ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

СЕЛЕНА

— Окей, — произнес Чейз, глядя на стеклянные банки, выставленные на прилавке «Укуса акулы». — На что я смотрю?

— Возьми.

Он поднял банку: песок и вода с северного пляжа закружились внутри. На свету песчинки вспыхивали и мерцали, как крошечные кристаллы под поверхностью.

— Биоразлагаемые бутылки «РипТайд» исчезают, — начала я, — это правда. Я искала целые, и большинство из них растворились как минимум наполовину всего за день-два. — Я забрала банку у него из рук и слегка встряхнула; мерцание закружилось миниатюрным торнадо. — Но они не разлагаются биологически, Чейз. Они просто распадаются: всё глубже и глубже, за пределы того, что может увидеть глаз, на частицы, слишком мелкие, чтобы их можно было легко обнаружить — или убрать. На этикетке написано «разлагаемые в морской среде», а на деле они просто растворяются в море — распадаются на микропластик, который мы не сможем оттуда вытащить.

Он поставил банку очень осторожно, словно держал в руках бомбу.

— Ты этого не видишь, но я чувствую — каждую песчинку от дюн до линии прилива. Это место всегда принадлежало мне. — Я покачала головой. — Я должна была почувствовать это раньше. Я была так зациклена на… — Но это сейчас неважно. — Знаешь, каково теперь там, на северном участке? Это как шум там, где должна быть тишина. Как рак, который распространяется быстрее, чем мы можем с ним бороться. — Мой голос дрогнул. — Черепашата вылупятся и проползут через это сегодня вечером или завтра. Они съедят свою первую пищу в воде, наполненной пластиком, слишком мелким, чтобы его можно было выплюнуть. И дело не только в них. Дело в каждом существе на этом побережье. И я единственная, кто это заметил.

— Нет, — тихо ответил Чейз. — Не ты одна.

Я замерла.

Он смотрел на банку, плотно сжав губы.

— Я убеждал себя, что это из-за толпы, из-за шума соревнований. Вода была… — Он подыскивал слова; я впервые видела его таким неуверенным. — Встревоженной. Там, за отмелью, есть какое-то вмешательство. Шум, как ты и сказала. Я возвращался с каждого сета с таким чувством, будто спал в комнате с включенным телевизором. — Он посмотрел на меня. — Ближе к стокам из лагеря всё еще хуже. Диего тоже это чувствует.

— Тогда ты знаешь, что я не…

— Я знаю, что ты не ошибаешься.

Это было не то чтобы обнадеживающе, но я продолжила напролом.

— Я попросила Темпест и спасателей провести несколько магических тестов, а образец она отправила в университет выше по побережью. Я не сказала ей, что образец с нашего пляжа — по крайней мере, пока не сказала. Но она всё подтвердила. Пластик в песке, в воде. Уверена, он и в рыбе тоже. И его не было вот здесь. — Я указала на другую банку с лунной водой, которую собрала в прошлое полнолуние.

Я обхватила руками банку с загрязненной водой, глядя на мерцание внутри.

— Это могло появиться только от бутылок «РипТайд». Результаты из лаборатории будут только сегодня вечером, но я уверена, они всё подтвердят.

Чейз стоял так неподвижно, что казался манекеном.

— И что ты будешь делать дальше?

Я постучала пальцами по прилавку.

— Опубликую отчет. Но что могут сделать лабораторный отчет и местная служба спасения против команды юристов гиганта по производству напитков… ты же понимаешь, мне это не выиграть. Нам это не выиграть.

— Нам?

Я совершенно не могла его прочитать, и мне казалось, будто земля разверзается между нами.

— Спроси меня о следующей части плана.

Я дрожала.

— Даже если бы мы каким-то чудом смогли это предать огласке, соревнования завтра. Тысячи людей, тысячи бутылок, растворяющихся в воде. Но… — У меня еще никогда так не сжимало грудь. — В субботу соревнования будут транслировать на всю страну в прямом эфире. Ты будешь давать интервью, неважно, выиграешь или проиграешь. Тридцать секунд. Ты мог бы рассказать всем правду на фоне их логотипа. От этого им уже не отвертеться.

Он не пошевелился.

— Селена.

— Это та же битва, которую мы вели…

— Это не та же битва.

Он не повысил голос. Он прозвучал абсолютно ровно, и от этого было только хуже.

— Испортить парочку палаток и заставить «РипТайд» потерять немного денег — это шалость. От этого можно откреститься. А то, что ты предлагаешь — это чтобы я уничтожил их флагманский продукт в их же собственном эфире, с их нашивкой на груди. Они не проглотят такие убытки. Они уничтожат меня. Это прямое нарушение контракта. Они заберут назад…

Он осекся.

Не убегай. Пожалуйста.

— Заберут назад что, Чейз?

Три удара сердца, четыре… пять.

Воцарилась полная тишина.

— Три года назад… ну, ты знаешь. Все знают. Из-за меня мой лучший друг чуть не погиб. Моя сестра заболела, и я не знал, что делать. Моя семья и слушать не хотела, а всё вокруг было слишком громким, слишком, блядь, громким. Роль Эль Тибурона — единственное, что заставляло всё это прекратиться. И я пошел на этот опасный шаг, а он пошел за мной, как делал всегда. Он чуть не умер, и его карьера была окончена. — Он поднял взгляд. — Деньги от «РипТайд» оплачивают его лечение. И лечение моей сестры тоже. Это единственное, что имеет значение. То, что я… выплачиваю этот долг.

Он зарылся руками в волосы.

— У меня достаточно побед, Селена. Я выхожу туда не ради себя. Каждая волна, которую я беру, оплачивает то, что я натворил. Всё остальное — просто шум.

— Всё остальное?

Я не буду плакать.

Его лицо исказилось, смягчилось.

— Селена… — Он покачал головой. — Ты просишь меня поджечь банк. Выбрать между людьми, которых я люблю.

Мне хотелось потянуться к нему, обнять и просто утонуть в этом чувстве, потому что в глубине души я его понимала.

Полностью.

Я знала, каково это — любить свою семью настолько сильно, что ради них ты готов на всё. Отдать всё: свои мечты, свою радость — лишь бы они были рядом, лишь бы были живы. Продолжать выплачивать долг поколениями, потому что альтернатива — это узнать, кто ты есть без всего этого. Мы были сломаны одинаково. Думаю, я почувствовала это еще в ту первую ночь на пляже. Стоя здесь, я понимала, чего именно это ему будет стоить, и верила каждому его слову.

И ничто из этого не могло извлечь ни единой частицы пластика из моего песка.

— Я не прошу тебя бросать их. Есть другие спонсоры, программы защиты информаторов, юристы, которые…

— Нет такого варианта, при котором деньги продолжат поступать в этот промежуток. Я прокручивал это в голове каждую ночь на протяжении трех лет — концы с концами не сходятся. Лечение Мэй не станет на паузу ради моей совести. — Он отступил на дюйм, но это ощущалось как конец всего. — Действуйте без меня. Отчет из лаборатории, журналисты…

— Всё замнут и засекретят, и ты это прекрасно понимаешь. — Мой голос был таким тихим, что я сама себя едва слышала. — Чейз, это гораздо больше, чем ты и я. Речь не только о моем пляже и даже не о бухте Полумесяц. «РипТайд» — национальный бренд. Эти бутылки разойдутся повсюду.

— Я знаю это, блядь, Селена.

То, о чем я его просила, было несправедливо. И как бы это ни разбивало мне сердце, я понимала его. Потому что однажды, целую жизнь назад, я сделала похожий выбор. Осталась с тем, что знала, с чем свыклась, вместо того чтобы шагнуть в неизвестность.

— Вот то, о чем ты умалчиваешь, поэтому я скажу это за тебя. Ты почувствовал это. Ты чувствуешь это той частью себя, которая всегда была связана с океаном, и всё равно вышел с волн и взял в руки их бутылку. Это не говорит долг, Чейз. Это значит — нацепить улыбку и делать селфи, чтобы не сталкиваться с реальностью. Именно так ты не позволяешь себе ничего хотеть.

— Не надо. — Впервые он сказал мне это таким тоном. — Селена… пожалуйста.

Я схватилась за край рольставни над прилавком и потянула ее вниз, потому что моему телу нужно было что-то делать, а смотреть на него я не могла.

— Я понимаю, — сказала я. — Правда понимаю. Я знаю, что делаю то же самое.

— Тогда…

— Но это важнее нас обоих.

Я не могла сдержаться. Я сократила разделявшее нас расстояние, обхватила его лицо руками, и в тот момент, когда мы соприкоснулись, всё показалось правильным. Моя магия запела, сердце успокоилось, и я позволила себе это, зная, что когда я уйду, будет только больнее.

Но некоторые вещи стоили этой боли.

— Они отравляют всё вокруг, Чейз. Сначала этот пляж, потом всё побережье, а затем и весь океан. И они не остановятся, ты же знаешь, что не остановятся, даже когда их ткнут носом в факты. Они посчитают прибыль, и то, что правильно, всегда проигрывает тому, что лучше продается. Но я не хочу, чтобы ты продавался, Чейз Перес.

Не знаю, какого эффекта я ожидала от этих слов.

Это была просто правда.

— Я хочу снова увидеть твою настоящую улыбку. Я хочу остаться с тобой, куда бы это нас ни привело. Я хочу, чтобы мы возвращались домой — вместе.

Я приподнялась на носочках и поцеловала его, и его оцепенение рассыпалось вдребезги: его язык тут же проник в мой рот, и я ответила ему. Ответила, обвивая руками его шею и прижимаясь ближе, позволяя золотому свету наполнить меня в последний раз.

Я молилась, чтобы этот раз не был последним.

— Селена. — И затем, тише: — Детка…

Я отпустила его и ушла, не оглядываясь.

Если бы я обернулась, я бы осталась. Я бы снова упала в то, что легко, в то, что удобно. Я могла бы заполнить свою жизнь им, или семьей, или даже волейболом, и просто игнорировать то, что происходит вокруг. Могла бы сказать себе: «Это слишком масштабно, зачем пытаться бороться? Кто-то другой справится лучше», и позволить этому потонуть во всей той остальной боли, от которой я отгораживаюсь каждый божий день.

Но это был мой пляж. Это был мой дом. Если я не защищу его, если не буду за него бороться, этого не сделает никто. Он сказал, что ему нравится мой бойцовский дух. Что ж, вот какова его цена.

Моя магия недовольно гудела по мере того, как расстояние между нами росло, всё ещё желая тянуться к нему; но теперь я не могла игнорировать тьму, пронизывающую ее — пронизывающую почти каждую песчинку на моем пляже.

Я побежала.

Я побежала, потому что не могла сделать этот выбор за него.

Я бежала так быстро, как только могла, надеясь, что он именно тот мужчина, которым я его считала — тот, что скрывался под годами улыбок и логотипов. Тот, кто пожертвовал стольким, ради спасения сестры и заботы о друге, тот, кто был умным и забавным, и кто, несмотря на все свои акульи зубы, был готов почти на всё, лишь бы заставить меня смеяться.

Тот, кто крепко держал меня, кто принял в себе всё самое уродливое, что я в него бросала, и просто сказал: «Покажи мне всё, на что ты способна».