ГЛАВА ПЕРВАЯ

СЕЛЕНА

Впервые, я по-настоящему разочаровала мать в семь лет, когда не смогла призвать ветер, чтобы запустить воздушного змея. Во второй раз — в тринадцать, когда предпочла волейбольный лагерь семейному сбору в полнолуние. К тому моменту, как мне стукнуло двадцать восемь, я накопила столько магических провалов, что мы обе сбились со счета. В городе, где половина жителей могла менять форму, а другая — искажать реальность кончиками пальцев, я была ближе к приезжающим на лето туристам, чем к ведьмам.

Но всё нормально. То, чем богиня обделила меня в магии, она с лихвой компенсировала задницей. Наденьте на меня эти «уставные» волейбольные шорты, и, поверьте, я мигом заставлю каждого мужчину и большинство женщин поверить в магию.

Но в 5:43 утра на мою задницу никто не смотрел. В 5:43 утра вообще никто ни на что не смотрел, потому что нормальные люди в бухте Полумесяц всё еще спали, видя во сне то, что там обычно снится ведьмам, оборотням и совершенно обычным людям в нашем неизменном магическом городке на Восточном побережье.

А я? Я стояла на коленях на мокром песке, осторожно подталкивая выброшенную на берег морскую звезду обратно к воде в приливной луже.

— Давай, дружище, — пробормотала я, накрывая ее ладонями. — Лужа прямо тут. Дюймах в десяти слева. Что ты вообще здесь забыл?

Морская звезда не ответила, потому что это морская звезда. Но я чувствовала это — слабое, теплое гудение в кончиках пальцев, которое было самым близким к настоящей магии из всего, что у меня было. Никакой ослепительной мощи, которой владела моя мать, никакого легкого исцеления, которое моя кузина Лупе вплетала в каждое свое блюдо. Лишь шепот. Способность чувствовать, когда маленькое морское существо испытывает стресс и нуждается в том, чтобы кто-то вернул его на место.

Прямо история моей жизни, честное слово.

Морская звезда двигалась мучительно медленно, ее крошечные трубчатые ножки цеплялись за камень. Но она двигалась в правильном направлении — то ли направляемая мной, то ли по чистой случайности, я не была уверена. Я могла бы просто поднять ее, но эго не позволяло. Я могла использовать магию для этого. Могла! В конце концов, ее лучи опустились в приливную лужу, и она оказалась в безопасности. Гудение в моих пальцах сошло на нет. Заклинание завершено. Оповестите круг старейшин.

Моя бабушка славилась тем, что во время своих рассветных ритуалов озаряла всю бухту биолюминесцентным свечением. Моя мать при желании могла призвать волну, которая была бы выше любого здания в городе. Я же подвинула морскую звезду на шесть дюймов.

Я встала и вытерла руки о джинсовые шорты, поворачиваясь лицом к пляжу — моему пляжу.

Бухта Полумесяц раскинулась передо мной в серо-голубом свете надвигающегося рассвета, выглядя так же, как и всегда, словно открытка, которую оставили на солнце ровно на столько, чтобы она стала казаться настоящей, а не просто красивой. Дощатый настил изгибался вдоль берега, его сваи обросли ракушками и случайными обрывками водорослей. Моя закусочная — «Укус акулы» (название, которое я выбрала в двадцать два года, и с тех пор жалела денег на ребрендинг) — располагалась в дальнем конце, ее бирюзовая краска облупилась, но очаровательно, а не в стиле «список дел оказался слишком длинным». За ней город взбирался на пологий холм россыпью пастельных зданий и просоленных ветром крыш, всё еще спящий, всё тот же. Всегда один и тот же.

Петух-фамильяр миссис Уокер должен был прокукарекать ровно в 5:47 утра. Он кукарекал в 5:47 утра уже десять лет. По нему можно было сверять часы, если бы я их носила, но я этого не делала, потому что забила на время где-то в районе своего двадцать второго дня рождения, когда осознала, что каждый день в бухте Полумесяц в точности повторяет предыдущий.

Даже моя волейбольная сетка была всё той же — та самая, на которой я тренировалась с тех пор, как мне впервые дали в руки мяч в шесть лет.

Она стояла в двадцати ярдах от моего киоска, ее столбы были вкопаны в мягкий белый песок. За ней простирался океан, бескрайний, дикий и полный того, на истинное познание чего мне никогда не хватит сил. Но на этой площадке я научилась летать без крыльев, бить с такой силой, которую моя магия никогда не смогла бы призвать.

Я огляделась — пустой пляж, пустая набережная, даже бегуны еще не проснулись. Было бы так легко достать мяч, который я прятала за стойкой, и позволить времени ускользнуть, погрузившись в единственную вещь в моей жизни, которая казалась правильной.

Но мне нужно было открыть закусочную, подготовить станцию для смузи, проверить места гнездования черепах до того, как на пляже наберется народ. У меня были обязанности, и абсолютно ни одна из них не предполагала одинокого стояния на волейбольной площадке на рассвете, словно какой-то вышедший в тираж спортсмен из киношной нарезки.

Потому что именно такой я и была.

Я вытащила ключи из кармана и отперла рулонную штору, закрывавшую фасад закусочной, игнорируя боль, которая всегда за этим следовала. Не в теле — с моим телом всё было в порядке, даже более чем: оно было выковано годами спортивных тренировок и ежедневных пробежек; спортсменка во мне так и не ушла на покой. Боль была между ребрами, в том месте, где когда-то жили три предложения о спортивной стипендии, пока я не позволила им умереть.

Калифорнийский университет в Санта-Барбаре, Гавайский университет и Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе — все они находились в целой вселенной от бухты Полумесяц.

Полная оплата обучения по каждому, с тренерами, которые звонили каждую неделю на протяжении всего лета. Того лета, когда заболела моя абуэла. Семья сплотилась, твердя, что «Торресы сильны вместе». Особенно моя мать. Не знаю, что моя слабая магия вносила в этот великий котел Торресов, но каждый раз, когда я заводила разговор о колледже, она одаривала меня тем самым взглядом. Полным терпения. А затем напоминала: «Твоя абуэла удерживала эту семью вместе полвека, миха, а теперь мы нужны ей. Ты правда уедешь? Ради какой-то игры?»

Она ни разу не сказала мне «нет». Она просто сделала так, что остаться — было единственным, что могла сделать хорошая внучка, а уехать — поступком, доказывающим, что я никогда на самом деле не была одной из них, никогда не была частью магического наследия Торресов. Поэтому тем летом я трижды снимала трубку и говорила трем тренерам, что не приеду. Калифорнийский университет в Санта-Барбаре был последним. Тренер замолчала, а затем сказала: «Если передумаешь, позвони мне».

Я так и не позвонила.

Я убрала предложения в кухонный ящик к меню на вынос и севшим батарейкам, и осталась. Я просидела со своей абуэлой всё самое худшее время, и не жалею об этом. Она поправилась после шести месяцев борьбы и всё еще устраивала свои знаменитые на весь город вечеринки как минимум раз в месяц.

Я жалею лишь о том, что никто даже не спросил, хочу ли этого я. Они просто решили, что младшая из Торресов должна быть той, кто уступит.

Так и вышло.

И я уступила.

Я стала третьим поколением женщин Торрес, оставшихся в городе, построенном на древних лей-линиях — идеальном доме для ведьм, брух, оборотней… где оставалось не так уж много места для тех, кто таковыми не являлся.

Но это было десять лет назад. Другая Селена — более молодая, более глупая Селена, которая думала, что остаться означает нечто благородное, а не трусливое. Но двери в иное будущее уже захлопнулись, независимо от моих оправданий.

Я отмахнулась от этих мыслей, как делала всегда — быстро, пока они не успели осесть в голове — и направилась к закусочной, отпирая боковую дверь, которая едва сдерживала ветер, не говоря уже о целеустремленном злоумышленнике. Но единственное, куда в бухте Полумесяц кто-то «взламывался», — это личные драмы, а никак не заброшенные с виду пляжные ларьки.

Чайки, устроившиеся на поросшей травой крыше, даже не подняли голов. Типично.

Я включила свет, и блендер с жужжанием ожил сам по себе. Это была не магия — просто неисправный тумблер. Внести в список.

На доске меню всё еще красовалось спецпредложение прошлой недели: смузи «Черепашья сила». Он состоял из манго, спирулины и отчаянной надежды на то, что его покупка заставит вас почувствовать себя хорошим человеком, ведь выручка шла нашей местной службе спасения морских животных. Наверное, мне стоило бы его поменять. Но я не стану. Туристам нравилось, когда я была с ними груба. Стокгольмский синдром через чашу с асаи.

Я была на полпути к подготовке стойки с протеиновым порошком, когда Эль Сольдадо приземлился на прилавок с наглостью, уровень которой становился пугающим.

Он был одной из старых чаек — без глаза, со слегка искривленным крылом из-за инцидента с рыболовной леской, которую я помогала перевязывать два лета назад, и с таким гонором, который явно намекал, что за свои тридцать лет он повидал больше, чем большинство людей. Он прилетал к закусочной каждое утро с момента того случая с леской, что, поначалу, казалось мне трогательным, а теперь стало финансово невыгодным. Птица сжирала больше картошки фри, чем любой турист на набережной.

— Могу я тебе помочь? — спросила я.

Он дернул головой, глядя на меня всё тем же немигающим взглядом. Черный глаз, никакого моргания и пугающая наблюдательность.

— Ты не такой милый, как тебе кажется.

Он выпятил грудь и издал тихое воркование — совершенно отличное от его обычных оглушительных криков. Этот звук он берег только для меня. Звук из серии «Я знаю, что из тебя можно вить веревки, а у меня впереди весь день». Его здоровое крыло чуть-чуть вытянулось, напоминая мне о его шрамах, как бы говоря: Я именно такой милый, как мне кажется, и мы оба это знаем.

Я снова это почувствовала — слабое теплое гудение в кончиках пальцев. Эль Сольдадо не испытывал стресса и не был ранен. Лупе говорила, что он мой фамильяр. Думаю, это слишком сильно переоценивало наши отношения. Он просто выбирал быть здесь, на этом прилавке, со мной, когда в его распоряжении было всё атлантическое побережье.

Возможно, я проецировала. Также возможно, что чайка с кривым крылом была моими самыми надежными отношениями с мужским полом в жизни. Я старалась не задумываться об этом слишком сильно.

— Ладно. — Я бросила ему остатки вчерашней картошки фри. Халявщик.

Он ловил их в воздухе с ловкостью, которой позавидовали бы профессиональные спортсмены, что ощущалось как личное оскорбление, учитывая, что я была профессиональной спортсменкой, или почти стала ею, или могла бы стать, или — да неважно.

Суть в том, что у птицы были отличные рефлексы.

Удовлетворенный, Эль Сольдадо улетел с самодовольной миной птицы, которая знала, что завтра вернется.

— Мне кажется, наличие этих крылатых крыс на твоих прилавках — это какое-то нарушение санитарных норм, — сказал Эллиот, подходя к закусочной. С него всё еще капала вода после утреннего заплыва, и он опустился на свой обычный барный стул с грацией человека, чье тело еще не до конца свыклось с пребыванием на суше.

— Эль Сольдадо — ценный клиент и оставляет самые щедрые чаевые.

— Справедливо. — Он усмехнулся и склонил голову, что было жутко похоже на ту самую чайку, и я хихикнула.

— Как обычно? — спросила я, уже потянувшись за протеиновым порошком, который он предпочитал.

— Давай двойную. — Он оперся на прилавок, и дерево моего барного стула застонало под его весом. В человеческом обличии Эллиот выглядел как типичный накачанный и загорелый серфер. В своей звериной форме морского льва он был размером с небольшую лодку. Я никогда не спрашивала, сколько он весит — это грубо, — но за стулья свои переживала.

— Тяжелая ночь? — Я зачерпнула дополнительную порцию порошка в блендер.

Эллиот провел рукой по своим каштановым волосам.

— Не мог уснуть. Всё равно нужно было проверить места гнездования черепах до рассвета — у нас на северном берегу три активных гнезда. И хорошо, что проверил: какой-то турист чуть не раздавил одно из них, пытаясь запилить контент для Инстаграма или типа того. Флажки там стоят не просто так, народ. — Он опустил лоб на прилавок, совершенно измотанный. Реабилитационный центр был делом всей его жизни — Эллиот помогал всему сломанному и растерянному, что выплевывал океан. Готова поспорить, однажды, это доведет его до беды.

— Ну, у тебя будет на один повод для беспокойства меньше. Подготовка к волейбольному турниру идет полным ходом, — заверила я его, переливая смузи в высокий стакан. — Чувствую, этот год будет отличным. Мы соберем кучу денег, я прям нутром чую!

— Да, я как раз хотел поговорить с тобой об этом… — начал было он, когда мой телефон зажужжал.

Мадре

Пропущенный вызов (1)

Уведомление о голосовой почте зловеще пульсировало.

— Прости, дай мне секунду, — сказала я Эллиоту. Он кивнул, переводя взгляд с меня на телефон. Мою мать не заставляли ждать.

Я вспомнила последнее голосовое сообщение, которое она мне оставила:

«Миха, я на фермерском рынке, и тут какая-то девушка продает самые уродливые ожерелья из ракушек. Это так напомнило мне о тебе и твоей пляжной закусочной — я чуть было не купила одно».

В конце она тепло рассмеялась, словно сделала мне комплимент. Я переслушивала это четыре раза, пытаясь отыскать ту версию, в которой это звучало бы именно так.

Я сделала глубокий вдох. Я взрослая женщина. Я в состоянии прослушать голосовое от матери.

Всё будет просто отлично… так ведь?