ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ЧЕЙЗ

Она убежала и не оглянулась, а я не стал ее останавливать, потому что единственное, что я еще мог для нее сделать — это не усложнять. Потому что я не был тем мужчиной, которым она меня считала. Я был Эль Тибуроном, спонсируемый «плохим парнем», которого от катастрофы отделяли лишь одна ухмылка и одно рискованное движение. Потому что я был не таким, как она.

Я ничего не создавал.

Я разрушал.

Эль Тибуроном быть было легко, и он не задавал вопросов. Ему за это платили.

Я не хочу, чтобы ты продавался.

Мне еще никто такого не говорил. Люди хотели Эль Тибурона. Им нужны были ухмылка и зубы. Им нужна была та версия, которая во всех смыслах продавалась. Товар, которым можно торговать для продвижения продукта и называть это жизнью. А ведьма в закусочной маленького городка посмотрела на этот товар и попросила то, чего не было в меню.

Я хочу снова увидеть твою настоящую улыбку.

Я зачерпнул горсть песка у себя под ногами и почувствовал в нем статику. Вся моя карьера умещалась в этой статике — каждый доллар, каждая волна; всё, что я построил, чтобы исправить свою ошибку, на самом деле, лишь усугубило всё в разы.

Разве это не вся история моей жизни?

Я держал бутылку и улыбался, потому что мне никогда не платили за то, чтобы я смотрел глубже.

Я хочу, чтобы мы возвращались домой.

Домой.

То, от чего я уплывал последние три года, ни разу не задавшись вопросом: а к чему я плыву? Потому что ответ был — ни к чему. Я решил, что у меня нет дома. У меня был долг и логотип на груди, чтобы его выплачивать. А потом Селена просто вернула его мне, словно он всегда был рядом; и хуже всего было то, что в ту же секунду, как она это произнесла, я понял, где именно он находился.

Это не было местом.

Это был звук ее дыхания, когда она засыпала в моих объятиях.

Это был смех моей сестры, который становился всё звонче с каждым звонком.

Это был старый друг, который просто сказал «привет».

Я хотел быть тем Чейзом Пересом, в которого верила Селена.

Я хотел быть мужчиной, который заслуживает этого слова.

Дом.

Но если тебе нужен дом, ты должен перестать уплывать. Должен перестать бежать и наконец-то починить то, что сломал.

Я достал телефон.

Пролистал до имени, на которое не позволял себе нажимать уже слишком давно, и позвонил Маркусу.

Прошло два гудка.

Затем экран загорелся, и вот он — Маркус: постаревший, бледнее, чем я его помнил, с очками для чтения, сдвинутыми на волосы, а позади него — кухня, теплая и обжитая.

Секунду он молча смотрел на меня.

Три года тишины сжались до одного мгновения.

— Хм, — произнес он. — Мэй. С тебя двадцать баксов.

— Что? — раздалось откуда-то за кадром.

— Я же говорил, что он позвонит до трансляции. А ты говорила, что никогда. — Он повернул телефон, и там оказалась она: заворачивала нечто, похожее на гигантский буррито. Она прищурилась, глядя в камеру, и всё ее лицо озарилось радостью.

— Чейз!

Она втиснулась в кадр рядом с Маркусом.

— О боже мой, ты ужасно выглядишь. Правда же, он выглядит просто ужасно?

У меня не было в этом никаких сомнений, потому что я так себя и чувствовал. Годами я представлял, как пройдет этот разговор. Я прокручивал его в голове снова и снова: как его лицо исказится, когда он положит мои извинения на одну чашу весов, а свое плечо — на другую; и в каждом из этих сценариев я оставался должником.

Но я не мог представить, что Мэй будет рядом с ним.

— Привет, — выдавил я. — Привет, Маркус. Привет, Мэй.

— Привет-привет, — легко ответил Маркус. Затем — потому что он всегда читал воду лучше всех, и именно поэтому я хотел, чтобы он был со мной на каждой волне, — его взгляд скользнул по моему лицу, и от былой легкости не осталось и следа.

— Мэй. Оставь нас на…

— Еще чего. Я слишком долго этого ждала. — Она положила подбородок ему на плечо. — Говори, Чейз.

И я заговорил. Не обо всем. Не существовало версии, которая вместила бы в себя весь сегодняшний вечер.

То, что из меня вылилось, было куда меньше и от этого звучало еще хуже.

— Я думаю… — Слово застряло в горле. — Мне нужно кое-что сделать. Кое-что важное. И если я это сделаю, деньги перестанут поступать, а деньги — это… Маркус, деньги — это весь смысл моего существования. Это единственное, на что я годился.

Я глубоко вдохнул.

— Я звоню, потому что понимаю, что больше так не могу, и мне нужно было сказать тебе это лично, прежде чем я приму решение, потому что я буду принимать решение о твоей жизни.

В трубке повисла тишина.

Глаза Мэй заблестели от слез.

Маркус смотрел на меня так, как когда-то смотрел на лайн-ап. Он всегда был хорош, потому что умел ждать: готов был выжидать правильную волну, вместо того чтобы бросаться в воду очертя голову.

Так мы уравновешивали друг друга.

— Чейз, — тихо сказал он. — Ты думал, что берешь мое прощение в аренду?

— Я не это…

— Думал, что если платеж не пройдет, я заберу его обратно? — Он медленно покачал головой. — Я простил тебя еще в больнице, чувак. Конечно, поначалу я злился. Моя карьера пошла прахом. Но знаешь, чем я занимался, пока лежал в той палате? Прокручивал в голове ту волну. Не твое решение позвать меня — а всё, что я сделал не так. Я ведь тоже этого хотел. Мне был двадцать один год, я считал себя бессмертным и пошел с тобой, потому что хотел эту волну больше всего на свете. Я хотел славы. И если уж на чистоту: я хотел выйти из твоей тени, и от этого стал идиотом.

Он выдохнул.

— Но теперь я старше и умнее. И я был бы признателен, если бы ты перестал вычеркивать меня из принятия моих же собственных решений только ради того, чтобы тебе было за что чувствовать себя виноватым.

— Маркус, я вообще не должен был нас туда тащить! Твоя карьера…

— Сейчас я руковожу программой для новичков. Мэй тебе не рассказывала? — перебил он. — Адаптивный серфинг для людей с ограниченными возможностями. И у меня отлично получается. Моя жизнь на этом не закончилась, Чейз. Но мне почему-то кажется, что закончилась важная часть твоей. Раньше ты любил серфинг, чувак. А теперь я смотрю на тебя по телеку и… ну, ты сам не свой.

— Можешь ты хоть раз в своей чертовой жизни перестать быть таким понимающим, пожалуйста?

Он рассмеялся.

— Послушай меня. Деньги помогли. Не буду кривить душой — они помогли. И не только мне. Мэй сейчас здесь благодаря тебе.

— Привет. — Мэй помахала своим буррито.

— Думаешь, я смотрю на тебя и чувствую благодарность? Я смотрю на парня, который когда-то серфил так, будто океан был его домом, а теперь улыбается так, будто ему больно, — и я выключаю звук. — Он вздохнул и провел рукой по лицу. — Так что, что бы ты там ни собирался сделать, мое благословение у тебя есть. Оно всегда у тебя было. И если тебе нужно было услышать это вслух, мне жаль, что тебе потребовалось три года, чтобы позвонить, потому что я сказал бы это еще три года назад. Ты никогда не должен был тащить всё это на себе ради нас. Сбрось этот груз.

— Подписываюсь под каждым словом, — эхом отозвалась Мэй.

— Мэй, твое лечение. Не думаю… не думаю, что я достаточно силен, чтобы выбрать это вместо тебя.

Выражение ее лица смягчилось.

— Настоящая семья никогда бы и не попросила тебя об этом. Слушай, я чувствовала себя виноватой после нашего прошлого разговора, ясно? Из-за того, что дразнила тебя насчет денег. Поэтому мы с Маркусом изучили кое-какие варианты. Оказывается, сейчас появляется куча благотворительных фондов, связанных со всеми этими новыми оборотническими болезнями. И спонсируют их хорошие люди, Чейз. Люди, которые хотят поступать правильно. Так что и тебе пора сделать то же самое.

Я не мог вымолвить ни слова.

Мэй заполнила тишину, как это умеют только младшие сестренки.

— Бьюсь об заклад, дело в девушке. Ты наконец-то нашел хорошую девушку, Чейз?

— Ну конечно, он нашел девушку. — Маркус ухмыльнулся. — Это единственная причина, по которой любой парень берется за ум.

— Говоришь по собственному опыту? — Она подмигнула ему, и крошечная часть моего мозга отложила это в долгий ящик, чтобы расстроиться по этому поводу попозже.

Сейчас у меня не было особого морального права читать кому-то нотации.

— И еще: если ты собираешься спалить свою карьеру дотла в прямом эфире в эту субботу — честно предупреждаю, я вырежу этот кусок и закреплю у себя в профиле, — добавила она.

— Откуда ты знаешь, что это…

— Акульи инстинкты.

Губы Маркуса дрогнули.

— Звони почаще, придурок. Нам о многом нужно поговорить.

— Пока, Чейз! И пришли мне ее фотку! — Мэй широко улыбнулась, и экран погас.

Я сполз по стене закусочной; голова шла кругом.

Я никогда не представлял себе это так.

Отпущение грехов.

От этого должно было стать легче. Это должно было ощущаться как разрешение сжечь свою карьеру ради девушки, пляжа и дома.

Но шум не утихал. Я слишком долго был Эль Тибуроном, а у Эль Тибурона были свои привилегии. У него были чемпионские титулы и слава; его вытаскивали на сцену диджеить, у него был директ, заваленный сообщениями от девчонок; он путешествовал по миру, улыбался и всегда получал то, что хотел.

Вот только он никогда не знал, чего хотел на самом деле. Он вообще никогда ничего по-настоящему не хотел, потому что хотеть означало остановиться и позволить боли настигнуть его. Но тут сквозь всё это прорвалась ведьма со вкусом магии на губах.

Она посмотрела на меня, увидела все мои острые зубы и шероховатости, и улыбнулась. Она приняла ту часть меня, от которой я бежал дольше всего. Пришло время перестать бежать.

Я подошел к прибою и обратился: мир вокруг расцвел чувствами, которым нет человеческих аналогов. Я поплыл прямо вперед: за линию брейков, за отмель, в глубокую темноту, которая была моей медитацией и моим покоем с самого детства. Она была моим домом, как бы я ни пытался от него сбежать.

Наконец я замедлился и позволил себе это почувствовать, позволил океану заговорить со мной — как тогда, до того, как я попытался загнать акулу внутрь себя и запереть на замок.

Статика была повсюду.

Не только пятном возле стоков лагеря — она пронизывала всё, подобно тому, как магия вплеталась в саму суть этой бухты. Вот только это было нечто обратное — это была неправильность, отравлявшая воду.

Океан говорил мне об этом, но я игнорировал это, точно так же, как игнорировал многое за последние несколько лет.

Но ее я не мог проигнорировать.

Она докричалась до меня сквозь мили океана и ни разу не попросила меня быть тем, кого видел во мне весь мир. Она хотела Чейза Переса, со всей его акульей сущностью, и позвала меня домой.

В свой.

В мой.

Одна и та же вода, пропитанная древней магией — магией, достаточно старой, чтобы, возможно, даже превратить корпоративную марионетку из студенческого братства в того, кто сражается за правое дело.

Я завис на глубине, позволяя этой неправильности царапать меня до тех пор, пока не осознал, что больше никогда не смогу ее игнорировать. Затем я развернулся к берегу.

Впервые на моей памяти шум исчез.

Я не убежал от него.

Он исчез.

Теперь я знал, что есть разница между тишиной, потому что ты движешься слишком быстро, чтобы слышать, и тишиной, потому что ты наконец-то знаешь, что делать.

Пришло время снова стать Чейзом Пересом.

А он был очень хорош в разрушении.