– Разрешите войти? – Сергей заглянул в кабинет начальника сектора.

Начальник сектора, молодой белобрысый парень в расстёгнутой тенниске небесно-синего цвета и такого же цвета брюках, выехал прямо в кресле к отдельно стоящему принтеру, взял несколько распечатанных листов и стал внимательно изучать их порознь и вместе. Потом, будто неожиданно вспомнив, повернулся к вошедшему.

– А, да! Входи, – запоздало откликнулся начальник сектора и посмотрел на Сергея с явно выраженным интересом. – Ты что, к Брадобрею всерьёз подвизался? О тебе оттуда звонили, – он показал указательным пальцем наверх. С самого верха звонили, – его лицо светилось искренне радостным восхищением.

– Я вроде бы ещё не окончательно, – промямлил Сергей, ощущая неудобство оттого, что в секторе своих нерешённых задач немерено, а он уходит в другое подразделение, заниматься чужими задачами.

– Да не куксись, ты! Я же всё понимаю! – начальник продолжал светиться, как новогодняя ёлка. – Вот свезло-то Брадобрею! Такую задачу отхватил. Сам руководитель СКЭП курирует.

Сначала Сергея покоробило неприкрытое восхищение начальника, будто эта работа ничего серьёзного не представляет и в перспективе, кроме наград и других преференций, никаких последствий не имеет. Но потом его словно током ударило: да ведь он просто ни о чём не знает. Столько людей погибло, а ещё сколько погибнет? Он знает, что этот вопрос курирует руководитель СКЭП, но о деталях ему ничего не рассказывали. И хорошо. А то подвесили бы, как Диану!

– Я пока поработаю на рабочем месте.

– Зачем? – начальник удивлённо поднял брови. – Рабочий график согласовывай с Брадобреем. А сюда выходить не обязательно.

– Ладно, – согласился Сергей и пошёл домой.

Сперва Сергей хотел отказаться от внезапно упавшего с неба свободного времени – Брадобрей должен был позвонить, когда умельцы сумеют восстановить наперсницу. Но потом подумал, что его собственное расследование по теме «Гений и злокозненность» пока стоит на месте и сейчас именно этим можно будет заняться.

Придя домой, он переоделся в удобную домашнюю одежду и только затем направился к рабочему месту. Усевшись поудобней в кресло, он не сразу окунулся с головой в работу, а сначала заказал чашечку кофе, с наслаждением выпил её, посидел, откинувшись головой на спинку кресла, и только потом, внезапно почувствовав, что пора, заказал библиотечный фонд Всемирного информатория.

Когда на экране показался каталог, содержащий, по информации компьютера, не менее тысячи наименований по заявленной теме, Сергей понял, что он пошёл по неправильному пути и нужно сначала разработать какой-то механизм отбора поступающей информации. Но так как он не знал ничего не только об изучаемом вопросе, кроме того, что вычитал у Ломброзо, но и того, кто отличился в таких исследованиях, он понял, что никакого обоснованного подхода у него не будет. Оставался только метод слепого отбора – выбор по принципу «кто понравился». Так он остановился на книге «Генетика гениальности» В. Эфроимсона.

Владимир Эфроимсон был, как это следовало из предисловия, выдающимся российским генетиком двадцатого века, автором фундаментальных трудов по медицинской генетике, генетике психических болезней, иммуногенетике, генетике раковых опухолей в объёме нескольких книг и больше двухсот статей. Это был по определению настоящий учёный, что импонировало Сергею и косвенно подтверждало правильность его выбора.

Из предисловия Сергей также почерпнул, что Эфроимсон поставил перед собой задачу выявить наследственные факторы, определяющие наивысшую интеллектуальную и творческую активность общепризнанных гениев. Ему удалось разложить гениальность на факторы исходных потенциальных возможностей, снять с гениальности покров непостижимости, мистики, освободить гениальность от «обречённости на психоз и шизофрению» и от бионегативности. Он обосновал три главных понятия: «потенциальный гений», «развившийся гений» и «реализовавшийся гений». Исходя из общегенетических данных, учёный показал, что частота зарождения потенциальных гениев почти одинакова в любое время и в любом народе, но лишь тысячная доля потенциальных гениев достигает уровня развившихся гениев.

А вот это уж вряд ли, засомневался Сергей. Нет, он, конечно, верил, что большая часть гениев не проявляется в полном своём могуществе в течение жизни, подчас несопоставимо короткой. Это-то как раз вполне правдоподобно. Но вот насчёт независимости от времени частоты появления гениев – это он, пожалуй, загнул. Не может быть такого примитивного механизма у общества. Такая избыточность слишком маловероятна для столь сложного биосоциального механизма, как общество людей.

Сергей просмотрел книгу в компьютере: четыреста семьдесят две страницы. Этого за один день не прочтёшь. Надо заряжаться терпением на долгую работу. Но делать всё равно надо. Тогда он решил сначала пообедать, а уже потом приниматься за чтение.

Сергей дочитал последнюю страницу, шумно выдохнул и откинулся в кресле. Семь дней как корова языком слизнула. «Хорошо хоть Брадобрей не объявлялся. Видимо, у них всё не так уж гладко с расшифровкой наперсницы. Брадобрей сказал, что это мой сапог виноват. А мне кажется, что её кто-то из бандитов специально раздавил. Не мог я так сильно наступить на неё. Я же всё-таки чувствую, когда наступаю, а специально давить у меня никакого стимула не было. Но это хорошо, что Брадобрей пока ещё не объявился. Надо форсировать анализ книги, может быть, пригодится при встрече». Сергей вновь положил книгу перед собой и стал штудировать выделенные места.

Одно из наиболее ценных замечаний Эфроимсона – то, что гениями рождаются и никаких сомнений в этом быть не может. Гении являются движущей силой общества, они намечают ориентиры развития и прокладывают первые тропинки к обозначенным ориентирам. Никто другой этого сделать не может.

Эфроимсон считал, что зарождение потенциального гения является проблемой биологической или даже генетической. Развитие гения – проблема биосоциальная. Реализация гения – проблема социобиологическая. Ну вот с этим уже можно поспорить. Если гений крайне необходим обществу, то почему бы проблеме зарождения не быть социобиологической или биосоциальной? Появление гения вызвано необходимостью решения социальных задач.

Интересен сам подход к определению слова «гений». Он выражается совокупностью определений, данных великими людьми, жившими в разное время и обращавшими внимание на проблему гениев. Это не значит, что предполагается выбрать из них лучшее на конкурсной основе. В таком плане их рассматривать нельзя. Каждое из них выделяет, как правило, по одной характерной черте гениев. Но если их объединить, то получится довольно-таки исчерпывающее определение объекта.

По Бюффону, гениальность заключается в необычайной мере выдержки.

Вордсворт определил гениальность как «акт обогащения интеллектуального мира каким-то новым элементом».

Гёте утверждал, что исходной и завершающей особенностью гения является любовь к истине и стремление к ней.

По Шопенгауэру, «сутью гения является способность видеть общее в частном» и беспрестанно влекущее вперёд изучение фактов, чувство подлинно важного.

По Эмерсону, особенностью гения является «вера в собственную мысль, в то, что важное для вас и вашего сердца важно и для всего человечества».

По Карлейлю, гениальность – это прежде всего необычайная способность преодолевать трудности.

По Рамон-и-Кахалю, это «способность в период созревания идеи к полному игнорированию всего, не относящегося к поднятой проблеме» и доходящая до транса способность к концентрации.

По В. Оствальду, это самостоятельность мышления, затем способность наблюдать факты и извлекать из них правильные выводы.

По Е. Люка, «если оценивать продуктивность объективно, а именно как превращение наличия существующего в ценность, как превращение временного в вечное, то гениальность идентична наивысшей продуктивности, а гений продуктивен непрерывно, потому что именно творчество является его сущностью, именно превращение слова в дело».

По Оксфордскому словарю, гений – это «природная интеллектуальная сила необычайно высокого типа, исключительная способность к творчеству, требующему выражения оригинального мышления, изобретения или открытия».

В Большой Советской энциклопедии гениальность определяется как «наивысшая степень проявления творческих сил человека». Термин «гениальность» употребляется как для обозначения способности человека к творчеству, так и для оценки результатов его деятельности, предполагая врождённую способность к продуктивной деятельности в той или иной области. Гений, в отличие от таланта, представляет собой не просто высокую степень одарённости, а связан с созданием качественно новых творений. Деятельность гения реализуется в определённом историческом контексте жизни человеческого общества, из которого гений черпает материал для своего творчества.

Сергей откинулся в кресле. Интересно, столько известных людей – наверное, про них можно сказать «гениальных», – изучали проблему гениев, а что они увидели? Одарённость, наивысшее проявление творческих сил, способность создания нового, любовь к истине. Но ведь это всё косвенные показатели, характеризующие стиль работы, но не суть явления. Видимо, зачастую недостаточно даже быть гением, но важно, чтобы твои дела были необходимы не для получения тобой удовольствия в процессе работы, а для достижения неких результатов, необходимых людям, человеческому обществу.

И как из всего этого сумел вывести свою формулу Эфроимсон: «Гений делает то, что должен, талант – то, что может». Это же гениальная формула. Она всё раскрывает. Из неё следует, что гений заведомо знает, что он должен сделать в своей жизни. Отсюда происходит его невообразимая продуктивность. Он знает, что должен сделать, но не знает, сколько ему выделено времени на это. Поэтому он изо всех сил стремится сделать то, что он обязан сделать.

Да, но откуда он может это знать? И почему ему дан карт-бланш на такое знание? Причём одни получают знания в области математики – и в результате создаётся геометрия Лобачевского или цепи Маркова. А другие получают знания в области литературы – и создаются «Бесы» Фёдора Достоевского или «Война и мир» Льва Толстого.

А что дали миру или обществу эти великие открытия? Например, геометрия Лобачевского? Не ясно. Вот с геометрией Евклида всё предельно ясно. Её возникновение относится к глубокой древности и обусловлено практической потребностью людей в измерении земельных участков и их сравнении между собой. Геометрия Лобачевского до настоящего времени никакого практического применения не имела, насколько он знал. Единственное, что она могла сделать, так это спровоцировать появление ещё одной нетривиальной геометрии – геометрии Римана. А геометрия Римана была применена в теоретических рассуждениях Эйнштейна при построении им общей теории относительности. Но сама общая теория относительности нашла применение только при развитии систем нуль-транспортировки. То есть спустя несколько столетий после разработки общей теории относительности. Если Лобачевский, как истинный гений, знал, что он должен был сделать, то почему реализация его труда отодвинулась так далеко, а не была осуществлена сразу?

А почему она должна была осуществиться сразу? Это что ещё за закон такой? Существование такого закона предполагает, что общество в своём развитии движется поступательно с одинаковым числом шагов в единицу времени. Но этого не может быть, потому что не может быть никогда. Подобное мировоззрение в науке существовало несколько столетий тому назад, и назывались такие законы детерминированными. А их выполнение возможно лишь при грубом усреднении реальных физических параметров. При этом условно можно считать, что развитие в конкретном направлении происходит по радиусу сферы при условии нахождения общества как некоего условного научного объекта в многомерном пространстве.

Но на самом деле направление развития может изменяться вплоть до обратного, а попадание в предполагаемую точку возможно после длительного блуждания в пространстве многих измерений. Поэтому независимо от существующего гения, изо всех сил разрабатывающего требуемую теорию или механизм, которые будут способствовать развитию общества в нужном направлении под влиянием факторов разного характера, произойдёт смещение развития в другом направлении. И лишь спустя некоторое время, после набора требуемого количества факторов, способствующих развитию в требуемом направлении, общество получает возможность перехода в ожидаемое состояние.

И вообще, чтобы не произошёл случайный сбой, рождается сразу несколько гениев, способных решить требуемую задачу. Наиболее это характерно для переломных исторических моментов в развитии общества, когда происходящие события должны осуществляться с вероятностью, близкой к единице.

Зигфрид Маркус изобрёл автомобиль с электромагнитным зажиганием и четырёхтактным двигателем и продемонстрировал его на десятки лет раньше начала их изготовления на заводах Форда и Бенца. Ориентировочной датой рождения подводной лодки считается 1888 год, а её изобретателем Александр Густав Цеде. На самом деле подводная лодка была изобретена Вильгельмом Бауэром и испытана в 1853 году. Первый самолёт изобрёл Отто Лилиенталь, а официально годом разработки считается дата представления самолёта братьями Райт в 1903 году.

Для всех перечисленных технических изобретений были разработаны военные аналоги, которые впервые были опробованы в деле в Первой мировой войне. Если бы они получили признание на момент настоящей разработки, вполне вероятно, что Первая мировая война случилась бы лет на тридцать раньше. Что могло бы произойти в этом случае – достойно серьёзного, вдумчивого анализа исторических событий. Но можно наверняка сказать, что такой перенос сроков не случаен и исход этой войны был бы чреват гораздо более серьёзными последствиями.

Ну ладно, это гении в области техники. А гении в области литературы, зачем они так понадобились обществу? И что вообще даёт литература обществу?

Допустим, мы имеем роман. На фоне жизненных позиций героев раскрывается некая идея. Герои живут своей обычной жизнью: работают, спят, едят, дружат, любят. И даже не подозревают, что при этом всеми своими действиями они подтверждают некий незыблемый закон человеческого общества, человеческих отношений, взглядов на себя и окружающих. Читатель невольно переводит на себя отношения героев и подстраивается под описанные в романе условия жизни. Срабатывает обратная связь. Причём чем интересней написан роман, тем сильней срабатывает обратная связь. Человек обучается правилам жизни в человеческом обществе незаметно для себя. А если автор гениален, то он видит цель развития общества и, следовательно, доносит до читателей своё видение цели, представление о том, что и как надо делать простому человеку, чтобы та общность людей, в которой он живёт, развивалась оптимально и в нужном направлении. Гений в литературе и вообще в гуманитарных науках – это проводник социальных идей в жизнь.

Но это в обычных условиях вялотекущих событий, так сказать, в мирной жизни. А если в жизни общества намечается перелом? Тогда писатель должен быть в числе первых оповестителей о предстоящей революции, он должен чувствовать назревание конфликтной ситуации в обществе. Кто-то из критиков писал, что Достоевский по увеличению числа самоубийств в 1870-х годах предсказал революцию 1905 года, а его роман «Бесы» есть попытка описания событий предшествующих надвигающейся революции. Горький, живший и творивший в гораздо более близкие к этой революции годы, писал будоражащие души людей стихотворения.

Да, пожалуй, это будет правильно: гений наперёд знает, что он должен делать, он предчувствует состояние общества и обеспечивает ему своими работами скачок в духовном развитии, будь то эволюционная стадия, или вдохновляет массы на революционный подъём в случае критического состояния общества.

И всё же: гениальность – это врождённое свойство и никаких других вариантов нет? Но тогда Человечество как единый биосоциальный организм должно быть озабочено тем, чтобы с носителем гениальности ничего не случилось. Оно должно постоянно оберегать его от всяких случайностей и стелить соломку, если он вдруг упадёт. Или никаких случайностей не существует в принципе? Нет, этого не может быть. Это как-то не характерно для современной науки. Наоборот, физика в последнее время все естественные природные процессы сводит к вероятностным. Да и Эфроимсон считает, что недостаточность одной только наследственной одарённости и её раннего распознания демонстрируется последующей посредственностью бесчисленных вундеркиндов, которых не поддерживала беспрерывно неудержимая внутренняя творческая воля.

Нет, это что-то не то. Мы же установили, что гения отличают две характерные линии: знание или хотя бы ощущение того, что он гений, и знание того, что он должен сделать. Значит, либо он гений, либо – нет. Третьего не дано. Тогда – что? Как организован этот механизм?

Может быть, с подстраховкой? Под решение одной задачи рождается сразу два, а то и три гения? Это элементарное повышение надёжности в достижении результата. Задачу решает тот, кому удаётся подобраться к её решению ближе всех. Элементарная избыточность. Тогда становится ясно, почему так много гениев сходит с дистанции жизни, становятся примитивной посредственностью и спиваются или заканчивают жизнь в сумасшедшем доме от безысходности.

Но из этого следует одна простая истина: гении изначально не равны друг другу. И решение задач ими также производится неодинаково. А это напрямую связано с развитием общества: один гений способен продвинуть общество на сто условных шагов вперёд, а другой – только на двадцать. Но из этого однозначно следует, что мы должны всеми силами оберегать гениев. Всех до одного. Ведь нам, простым людям, заранее не известно, кто из них и на какую задачу нацелен. Да и сами они знают только конкретно поставленную задачу, но не те последствия, к которым приведёт её решение.

Вот тут-то и возникает самое интересное: те гении, которых мы заперли в Клетке, выполнить свою задачу скорее всего не могут, но пытаются. Значит, мы должны их понять и простить, а также предоставить им полную свободу перемещения и возможность выполнения поставленной перед ними задачи. Но как же можно простить смерть Дианы Елоховой и вместе с ней – пассажиров и экипажа звездолёта?

Что-то здесь не так! А если это и есть поставленная перед ними задача? Да нет! Этого никак не может быть! Ведь общество знает, что мы отсеиваем потенциально неэтичных гениев. А откуда оно может это знать? Оно ведь не контролирует поведение каждого человека. Оно наблюдает только за ходом собственного развития. Если гений по какой-нибудь причине не сработал, оно направит на решение этой же задачи другого. А первый, не выполнивший свою задачу, может затеряться на просторах Человечества. И поскольку он свою задачу не выполнил, то может случиться всё что угодно?

Эфроимсон отмечал ещё такую деталь: большинство гениев к концу жизни болеют подагрой. Но думать, что гениальность вызывается высоким уровнем мочевой кислоты, более чем наивно. Подагра развивается, как правило, после сорока лет, а гениальность проявляется в большинстве случаев в двенадцать-тринадцать лет. Скорее уж протекание жизненных процессов у гениев приводит к повышенному содержанию мочевой кислоты в крови, но не наоборот.

И тут он почувствовал, что начал зацикливаться в рассуждениях: он опять стал думать, что Диана была права, когда отстаивала право на свободу любого члена человеческого общества, какое бы он ни совершил преступление. Его надо поймать, судить и приговорить к заслуженному сроку заключения. Но ведь они и так были приговорены к пожизненному сроку заключения, сбежали и теперь беспощадно убивают ни в чём не повинных людей. Хотя одного из них приговорили незаконно: только за то, что кто-то обнаружил у маленького мальчика отрицательный этический потенциал и на основании этого предположил, что он вырастет человеконенавистником и будет издеваться и глумиться над себе подобными, а может быть, и убивать их. И вот этого мальчика отправляют в заключение в Клетку. А там, в одиночестве, такие мальчики очень быстро становятся человеконенавистниками, совершают побег и на свободе начинают убивать людей, вымещая на них накопившееся в длительном заключении зло.

Всё сходится на том, что осуждение, по крайней мере, одного из них было незаконным. Но сделанного не вернёшь. Он уже был в заключении, сбежал и теперь убивает ни в чём не повинных людей. Но ведь до того он был ни в чём не повинен. Однако если его теперь просто так отпустить, то, вырвавшись на волю, он будет продолжать убивать людей. Заключение ничему не учит. Оно только озлобляет. Но убивать его только за это нельзя! Потому что этот посыл будет воспринят другими людьми как возможность насилия лично над ними, как возможность ограничения их свободы и угроза их жизни.

Сергей почувствовал, что у него голова пошла кругом. Поэтому, когда раздался звонок, и на экране появилось лицо Аннеты с прикушенной нижней губой и насупленными бровями, будто ожидавшей, что её звонок сорвётся по какой-то невообразимой причине, а её жизнь из-за этого полетит в тартарары, Сергей сразу заулыбался. Ему стало легко и свободно, а ещё недавно давившие на него неразрешимые проблемы исчезли, будто испарились лёгким сизым дымком. На него напало игривое настроение, и он уже хотел сознательно задержать ответ, чтобы она там поволновалась, а потом наплести что-нибудь про помехи, которые, в принципе, уже давно технике связи в пределах Человечества не мешали. Но совесть посчитала, что это просто подло, и он активировал разговор.

– Привет, Сергей! – загадочным шёпотом произнесла она примитивную кодовую фразу, и Сергей непроизвольно заулыбался, радуясь тому, что она объявилась.

– Привет, Анюта! – ей не нравилось, когда он называл её так, но так уж между ними издавна повелось, что он всегда называл её Анютой, и ей пришлось с этим мириться.

Она скривилась, услышав такое обращение, но акцентировать на этом внимание не стала.

– Мы с Гошей играем в шашки. А мне без тебя очень скучно, – она наклонила голову набок, но при этом продолжала смотреть на него, её зрачки приподнялись ко лбу, а лицо приняло страдальчески-просящее и сильно жалостливое выражение, так что ему сразу захотелось согласиться на что угодно. – Придешь?

– Ну конечно! – он смотрел, как преображается, веселея, круглое в конопушках лицо, обрамлённое завитушками волос, и чувствовал, что его лицо также расцветает в ответной улыбке.

– Жду! – также шёпотом произнесла она и тут же отключилась.

«Ну вот! – подумал он. – Только захочешь сказать человеку что-нибудь ласковое и приятное – а он уже растворился в глубинах сети связи».

На самом деле, честно говоря, он даже обрадовался такому быстрому её исчезновению с экрана. Потому что неожиданно почувствовал, как впадает в ступор и совершенно не знает, что надо в настоящий момент говорить. Была у него такая особенность в разговоре с женщинами один на один.

Он подошёл к шкафу и долго рассматривал висящие рубашки. Остановился на рубашке с крупными алыми маками, подобрал к ней светло-коричневые брюки. Надел и посмотрелся в зеркало. Хорошо, что погода в их регионе в последние несколько дней держалась стабильно ровная, не жаркая и не холодная, и не приходилось напяливать на себя ничего лишнего.

В зеркале отражался весьма прилично одетый человек среднего возраста. Неопределённо среднего, поправил он себя. Но его эта поправка никаким образом не задела.

Он вызвал флаер и поднялся на крышу. Ожидать не пришлось, потому что флаер уже стоял в состоянии готовности. На крыше задувал неслабый ветерок. И пока он дошёл до флаера, кожа под рубашкой успела покрыться пупырышками.

– Дом культуры! – радостно произнёс он, плюхнувшись на переднее кресло.

«А чему, собственно, я так рад?» – подумал он.

С Анютой они постоянно сходились и расходились. Причём зачастую никакого повода для этого не было. Просто она вдруг пропадала, не давая о себе знать. И только много дней спустя, когда она снова появлялась с грустными глазами, глядящая на него, как побитая собака с картины Сергея Солнцева, выяснялось, что она встретила такого прекрасного человека, а он её пригласил в турпоездку на планету Розовый Флёр созвездия Ориона. И вначале ей там так понравилось, просто необычайно, хотя ничего такого особенного она не почувствовала, а потом – всё обрыдло, приелось и вообще не стоило тащиться в такую даль. Здесь рядышком есть места куда красивее. Она тыкалась носом ему в плечо и начинала сбивчиво рассказывать, какая она неудачница. И как у неё всё не складывается в жизни. А он начинал гладить её по головке и тихим голосом уговаривать, что она ещё совсем молодая, и будет ещё на её улице праздник, и она ещё встретит своего принца на белом коне с далёкой планеты Катманду, и будет она жить легко и счастливо.

И тогда он словно спотыкался и замолкал, задумываясь, откуда у него вдруг всплыло такое причудливое название, но ничего определённого на ум не приходило. А если она спросит, он не сможет ей ответить. Подумав некоторое время, он бросал это бесполезное занятие, потому что если уж он со своим опытом путешественника не мог вспомнить, где может быть такая планета, то она и подавно этого не знает и вряд ли задумается об этом.

Дом культуры был задуман архитектором как здание, наполненное неясными смыслами или замыслами, поэтому ровной крыши ему не полагалось. Отовсюду топорщились разнообразные объёмные фигуры начиная с простых параллелепипедов с по-разному скошенными основаниями и заканчивая последними сложнейшими многомерными изобретениями геометров.

Поэтому в силу необходимости флаер приземлился на площадку перед Домом культуры. Сергей вышел из флаера всё с той же необъяснимой улыбкой на лице, но пока он шёл тридцать метров по синтебетону до входа в Дом культуры, улыбка, до того висевшая как приклеенная, сползла и заменилась скучнейшей физиономией человека, который всё наперёд знает. Аннета опять страдает от неразделённой любви. А он, как всегда, будет её, несмотря ни на что, утешать. Она в конце концов успокоится, почувствует вкус к жизни, а потом в очередной раз исчезнет за пределами видимости. Всё повторится. Как всегда, скучно и слишком однообразно.

Настроив себя таким образом, он уже расхотел идти к Аннете, но вероятностные многомерные шашки такого наплевательского отношения явно не заслуживали. Это было выше его.

Пока он мысленно занимался самоедством, ноги, как заранее запрограммированный механизм, невозмутимо несли его по известному маршруту, и вот уже только автоматическая дверь отделяла его от ожидавших друзей. Но тут уже рассуждать стало некогда: датчик присутствия подал сигнал и дверь начала быстро раздвигаться в обе стороны. А через несколько секунд он уже стоял, распахнув объятия, ожидая, кто первый кинется навстречу.

Первой, конечно, была Аннета. Громко взвизгнув, она, как кошка, соскочила с кресла, на котором сидела, подперев щёку ладошкой и грустно уставившись на мерцающий искорками голографический макет вероятностной многомерной шашечной доски, и одним прыжком бросилась ему на шею. Сергей еле устоял на ногах от такого неудержимого порыва. Она забросила руки ему за шею и спрятала лицо где-то за ухом, так что у него не оставалось никаких шансов отвертеться. Да, честно говоря, уже и не хотелось.

– Ты представляешь, какой он гад! – шептала она на ухо. – Сам чего-то там мухлюет, а мне всё время говорит, что я не так сходила, что так нельзя. Какие-то новые правила придумывает. А я постоянно теряю фигуры из-за этого.

Сергей подмигнул Гоше, пока Аннета не видела, увлёкшись нашёптыванием компромата. Гоша, как бы извиняясь, пожал плечами. Дескать, сам понимаешь. Сергей в ответ показал глазами, что понимает.

Потом он запросил реальную трёхмерную картину текущего состояния игрового поля. Картина была малопривлекательная, если не сказать просто безрадостная. Особенность игры заключалась в том, что по ходу игры разрешалось вместо перемещения фигуры делать скрытые закладки в многомерных виртуальных карманах, и когда фигура противника проходила на недопустимом расстоянии от такой закладки, то фигура в закладке автоматически инициализировалась и фигура противника считалась убитой.

В зависимости от мерности пространства ход фигуры имел свою траекторию. Сергей понял, что, играя с Анютой, Гоша не очень заморачивался закладками, благодаря чему партию ещё можно сделать выигрышной. Сергей посадил Аннету в кресло, потёр руки и показал Гоше жестом: «Давай!»

Гоша сдвинул на глаза очки-экран, позволяющие видеть собственные многомерные закладки. Сергей тоже надел очки-экран и посмотрел на поле. Аннета почти не делала закладок, и перед ним открывалась картина, практически совпадающая с реальным трёхмерным изображением.

Посередине поля острым клином в позицию фигур Аннеты вонзилась атакующая масса шашек Гоши. Это была опасная тактика противника. Можно было окружить большое количество шашек Гоши и здорово пощипать их, если не уничтожить большую часть. Сергей сделал очередной ход.

Гоша и Сергей стояли напротив середины игрового поля и чуть ли не толкали друг друга локтями. Ходы сыпались один за другим. Гоша периодически вскрикивал: «Ух ты!» Сергей хладнокровно переносил временные победы и поражения. Аннета первое время пыталась участвовать в игре, навязывая свои советы Сергею, но потом, видя их безрезультатность, умолкла и, провалившись в кресло, грустно выглядывала оттуда, как потерявшийся галчонок.

Неожиданно партию всё-таки выиграл Гоша. Он стоял радостный, вытирая пот со лба тыльной стороной руки, зыркал по сторонам, всё порываясь кому-нибудь рассказать, как ему удалось победить. Но рассказывать Сергею ему было неудобно, всё-таки он с ним играл. Это было бы всё равно как хвастать в лицо, что он умнее.

Сергей стоял перед правым полем, перебирал в уме сделанные ходы и никак не мог понять, почему он проиграл эту партию.

– Реванш! – коротко бросил он, видимо, созрев для ответной игры.

– Ну уж нет! – вдруг встрепенулась Аннета, наверное, позабыв, как она обосновала его приглашение. – Ты что, сюда в шашки пришёл играть? Ты сюда ко мне пришёл. Ублажать меня!

Гоша, успевший сесть в ожидании, чем закончатся переговоры на высшем уровне, подскочил в нетерпении, но Сергей так же внезапно, как проиграл, перерешил всё в пользу Аннеты, подошёл к Гоше и протянул ему руку на прощание.

– Сегодня не мой день, да и поздно уже – сказал он Гоше и махнул рукой Аннете. – Пошли, чумичка!

Аннета с плохо скрываемой радостью на лице вцепилась в руку Сергею, и они так и вывалились на улицу. Аннета жила в доме, расположенном неподалёку от Дома культуры. И пока Сергей размышлял: вызывать или не вызывать флаер, Аннета успела его опередить.

– А пойдём в парк, погуляем?

– Пойдём, – безропотно согласился Сергей.

На самом деле он понимал, что дома он опять вперится в навязшую в зубах проблему и будет снова терзать себя по поводу, может ли гений быть злодеем? А так – хоть какое-то развлечение.

На улице как-то быстро стемнело, хотя света стало не меньше: включилось домашнее освещение, и окна жилых домов выплеснули на улицы избыток искусственного света, к нему добавилось декоративное освещение улиц, и только фон окружающего пространства сменился с голубого на тёмно-синий.

Особенно яркие огни полыхали в парке: вход в парк открывался большой аркой, встроенной в трёхметровый забор из металлических прутьев с прикреплёнными к ним выпрессованными металлическими рельефными картинами. Картины и основа забора были подкрашены светящимися красками. Над аркой периодически вспыхивали раскидистые фейерверки и бенгальские огни, взрывались разноцветные петарды.

Из-под арки выходили три пешеходные дорожки: центральная упиралась в сверкающую переливающимися огнями площадку аттракционов, откуда всплесками доносились рёв, визг и различные механические звуки. Влево уходила дорожка, ведущая к лесным тропинкам. Там тоже изредка вспыхивали огненные цепочки и отдельные блуждающие огоньки. Третья дорожка вела к реке, протекающей прямо посредине парка. Если в лесу ещё раздавались отдельные голоса, то у реки стояла полная тишина. По реке изредка проплывали вёсельные лодки, расцвеченные разноцветными красками, но на берегу этого света было абсолютно недостаточно и казалось очень темно.

– Я даже не ожидал, что здесь такое буйство огней, – восхитился Сергей. – Я здесь давно не был. И мне сейчас кажется, что я попал в фантастическую феерию.

– Я не люблю фейерверки и излишнюю освещённость, – уткнувшись носом ему в руку, приглушённо сказала она. – Пойдём к реке. Я знаю там такие укромные местечки, где нам никто не помешает.

«Мы с тобой знакомы уже несколько лет, и между нами уже много чего было, – подумал Сергей, – но ты меня туда никогда не приглашала. С кем же ты туда ходила?» Сергей хотел задать ей этот вопрос, но промолчал, ибо это нарушило бы негласное правило их общения: не говорить и не делать ничего такого, чтобы привело бы к разрушению их свободы.

Вообще-то это противоречило его взглядам на взаимоотношения между мужчиной и женщиной, но их отношения завязались уже давно. И причиной свободной манеры поведения послужило слишком быстрое сближение, так что, собственно, свои представления приходилось подстраивать по факту сложившегося.

Но вот что странно: несмотря на столь явные расхождения во взглядах, он всё-таки любил её и каждый раз в её длительное отсутствие сильно переживал, хотя и не высказывал претензий. Что при этом чувствовала она, да и чувствовала ли вообще что-нибудь, он не знал и не пытался узнать.

– Да, конечно, – бесстрастно пробормотал он, продолжая про себя рассуждать о ней и о себе.

На берегу реки было вовсе не так темно, как можно было подумать, глядя из-под арки. Русло реки было намертво зажато синтебетонной каналообразующей формой с парапетом вдоль бортика. Всё это сооружение было расцвечено разноцветными светящимися красками, хоть и дающими реально мало света, но всё же позволяющими ориентироваться в густой темноте и рассматривать в их свете предметы со стороны. Зато, повернувшись спиной к реке, Сергей перестал видеть вообще что-нибудь. Аннета подвела его за руку к беседке, обвитой не то плющом, не то виноградом, внутри вспыхнул слабо мерцающий огонь, и тогда он начал различать очертания предметов.

– Я не люблю со светом, – сказала Аннета, и свет, будто бы послушавшись её указания, пропал.

Сергей опять перестал различать предметы и с размаху сел туда, где, по его мнению, должна была быть скамейка.

– Ой! – раздалось откуда-то снизу, острые коленки впились ему в ноги, и он резво подскочил со скамейки. – Давай уж лучше я сверху. Садись.

Сергей почувствовал себя неловко, будто он специально так задумал, но Аннета быстро взобралась на него, как маленькая обезьянка на дерево, и впилась в губы.

Он как раз собирался рассказать ей о том, как он несколько лет назад побывал ночью на Арлеанских озёрах на планете Кросби в системе из трёх звёзд EN 202 198, где излучение всех трёх звёзд, складываясь в процессе интерференции, производило разложение белого света на составляющие разных цветов. На планете возникало буйство разных красок и их оттенков, и всё это вызывало необъяснимое воздействие на человека. В сознании происходил сексуальный взрыв, снимавший любые моральные ограничения.

Но сначала он остановил себя, потому что не мог понять, как это воспоминание связано с ночным парком, потом сообразил, что он был на озёрах с Валентиной и Аннета обязательно смогла бы об этом догадаться. Тогда случился бы грандиозный скандал, значит, говорить ей об этом было никак нельзя. А тут ещё коленки под рукой, постоянно напоминающие об её присутствии, и мозги у него совсем поплыли и перестали соображать. Чувства взяли верх над сознанием, и стоило им только оторваться друг от друга, чтобы передохнуть, как неодолимая внутренняя сила вновь бросала их в объятия друг друга и заставляла истязать губы до синяков и припухлостей.

И было странно при этом ощущать, что с течением времени сладость губ постепенно приобретала солёный привкус. Губы распухали и превращались в две огромные макаронины, застрявшие поперёк рта, и со временем возникало пресыщение, отодвигавшее их друг от друга. Наконец они оторвались и отодвинулись на невозвратное расстояние, и Сергей подумал, что он смолоду не целовался так исступлённо и самозабвенно.

– Всё! Спать хочу! – сказала она, соскочила с коленей и потянула его за руку.

Он как бы нехотя поднялся и, слегка отставая, как маленький мальчик, которого очень рано разбудили, потянулся за Аннетой.

В окружающем пространстве произошли резкие изменения: пропали огни на парапете, по реке уже не плавали тихоходные вёсельные лодочки, вода стала тихой и спокойной, но с поверхности реки тянуло холодком, и Сергей вдруг почувствовал, как тело под рубашкой покрылось крупной гусиной кожей. Смолк прорывавшийся раньше с площадки аттракционов задиристый шум и грохот.

И только цветочный аромат, росой выпавший по всей площади парка, а затем мгновенно испарившийся в воздушную прослойку, охватывающую парк, будоражил усталый, почти засыпающий, мозг. Это было неожиданное ощущение искусственности создания ароматического эффекта с необъяснимой целью.

– Мы так и пойдём пешком? – недовольно спросил Сергей. – Может быть, вызовем флаер?

– Надо выйти за арку. В парке они не садятся.

– Вот ещё проблема, – буркнул он.

Она не ответила. Холодок всё глубже пробирался под одежду, и они поневоле ускорили шаг. А вскоре показалась арка, откуда они вызвали флаер и без промедления оказались дома у Анюты.

Дома Анюта повела себя неадекватно: едва войдя в комнату, запросила кровать, которая тут же, как по щучьему велению, материализовалась из стены, быстро разделась, забралась под одеяло и практически сразу уснула, засопев ровно и спокойно.

Сергей удивлённо наблюдал за происходящими на его глазах метаморфозами и был крайне поражён происходящим. Здорово, подумал он. Но трудно объяснимо. Ему спать не хотелось совсем. То ли целовальный марафон привёл его к излишней возбудимости, то ли зябкий ветерок вкупе с росой напрочь прогнал возникающий сон, но никакого желания спать он не ощущал.

Он налил себе бокал красного, по цвету почти чёрного вина и сел за стол, стоящий посередине комнаты. Почти как в далёкие исторические времена, подумалось ему. Мужчина пришёл с работы, налил стакан вина и размышляет о тех, с кем он только что общался на работе, и совсем недавно расстался. Вспоминает о чертежах разрабатываемого прибора, об описании изобретения, которое он только что закончил и отдал патентоведу, чтобы тот отправил его в патентное ведомство для проверки патентной чистоты и новизны. А тот, дурак, взял да и переписал всё по-своему. И теперь это стало не описание, а какой-то бессодержательный текст, не имеющий никакого отношения к изобретению.

Сергей посмотрел на контуры головы Анюты, и его вдруг пронзил патологический суеверный страх. Ему вдруг представилась распятая Диана Елохова, которая вдруг раскрыла глаза, сплюнула накопившийся во рту сгусток крови и, упёршись взглядом в него, бросила зло и надменно:

– Ты будешь следующим!

Он вздрогнул и откинулся назад, будто увернулся от плевка.

– А я-то за что?

– А я? За что? – по её лицу пробежала брезгливая гримаса, и она снова закрыла глаза.

Потом лицо Дианы стало подёргиваться, искривляться, трансформироваться, и вот уже со стены на Сергея смотрела Анюта.

– Серёжа! Спаси меня!

Это невозможно! Распятого человека невозможно вернуть к жизни, вспомнил он эпизод некогда прочитанного исторического романа.

– Но я же живая! Меня не надо возвращать к жизни! – крупные слёзы градом катились из её глаз. – Сними меня отсюда!

Сергей вздрогнул и вскочил, отбросив кресло в сторону, будто и вправду собирался бежать и спасать Анюту. Бокал со звоном упал на стол, и остатки вина расплескались по столу, впитываясь в скатерть. Он посмотрел в сторону Анюты: она спала или притворялась спящей. Нет, всё-таки спала. Он разделся и лёг рядом. Потом потихонечку, потихонечку подобрался под бочок. Анюта стала переворачиваться, но не сразу, а в три приёма, будто раздумывая, стоит ли это делать. Сергей неожиданно для себя заснул. Сразу и беспробудно.

Проснувшись, он долго соображал, где находится и почему. А как только сообразил – тут же посмотрел на соседнюю подушку. Подушка была пустынна, как утёс на краю моря. Очень поэтичный образ. Сергей незамедлительно почувствовал, как защемило где-то в области сердце. Она на что-то обиделась и усвистела. И может быть, очень далеко. Взяла билет на любой рейс, по принципу – лишь бы подальше отсюда.

Но на что она могла обидеться? Он же ничего против её желания не сделал? А может быть, надо было? Да нет! Впрочем, сейчас это не важно. Надо думать о другом. Куда же она могла дёрнуть? Вот в чём вопрос!

Совершенно не к месту он вспомнил лицо Дианы, приколоченной к кресту. Что-то в нём было такое, что заставляло переживать, сочувствовать ей, не раздумывая о возможно допущенных ею самой ошибках, приведших её в итоге к этой страшной казни. Не боль за прерванную на самом взлёте непрожитую жизнь. Действительно, сколько ей лет-то было? И не злость на невозможность наказать преступников. Обида! Пожалуй, именно это чувство он сумел прочитать в посмертной маске на лице Дианы.

Действительно, никто ведь не знает, почему она без всякой причины вдруг взяла, да и сорвалась в эту поездку. Отпросилась, взяла отпуск и полетела в эту тьму-таракань умирать. Нас обманывают подло и бесчеловечно. Это ведь не дуэль на шпагах или пистолетах, когда один на один выясняют, кто более сильный или более вёрткий, более точный или более хладнокровный.

Любого, кто так или иначе причастен к этому делу, будут изощрённо обманывать или убивать. Здесь не будет никакого выбора: или – или. Существование этих нелюдей может быть обеспечено только смертью ни в чём не повинных людей. Они живы, пока мы умираем. И чем дальше во времени, тем больше и быстрее мы должны умирать. А это значит, что в первую очередь они будут убивать не нас, способных противостоять их злобным выходкам, а наших близких, которые вообще ни при чём. Анюта, дурочка! Куда тебя понесло именно сейчас, именно в этот момент, когда все причастные к делу злокозненных гениев так или иначе должны находиться на виду друг у друга, чтобы можно было попытаться успеть предупредить или помочь.

Ему вспомнилось ночное видение: он видел её распятой и ничего не смог сделать для её спасения. Он мог бы поклясться в правдоподобии видения кому угодно, если бы этот кто-то мог поверить в то, что, может быть, её ожидает в ближайшем будущем, и был способен спасти её от подобного ужаса. Он видел распятой Анюту. Но он не представлял, кому бы он мог об этом рассказать.

«Странные мы существа, человеки. Нас больно ранят только те происшествия, которые случаются с очень близкими нам людьми. А степень близости выражается для нас экспоненциальным законом. Чуть подальше – и боль ощущения падает до полного безразличия. Был бы я математиком, я бы, наверное, легко вывел эту закономерность», – подумал он.

Неожиданно ему показалось, что опять вернулся тот, другой, который некогда сидел в нём и безапелляционно командовал им. Он явно услышал его голос: не надо ничего вычислять! Никакие формулы не дают решения, если ты хочешь определить местоположение одного-единственного человека. Для этого есть другие, более простые способы. И ты, специалист службы этического контроля, их хорошо знаешь. Садись за видеосвязь и методично обзванивай каждый пункт один за другим: кассы выдачи билетов, контрольно-пропускные пункты, отслеживающие посадку пассажиров, диспетчерские организации, контролирующие полёт звездолётов и других видов транспорта.

После такой внутренней самоатаки Сергей немного очумел. Как это он сразу не додумался? Наверное, правда, что люди делятся на две количественные категории: одну большую и одну маленькую. Те, которые относятся к большой категории, в критической ситуации теряются, опускают руки и ждут помощи откуда-нибудь, а сами за всё это время не пошевелят мизинцем, чтобы сделать хоть какое-то движение. А другие, из меньшей категории, сразу же собираются, как только сгущаются тучи и гремит гром; они готовы к действию, знают, куда нужно бежать, звонить, обращаться.

Сергей всегда относил себя к первой категории. Несмотря на отменную реакцию в спорте, в жизни в нестандартных случаях его будто обухом по голове били, и он моментально терял способность действовать. Поэтому подобная рассудительность, хоть и наступившая с некоторым запозданием, заставила его призадуматься. Подобного с ним не случалось со времён общения с БУИ. А точнее – со времени установления дубль-ве-импульса на энцефалограмме.

Предположив, что Анюта решила улететь куда-нибудь подальше, потому что ранее, когда она бывала обижена, она всегда делала именно так, Сергей принялся обзванивать кассы предоставления билетов на дальние рейсы и, соответственно, до Луны, потому что все дальние рейсы отправлялись от Луны. Было, правда, несколько рейсов, отправлявшихся с Фобоса. Но Сергей их отклонил, потому что до самого Фобоса было достаточно трудно добираться, а когда Анюта в сердцах, то она принимает только исключительно быстро реализуемые решения. Было обнаружено пятьдесят семь Анют похожего возраста. К своему стыду, Сергей вдруг осознал, что он не знает фамилии и истинного возраста своей подруги.

Всякими ухищрениями он сократил это число до двенадцати. Но это всё равно было очень много. Он поломал голову ещё некоторое время, и к нему пришла по его представлению гениальная мысль. Он отправил фотографию Анюты во все кассы, от которых он получил ответ о выдаче билетов одной из двенадцати Анют. И вскоре уже имел маршрут пассажирского звездолёта БД 2781, держащий курс на звезду EN 825 997 с тремя промежуточными остановками.

Он не стал интересоваться промежуточными перемещениями, а позвонил сразу в службу посадки пассажиров на космодроме Алатау на Луне. И получил ответ, что пассажирка Аннета Стизельбаум, как это следовало из сравнения фотографий, благополучно прошла на корабль БД 2781. Звездолёт БД 2781 стартовал с космодрома Алатау без происшествий. Первая остановка должна быть на межпланетной станции Томпак-1 в системе звезды EN 305 101. Сергей спокойно вздохнул и стал собираться домой.

Прошло ещё несколько дней. Брадобрей не звонил. Сергей попытался использовать случайно возникшее свободное время в собственных интересах, пытаясь решать свои личные задачи. Его сильно удивило, что у него ничего не получалось: он не мог сосредоточиться, идеи были странно примитивными и не соответствовали постановке задачи, и вообще он будто бы разучился работать. Состояние неопределённости, в котором он находился из-за неожиданного побега Анюты с её взбалмошным характером и непрогнозируемыми поступками, с одной стороны, и молчанием Брадобрея – с другой, создавали психически неопределённую ситуацию, которая напрягала его сильней любой задачи, и на решение собственно задач внутренних усилий уже не хватало.

Наконец пришло время прилёта звездолёта, на котором летела Анюта, на межпланетную станцию Томпак-1. Сергей позвонил в службу приёма-отправки пассажирских звездолётов, и вдруг, как гром среди ясного неба, ему сообщили, что пассажирка Аннет Стизельбаум на станцию Томпак-1 не прилетала и, соответственно, со станции и не вылетала. Другими словами, на звездолёте БД 2781, пристыковавшемся к станции Томпак-1, пассажирки Аннет Стизельбаум попросту не было.

Сергей весь покрылся испариной: с космодрома на Луне Анюта вылетела, а уже на первой межпланетной станции, где предполагалась первая остановка, она не появилась. В голове застучало, как на концерте барабанщиков, будто бы чёрные мысли стали рваться наружу прямо через черепную коробку. Ему вспомнилась придуманная композиция: Анютина головка, лежащая щекой на подушке, губки, собранные в кучку, и завитки волос, обрамляющие лицо спящей Анюты. И сразу же вспомнилась вторая картина из полусна-полуяви, когда Анюта умоляла спасти её, а он смотрел на неё, прибитую к кресту по рукам и ногам, из которых торчали шляпки гвоздей с потоками крови из-под них. И снова его пронзил душераздирающий крик: «Сними меня отсюда!»

Он почувствовал, что во рту у него стало невообразимо жарко и сухо, как будто он который день полз по пустыне в изнуряющий зной и за барханами песка не видел ничего, кроме барханов.

Дурочка! Куда тебя понесло? Именно сейчас, когда жизнь сделала такой крутой поворот. Ты же ничего не знаешь, тебя так легко обмануть и заманить, а потом подвергнуть изуверским пыткам. Это будет больно, очень больно, невообразимо больно! Ты будешь кричать, просить помощи, просить не делать этого, пожалеть. А вокруг будут только улыбающиеся рожи этих нелюдей. У которых нет ни грамма жалости и сожаления. Для которых пытки и издевательства над беззащитными людьми – это форма существования, единственный смысл жизни, иного они не имеют.

А если с ней что-то случится, как же потом жить ему? Ведь он хорошо знает, что издевательства над ней будут иметь всего лишь одну цель. Они направлены лично на него. Чтобы сделать больно лично ему. За то, что он работает в службе контроля этического потенциала, которая заключила в Клетку этих недоношенных гениев. За что эти гении ненавидят весь окружающий мир, всех людей Человечества, живших ранее, живущих сейчас и ещё не родившихся, а только собирающихся родиться?

– Надо что-то делать! Надо что-то делать! – причитая так, Сергей заметался по комнате, спотыкаясь на ровном месте и ударяясь о несуществующие углы.

Наконец он уселся за компьютер и послал вызов на телефон Брадобрея.

Брадобрей выглядел на экране унылым и неприглядным, как старый пиджак. Кожа на лицевых костях натянулась, а кости выпирали, как у человека, сидящего на длительной диете или болеющего неизвестной болезнью. Хотя, засомневался Сергей, сейчас, наверное, и не бывает таких больных. Образ получился какой-то ветхозаветный. Глаза тёмные, усталые и невыразительные. «Правда, – опять сделал отступление Сергей, – я ему в глаза никогда и не заглядывал. Всё-таки не девушка».

– Чего звонил, если говорить не о чем? – начал первым Брадобрей, а Сергей, спохватившись, вдруг понял, что он вызов сделал, а сам молчит.

– У меня беда случилась! – вдруг зачастил Сергей, будто желая нагнать упущенное время.

– Так уж и беда? – попытался урезонить его Брадобрей, но, почувствовав серьёзность ситуации, быстро перестроился. – Рассказывай.

– У меня пропала любимая! Наверное, её захватили эти гении, – Сергей вдруг почувствовал, что он внутренне уже ожидает – Анюту распяли, как Диану Елохову.

– А какие основания так думать?

– Мы поругались. Она ещё ночью соскочила с постели, заказала билет на звездолёт и улетела.

– А куда? Она там раньше когда-то бывала?

– В том-то и дело, что нет.

– Но, может быть, пока ничего плохого не случилось? Ты проследил по реперным точкам?

– С Луны она вылетела на звездолёте БД 2781. Первая остановка на межзвёздной станции Томпак-1 звезда EN 305 101. Она со звездолёта не вышла. Дальше звездолёт полетел без неё. Билет у неё до конечной станции.

– Странно. Случай, похоже, наш. Но не вписывается в структуру событий. А из-за чего поругались?

– Не знаю. Я вообще не давал повода. Она сама. Что-то надумала. А вообще – не знаю.

– Ну что ж. Прилетай. Попробую помочь.

– Хорошо! – Сергей засуетился, словно собираться ему надо было, чтобы лететь за тридевять земель.

– Кстати! Удалось подлечить наперсницу. Я, правда, её уже прослушал, но готов послушать ещё раз вместе с тобой.

Сергей вызвал флаер и поднялся на крышу. Флаер ожидал его, будто стоял там по меньшей мере неделю. Через полчаса Сергей уже был в офисе под дверью кабинета Брадобрея.

Брадобрей показался на экране монитора над дверью тотчас же после появления Сергея. У Сергея даже создалось впечатление, что он всё время после разговора сидел и ждал его появления. В этом кабинете Сергею уже доводилось бывать, поэтому он сразу направился к столу, но Брадобрей встал и вышел ему навстречу.

– А Анюта… – начал было Сергей, но Брадобрей его остановил движением руки.

– Всё нормально. Нашлась твоя Анюта, – сказал он. – Но разговаривать будем в другом месте.

Они спустились на минус пятидесятый этаж. Здесь Сергей никогда не был. Они ещё долго плутали по закоулкам, пока не вошли в небольшую комнату, дверь в которую состояла из двух массивных частей, наезжавших одна на другую. Сергею не терпелось спросить про Анюту, но коли Брадобрей предупредил, что разговаривать будут в другом месте, то Сергей не осмелился переспрашивать, соблюдая достигнутую договорённость.

В комнате незнакомый человек настраивал какую-то аппаратуру. Наконец он удовлетворился достигнутым результатом, кивнул Брадобрею головой и молча вышел.

– Раз уж мы заподозрили возможность участия наших контрагентов и в твоём деле, то я решил все разговоры вести в этой комнате. Здесь полностью исключено прослушивание посторонними лицами ведущихся разговоров, – Брадобрей в заключение свое речи посмотрел на Сергея. – Начнём, конечно, с Анюты. Но прежде всего я хотел бы прояснить для себя один вопрос, чтобы не оказаться некорректным. Насколько прочны у тебя отношения с Анютой?

– А-а! – зарделся Сергей и махнул рукой. – Она уже не первый раз срывается таким образом. У нас с ней негласная договорённость: я никогда не спрашиваю, с кем она была, а она никогда мне об этом не рассказывает. Хотя последнее очень часто нарушается. Просто сейчас я испугался, что её захватили наши террористы и, главное, что причиной захвата являюсь я.

– Тогда успокойся. По предварительной договорённости за ними прилетел межпланетник и снял их с борта звездолёта до состыковки его с межпланетной станцией Томпак-1. Видимо, молодой человек уговорил её изменить маршрут в полёте. Поэтому она не появилась на межпланетной станции и, соответственно, не полетела дальше. Её знакомый работает главным инженером климатической системы планеты Киоратао, на которую они и прилетели. Если хочешь, могу дать его координаты.

– Нет уж, уволь.

– А зря! Планета очень привлекательная. 97 процентов водной поверхности, мягкий климат. Идеальное курортное место.

– Спасибо! Давай лучше займёмся делом. Этот доисторический механизм служит специально для прослушивания наперсницы?

– Да! Кстати, шутки в сторону. По СКЭП объявлен режим чрезвычайной опасности нулевой степени.

– Максимальный? – едва не охнул Сергей.

– Да! Похищение сотрудников СКЭП и издевательство над ними. Это осознанная акция. Видимо, возможности у этих типов действительно огромны. Мы почти ничего не знаем о них, а они, как видишь, спокойно ориентируются в структуре СКЭП. А теперь, после ментоскопирования Дианы Елоховой, они получили дополнительную информацию в большом объёме.

– Поэтому мы здесь?

– Поэтому. А также поэтому аппарат портативный с собственным питанием. А стены здесь полностью экранированы от передачи как звуковых, так и электромагнитных колебаний. Только вот насчёт пси-поля не уверен. Но знания в этой области физики до сих пор находятся на минимуме.

– Что, неужели нашей науке не по зубам?

– Конкретная наука здесь ни при чём. Ты слышал о гипотезе ограниченности горизонта знаний?

– Так, весьма поверхностно.

– Тогда я сформулирую. Существует многомерная сфера векторов познания, если под каждым вектором понимать изображаемую отрезком прямой математическую величину, характеризующуюся численным значением и направлением. В нашем случае направление вектора характеризует направление развития конкретной области знаний. Начала векторов собраны в одном центре, а концы лежат на поверхности этой сферы. Переход от сформировавшейся поверхности к следующей происходит для одного или нескольких векторов. Это называется прорыв, а остальные достигают следующей поверхности в течение некоторого времени. Так вот: заглянуть за горизонт означает увидеть что-либо за пределами этой поверхности, а этого не дано никому. Даже самым гениальным людям. Гении могут увидеть растущие вектора, которые на настоящий момент ещё не достигли поверхности сферы. В силу случайности процесса роста концы векторов могут выйти за пределы поверхности существующей сферы, но это не означает, что они лягут на поверхность следующей сферы. Гении могут выдвинуть теорию, которая позволит описать предположительное состояние вектора на границе поверхности сферы и даже немного дальше, но подтверждение этой теории возможно лишь по достижении поверхности сферы многими векторами. Можно только уповать на то, что конец вектора развития знаний в области физики пси-поля теоретически превзошёл поверхность сегодняшней сферы и никакой гений, а значит, и никакой гад не сможет заглянуть за горизонт событий и приобрести знания из этой области. В противном случае – нам конец. Но, к счастью, развитие познания происходит – по крайней мере, происходило до настоящего времени – так, что события не загоняют Человечество в безысходность. И оно умудрялось выходить победителем из любой негативной ситуации, какой бы страшной она ни казалась на первый взгляд.

– У нас есть надежда?

– Да! Я бы сказал, надежда есть всегда. Будем надеяться на то, что модель, которую я тебе изложил, является законом развития общества. Но я сделал это не в качестве ликбеза, а для пояснения других событий. Дело в том, что хозяин наперсницы общается с ней ментально, и если эти гении не захватили наперсницу, то мы становимся обладателями независимых знаний.

– А если они захватили наперсницу, нанесли на её структуру памяти необходимую дезинформацию и подкинули нам?

– Для этого я тебе и рассказал о модели поверхности сферы знаний. На сегодня технология нанесения ментальной записи на неживую материю пока невозможна. Технология нанесения ментальной записи на человеческий мозг возможна. И то ограниченно. Дело в том, что наперсница оживает только при взаимодействии с живым мозгом человека, для которого она предназначена. Если такого мозга нет, то она умирает. Оживить её, для того чтобы списать имеющуюся информацию, можно. Но записать новую нельзя. Для этого она мертва. Есть в этом что-то от БУИ. Так вот, наша наука до сих пор не способна разобраться в физических основах существования БУИ и взаимодействия их с людьми. Ну об этом ты знаешь лучше меня.

– А если эти гении всё-таки смогут её оживить?

– Нет. Ограниченность горизонта знаний не позволяет этого сделать. Но мы с тобой сильно отвлеклись. Главная задача на сегодня – прослушать наперсницу и постараться уловить максимум полезной информации. Я немного облагородил запись. Убрал всё, что не относится к анализируемому периоду. Так что не удивляйся, что в записи сконцентрировано только то, что надо. Приступим. Садись в кресло.

Брадобрей нажал кнопку на аппарате и сел в соседнее кресло рядом с Сергеем.