – разного сложения, разной внешности, разных народов и разных вкусов. Я проводил в постели целые годы своей жизни, просто стараясь забыть, что не могу умереть. Но клянусь тебе, моя ружкель, прежде я никогда не занимался любовью.

Рози растаяла.

– Я тоже.

– Значит, сегодня ночью мы оба немного неопытны.

– Что это за слово? Ты называешь меня раздавленной брусникой или что-то вроде того?

– Моя ружкель. Мой розовый бутон.

Она прижала руку к сердцу.

– Называй меня так вечно.

– Конечно, моя ружкель. Чего ты еще хочешь? Скажи мне.

– Хочу, чтобы ты еще разок произнес это свое ругательство, потому что твой голос превращает это слово в изысканное лакомство.

Он наклонился и послушно прошептал ей на ухо свое «х-ш», снимая лямки роскошного павлиньего чуда с ее плеч.

А затем взгляд его упал на ее обнаженную грудь, и его ресницы затрепетали.

Какое-то время после этого он был слишком занят, чтобы говорить хоть что-нибудь, но в конце концов избавил ее от последнего клочка нижнего белья между ее ног.

– Хяш-ш, – простонал он, с силой налегая на согласную, пока Рози упиралась пятками в столешницу.

Он встал на колени на ступеньке и назвал ее своей ружкелью еще раз – распространив это название в упоительно-собственническом духе на ее упругий бутон, – после чего заставил душу покинуть тело. По крайней мере, именно так это ощущалось, когда у нее из глаз искры посыпались.

Рози потянула его за волосы.

– Вставай! – потребовала она, когда смогла складывать слова.

Адам едва не сверзился со ступеньки, поднимаясь на ноги, но Рози поймала его коленями, и они снова принялись целоваться – блуждали руки, переплетались тела.

– Давай, – потребовала она. – Немедленно.

– Может, перейдем куда-нибудь?

– Куда? В более подходящее место? На кучу скатертей на полу заброшенного ресторана?

– Мы на кухне. Над твоей головой висит дуршлаг.

– Это ты все затеял. Ты, с твоим «садись» и ступенькой.

– Знаю. Прости.

– Не за что прощать. Мне все равно – кровать это, крыша или дракон; я хочу тебя везде.

– Лучше я сгнию в Старом Аду, чем займусь с тобой любовью на драконе.

– У меня вечность, чтобы тебя переубедить. – Она взяла его в руку и с удовольствием наблюдала, как его лицо искажается мучительным наслаждением, пока говорила: – Итак, перейдем к делу. Мое тело не даст мне ни забеременеть, ни подхватить какую-нибудь заразу, так что о защите можно не беспокоиться.

– Хорошо, потому что у меня ее нет, – проговорил Адам сквозь стиснутые зубы. – И то же самое касается меня.

– Ты не можешь забеременеть?

– Боюсь, что нет.

Он набросился на нее, как молния, прижался губами и поцеловал долго и жадно. Втянул воздух – украл его у нее из легких, – и у Рози голова закружилась от желания. Потом взял ее за бедро и закинул ее ногу себе на бок.

– Ты уверена?

– Честно, я не знаю, как еще больше согласиться. Мне нарисовать плакат с блестками: «Возьми меня»?

– Но большинство женщин не достигают разрядки с помощью… ну…

– Члена?

Адам засмеялся и выдал свою эшильскую фразу про мягкую дыню.

Рози прижала ладони к его груди и почувствовала, как под ними бьется пульс.

– Не в оргазме дело – хотя в этом плане ты уже заслужил твердую пятерку. Дело в близости. В единении. Я люблю тебя и хочу быть с тобой. Вот и все – и этого достаточно.

Все его существо размягчилось, как свеча в ее руках, и Рози с удовольствием наблюдала его влюбленность – такую трогательную и открытую.

– В таком случае я сделаю все возможное, чтобы тебе было очень хорошо, – сказал он за миг до того, как исполнил обещание.

Его большой палец мерно прижимался к ее бутону – его бутону, – разжигая клубок нарастающего наслаждения. Движениям его тела вторил двуязычный поток сознания – мольбы, хвала, нежность, любовь. Чем больше он растворялся в ней, тем больше уходил в эшильский. Он уперся коленом в столешницу рядом с ней и приподнял ее бедра, меняя угол, – и Рози стремглав понеслась к разрядке.

Он вздохнул, сбившись с ритма.

– Больно? – задыхаясь, спросила она, встревоженная, но уже так близко к краю, что голова шла кругом.

– Это противоположность боли.

Он потерял себя внутри нее с резким криком – в тот же миг, когда ее собственное наслаждение разлилось от самого центра. Адам уткнулся лицом в ее плечо, обессиленный, но продолжал нежно двигать большим пальцем, пока не стихли последние отголоски.

Рози приподнялась, держа его лицо в ладонях, и стала осыпать поцелуями его блаженное, отрешенное лицо.

– Что ты говорил? – спросила она.

– Когда?

Она подняла бровь.

Он тихо засмеялся.

– Уже не очень помню.

– Потому что был не в себе?

– Нет, я был очень даже в себе. – Он оперся руками о столешницу по обе стороны от ее бедер и потянулся коснуться губами ее губ. – Я говорил о любви и преданности. По большей части.

– По большей части?

– Остальное было… – Он зарылся лицом ей в шею.

– Совершенно непристойным? – подсказала она.

– Назовем это «конкретными планами на будущее».

– Главное, чтобы мягкие дыни в них не фигурировали.

Адам вздохнул и покачал головой.

– Ты любишь меня за то, что я не упускаю возможностей, – сказала ему Рози.

– Я люблю тебя по многим причинам, за ужасные шутки в том числе.

– Сказал человек, который рассказал анекдот про бутерброд. – Рози сплела руки у него на шее. – Научи меня ругаться по-эшильски. Что за слово, которое ты говоришь, когда нужна тяжелая артиллерия?

– Хяш, – произнес он, сделав звук особенно гортанным, шипящим и театральным, чтобы повеселить ее.

– Хххххххашшшшш, – повторила Рози, подражая ему.

Адам закусил губу, но было видно, что он смеется.

– Что? Не так?

– «Хяш» буквально означает «мошонка», но в твоем произношении это прозвучало как «йогурт». – Он захихикал, в самом деле захихикал.

– Скажи еще раз.

– Хяш.

Рози внимательно прислушалась и повторила.

– Почти, – сказал он. – Гласная – дифтонг: что-то вроде вашего «и» плюс «а».

– Хяш.

– Вот, правильно.

– Хяш! Я нечаянно стукнула Адама по голове чугунной сковородкой, потому что он надо мной смеялся!

Он прищурился и произнес по-эшильски другое слово.

– А это что значит?

– «Умник».

– Хочу выучить и это тоже, – оживилась Рози. – А как произносится твое имя? Настоящее.

– Лидойожаис Мякеркис Йодамика.

Рози открыла рот.

– У принцев в те времена были длинные имена.

– Еще бы. Скажи еще раз.

Она пристально следила за его губами, пока он произносил слоги своего настоящего имени:

– Лидойожаис Мякеркис Йодамика.

Рози попыталась повторить имя. Адам расхохотался – самая широкая улыбка и самый громкий смех, которые ей до сих пор удавалось из него вытащить.

– Перестань смеяться! – сказала она с деланым возмущением.

– Ты назвала меня «летающей водяной обезьяной»!

– Я стараюсь!

– Старайся лучше. Лидойожаис Мякеркис Йодамика.

Рози все старалась. Адам все смеялся.

– Лидо, – подсказал он, прежде чем она успела на него рассердиться.

– Лидо, – повторила она.

– Йожаис.

– Йожаис.

– Мякеркис.

– Мякеркис.

– Йодамика.

– Йодамика.

Он сложил все слоги своего длинного имени воедино.

– Лидойожаис Мякеркис Йодамика.

– Лидойожаис Мякеркис Йодамика, – медленно и старательно повторила Рози.

– Правильно.

– Лидойожаис Мякеркис Йодамика.

– Верно. – Он поцеловал ее в кончик носа. – Но друзья звали меня Йодам.

– Ты издеваешься?

– Это то, что у вас называют «каверзным вопросом»?

– Ты негодяй! И все это время я могла называть тебя Йодамом?

– Нет. Я давно уже не Йодам и не хочу снова становиться тем человеком. Можешь называть меня Йодам, когда злишься. Сегодня я – Адам. Я твой Адам.

Он обнял ее, притянул к себе и поцеловал – долго и глубоко.

– Пойдем в постель из скатертей, моя ружкель.