Вечер понедельника.

Я думал о доставщике, который вот-вот позвонит в дверь, чтобы вручить мне восемь бесполезных ящиков для заполнения холодильника. Какая бессмысленная трата сил и времени! Ведь Селесте всё это никак не поможет.

Со вчерашнего дня я стал по-новому относиться ко всему, что делаю. Каждый раз гасил свет, выходя из комнаты. Я думал о ней. О моей планете.

Настала полночь. Сегодня эти кошмарные ящики не могли принести пользу даже Бриссу. Доставщика некому было впустить в квартиру, потому что меня не было дома.

Я сидел в металлической люльке, привязанной к тросам, которые тянулись вдоль стены гигантского здания из стекла.

Башни «INдустрия».

Когда накануне вечером Брисс постучался ко мне в окно, я сразу понял, что наша ссора забыта.

Я не знаю, что делает Брисс на этой земле. Он – ангел. Думая о нем теперь, я молю небеса, чтобы ему не опалило крылья. Я не хочу верить в то, что доброта – опасный вид спорта.

Бриссу ничего не пришлось объяснять. Он сам увидел, в каком я состоянии. Только спросил, чем мне помочь.

– Всего две вещи, Брисс. Ты можешь сделать для меня две вещи.

Брисс понял, что наш разговор может затянуться. Он сходил на кухню и принес себе коробку ванильного мороженого.

– Ну, что там у тебя? – спросил он. – Рассказывай.

– Первым делом мне нужно отправить небольшое послание по электронной почте.

Брисс улыбнулся. Это была широкая такая, ванильная улыбка. Он давно подозревал, что я не умею пользоваться компьютером. Я был единственным мальчиком на земле, который не имел дела ни с какой другой клавиатурой, кроме фортепианной. Брисс устроился перед монитором.

– Так. Кому будет послание?

– Много кому.

– Сколько получателей?

– Девять миллиардов.

Брисс очень добрый парень, он даже не стал показывать, что удивлен. Только сказал:

– Это займет какое-то время.

– Ты можешь начать прямо сейчас?

– Тут нужен вирус, – сказал он, немного подумав. – Единственный способ послать сообщение сразу девяти миллиардам – это создать вирус.

– Что это такое?

– Я отправляю сообщение, и оно распространяется повсюду. Размножается.

– Размножается?

Он снова задумался. Стер мороженое с подбородка.

– Фактически тебе ведь нужно отправить это всему миру, да?

Я кивнул.

Он спросил:

– Так что ты хочешь в этом своем сообщении написать?

Я протянул ему фотографии. Он даже на них не взглянул.

– Отправлю из дома. Обещаю.

Я знал, что он это сделает. Но не знал, как попросить о второй вещи. Брисс, как всегда, оказался быстрее меня.

– А вторая вещь какая?

– Ведь твой отец моет фасад башни «INдустрия»?

– Да.

– Тогда мне нужна его помощь.

Вот как вышло, что вечером в понедельник я оказался в люльке, которая поднималась по бесконечному фасаду стеклянной башни. Отец Брисса встретил меня у подножия башни. Он показал мне, как работают кнопки управления люлькой, и сказал со вздохом:

– Похоже, у тебя нет большого таланта к современным технологиям.

– На этот раз мне придется справиться.

Я пожал ему руку.

Он сказал, что будет дожидаться меня в своем грузовичке внизу у выхода из башни.

Люлька быстро несла меня вверх, и я старался не выглядывать за борт. На уровне последнего этажа я оказался ровно в полночь.

Передо мной была пустая комната, освещенная всего одной красной лампочкой. Я открыл стекло с помощью треугольного ключа, который мне дал отец Брисса. Опустив ногу на белый плиточный пол, я испытал новый приступ головокружения.

Как же мне было страшно! Всё должно было решиться через несколько минут.

Я выглянул в смотровое окошко, проделанное в двери, и обнаружил в коридоре целую группу охранников. Сомнений не оставалось: Селеста по-прежнему была там, в одной из палат на этом этаже. В отделении приоритетного наблюдения.

Я еще раз выглянул в окошко.

У двери в дальнем конце коридора стояла охрана из четырех человек, одетых в черное и совсем не похожих на медицинских работников.

Значит, она была там. Теперь я был в этом совершенно уверен. Но как добраться до ее палаты?

Поразмышлять над этим вопросом я не успел. Кто-то остановился перед смотровым окошком и стал греметь ключами, собираясь открыть дверь в ту комнату, где я находился. Когда он вошел, я уже сидел, пригнувшись, в своей люльке под окном. Окно осталось приоткрытым. Человек почувствовал сквозняк, подошел к окну и закрыл его. Меня он, к счастью, не заметил и, отвернувшись, принялся возиться с какими-то колбами, стоящими на столе. Проход через эту комнату был закрыт.

Оставался только один вариант. Я взял в руку пульт управления. Я знал, что люлька умеет перемещаться и горизонтально. Она медленно сдвинулась с места и поплыла вдоль стены в сторону палаты Селесты. Терять мне больше было нечего.

Я всё прекрасно помню. Помню охвативший меня огненный жар, помню выступившие у меня на глазах слезы, помню ту силу, которая пришла мне на помощь.

Селеста была там.

Она меня не видела.

Она сидела, обложенная подушками, на металлической кровати, которая стояла посреди пустой комнаты. Рядом не было ни медицинской аппаратуры, ни лекарств. Ничего.

Они знали, что ее состояние не облегчишь лечением. Оно зависело только от повседневных поступков людей, от того, какие решения принимают страны, сообщества и каждый житель каждого континента. Ее жизнь была в руках не одного конкретного врача, а многомиллиардного человечества.

Объединившись, люди могли ее вылечить. Да. В эту секунду я понял, что Селеста – единственный в мире больной, которого можно запросто вылечить, если только захотеть.

Увидев меня, она как будто совсем не удивилась. Можно было подумать, что я выходил вынести мусор или выгулять собаку, а она воспользовалась моим отсутствием, чтобы немного вздремнуть.

– На улице холодно? – спросила она, потягиваясь.

– Прохладно. Лучше взять с собой одеяло.

Я помог ей подняться. Она пока еще могла ходить. Но я все-таки перенес ее через подоконник. Я бы предпочел, чтобы она весила побольше. Люлька начала спускаться.

Это было похоже на полет на воздушном шаре.

Ночные облака отражались в башнях. Селеста благодарила меня, прильнув к самому уху.

Я сказал ей, что мне не хочется, чтобы она меня благодарила, и тогда ее губы немного отодвинулись от моего уха, всего на несколько сантиметров, и она меня поцеловала.

В эту же секунду раздался первый выстрел.

В окне ее палаты стояли двое, и еще четверо бежали по крыше с автоматическими винтовками. Пули отскакивали от бронированной поверхности башни и разбрасывали вокруг себя в ночном воздухе яркие искры. Это было немного похоже на последние выстрелы салюта.

Мы сидели с Селестой на дне люльки. Я смотрел на четыре троса, на которых висела наша жизнь, раскачиваясь над пропастью. Пока тросы еще держались.

Три четверти пути уже позади. Я боялся только, что люди из «INдустрии» успеют спуститься на лифтах и схватить нас внизу.

Долго беспокоиться на этот счет мне не дали. Раздался новый выстрел. Люлька опасно накренилась, и все вещи, лежавшие внутри, посыпались наружу. Я схватил Селесту за плечи и держал, чтобы и она тоже не полетела в ночную пустоту вслед за щетками, скребками и прочими инструментами мойщика стекол.

Видимо, в подъемной системе что-то нарушилось, и кабинка понеслась вниз со скоростью несколько этажей в секунду. Теперь можно было не сомневаться, что мы окажемся на земле раньше наших преследователей. Вот только в каком состоянии?

– Почему ты сказал моему отцу, что я воровка?

Я не стал задаваться вопросом, как Селеста нашла силы завести подобный разговор именно сейчас, когда мы в свободном полете летели вдоль стены небоскреба. Воровка. Почему я назвал ее воровкой?

– Не знаю. Просто импровизировал.

Я вспомнил, что тогда мне было важно заставить ее отца как-то отреагировать. Но на самом-то деле в этой фразе была и доля правды: неудивительно, что она так сразу пришла мне в голову, я даже и подумать не успел. Появившись в моей жизни, Селеста украла у меня беззаботность, украла независимость, украла детство. Она забрала у меня всё и оставила с пустыми карманами и одним-единственным желанием – быть рядом с ней.

Но я не держал на нее зла за это ограбление. Благодаря Селесте я смог наконец проснуться и начать жить полной жизнью.

Жить? Глядя, как приближается земля, я вынужден был признать, что в нашем случае жизнь – это, пожалуй, некоторое преувеличение… Я еще крепче обхватил Селесту за плечи.

– Приземляемся? – спросила она.

– Да, Селеста. Приземляемся.

Никакого грохота, которого я ждал, не последовало. И удара – тоже. Казалось, что сработал тормоз, и нас мягко придавило к земле.

А дальше – тишина. Мгновение тишины, которое я прожил с закрытыми глазами в объятиях Селесты. Это, наверное, и есть рай?

Но вечность была недолгой.

Какой-то человек схватил Селесту. Я ударил его ногой в лицо. Удар, должно быть, сломал ему нос. В ответ меня стукнули по голове, и я потерял сознание. Вот и всё.

Открыв глаза, я почти сразу понял, что происходит.

Селеста сидела рядом со мной на сиденье летящего во весь опор грузовичка. У водителя к носу была прилеплена пластырем большущая тряпка. Она вся пропиталась кровью.

Это был отец Брисса.

– Я сломал вам нос?

– Да, – ответил он.

– Прошу прощения. Я подумал, это…

– Ничего страшного.

Он в нескольких словах объяснил мне, как падение люльки замедлилось благодаря системе безопасности, установленной на земле. Ему удалось запустить эту систему в самый последний момент. Отец Брисса не стал вдаваться в подробности того, как я сломал ему нос в ответ на его помощь, и почти ничего не сказал о том, как стукнул меня по голове, чтобы угомонить.

Я оглянулся. Погони за нами не было.

– Я еду быстро, – объяснил отец Брисса.

– Я заметил.

Честно говоря, ехал он просто как сумасшедший. Я даже не успевал разглядеть, какой свет на светофорах. Но направление мы держали правильное. Мы ехали в то самое место, о котором условились.

– Смотрите!

Показались первые башни из кирпича. Это был квартал, который я очень любил, несмотря на пыль и шум. Здесь даже сам воздух казался красным или золотым, в зависимости от цвета кирпичей. Башни соединялись друг с другом деревянными мостками, и эти хрупкие конструкции казались очень ненадежными и какими-то самодельными. Между домов двигались толпы пешеходов. Жизнь в этих кирпичных башнях была тяжела. Люди тут работали и днем и ночью. Здешние подвалы нередко затапливала река. Окна были затянуты сетками, чтобы уберечь жилища от крыс.

Селеста сидела рядом со мной совершенно неподвижно, глаза ее были закрыты. На резком повороте влево она уронила голову мне на плечо. Грузовичок покатил по спиральной дороге, ведущей внутрь башни из темного кирпича, почти черной.

Когда отец Брисса остановил мотор, у меня немного закружилась голова, а Селеста тут же проснулась.

– Приехали, – сказал он.

Я пожал ему руку. Он выбрался из машины, открыл дверь со стороны Селесты, обхватил ее за талию и помог спуститься.

Весу в нем было не меньше ста пятидесяти килограммов. Не намного больше, чем в его сыне Бриссе. Но когда он спускал на землю Селесту, вид у него был такой грациозный, будто он артист балета, который несет на руках партнершу.

Она выдохнула слова благодарности. Я взял ее под руку, и мы вдвоем вошли под огромный стальной козырек. Сзади уже слышалось прощальное рычание грузовичка.

Центральный вокзал.

Вокзал был пристроен к пятидесятому этажу одной из башен и больше всего на свете напоминал скороварку. Тут всё кипело, пыхтело и свистело, в воздухе стоял запах пороха. Платформы и железнодорожные пути громоздились друг на друга и разбегались в разные стороны. Серая масса людей двигалась туда-сюда по этому бесконечному лабиринту.

Я сказал Селесте:

– Не волнуйся.

Но она не выглядела взволнованной. Никто не обращал внимания на ее белую ночную рубашку, едва скрывавшую раны у нее на теле. Никто не замечал нас, почти детей, которые медленно шагали через зал центрального вокзала.

Через несколько минут мы устроились в купе полярного экспресса. Больше в купе никого не было.

Уложив Селесту на сиденье, рассчитанное на несколько человек, я уселся напротив и почувствовал огромное облегчение. Самое тяжелое было позади.

Через окно, покрытое каплями воды, я смотрел на людей на платформе. Поезд еще не тронулся, но через пару секунд мы будем в безопасности.

Вдруг с той стороны к стеклу прижалось чье-то лицо. Я тут же бросился к Селесте. Две здоровенных ручищи сложились в полукруглый козырек вокруг лица, чтобы смотрящий мог разглядеть сквозь запотевшее стекло, что происходит в купе.

Он узнал меня и улыбнулся.

Это опять был отец Брисса.

Он кричал нам что-то, но я не слышал что…

Поезд тронулся. Я пытался открыть окно.

Отец Брисса бежал за нами по платформе. Он махал руками, пытаясь что-то объяснить.

Окно наконец открылось.

– Мне звонил Брисс, – услышал я. – Ты просил его что-то отправить по компьютеру…

– Да! – крикнул я в ответ.

– Фотографии…

Отец Брисса весь взмок от пота. Он бежал, пробираясь сквозь толпу пассажиров. Поезд ехал уже слишком быстро. Разбирать слова становилось всё труднее.

– Он не сможет их отправить. Они… Они отследили его попытку… Они пришли… пришли к нам домой. И забрали компьютер и… и фотографии…

– И Брисса?

Отец Брисса остановился на краю платформы. Наш поезд набирал ход, и сто пятьдесят килограммов этого человека в зеленом комбинезоне превратились в крошечную горошину, оставшуюся где-то очень далеко, в самом начале пути.

Я повернулся к Селесте, которая спала на сиденье напротив.

В определенном смысле ей можно было позавидовать…

Она, в отличие от меня, не знала ничего о том, что наша единственная надежда только что вылетела в окно и растворилась в вокзальном гаме.

В кармане у меня было два билета, на которых прописными буквами значилось место нашего назначения: СЕВЕР. КОНЕЧНАЯ.