ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ЧЕЙЗ

Я пробыл на заднем дворе не больше тридцати секунд, как какая-то случайная тиа всунула мне в руку банку пива Modelo, и ко мне пристала женщина, которой на вид было лет сто пятьдесят.

— Побресито, такой худенький, — сказала она.

В следующее мгновение в моей другой руке оказалась бумажная тарелка, настолько доверху набитая рисом, фасолью, каким-то мясом и лепешками, что я удивился, как она еще не схлопнулась под собственной тяжестью.

— Грасиас, мамасита. — Я подмигнул ей, и она больно ущипнула меня за щеку.

— Не флиртуй со мной, кокето. Ты этого не переживешь.

— Абуэла, он очень хрупкий. Поосторожнее с ним.

Рядом со мной материализовалась Селена, и ее абуэла ущипнула ее за щеку куда нежнее, как я успел заметить, прежде чем скрыться в толпе. Селена перевела взгляд с моих занятых рук на мое лицо и ухмыльнулась.

— На вечеринках у Торресов никто никогда не остается голодным.

— Я уже понял.

Музыка играла громко и зажигательно; задний двор был забит под завязку людьми, которые разговаривали, танцевали, а парочка, возможно, даже пыталась подраться, хотя их быстро разняли. Над головами свисали гирлянды с лампочками, заливая всё вокруг теплым светом. Кто-то поставил складной стол, прогибавшийся под таким количеством еды, какое эта толпа ни за что бы не осилила: гора карне асада, всё еще шипящего с гриля, миски с рисом, фасолью и пико-де-гайо, стопка лепешек, завернутых в кухонные полотенца, чтобы не остыли. От гриля, где двое тиос спорили из-за мяса, валил дым. Дети носились между ног взрослых, несмотря на то что был уже почти час ночи. Весь двор пах цитрусами и древесным дымом, а сквозь музыку можно было разобрать три разных разговора на двух языках одновременно, и ни один из них не был тихим.

Это было хаотично и многолюдно.

И никто здесь ни перед кем не притворялся.

Это был дом.

Я выдвинул стул из-за ближайшего столика, но обнаружил, что он уже занят спящим малышом.

Селена усмехнулась, забрала у меня тарелку, завернула немного мяса в лепешку и поднесла ее к моему рту. Я откусил, возможно, специально прихватив и ее пальцы, и издал очень немужественный стон.

— Блядь, как же вкусно.

— Ты еще даже не пробовал моле.

Я поднял взгляд и увидел Лупе, которая хлопотала над своей кастрюлей на уличной горелке, медленно помешивая варево и не особо на него глядя.

— Нужно еще минут двадцать, — сказала она в пустоту. — Антонио всегда говорит, что я тороплюсь. Он любит потемнее. — Пауза. — Любил. Любит. Да пофиг.

Мы с Селеной переглянулись и подошли к ней.

— Как по мне, пахнет идеально.

— Оно еще не готово. — Лупе еще раз помешала варево, затем отложила ложку и вытерла руки о фартук, выдавив из себя улыбку, которая так и не коснулась глаз. — Извините. Ешьте. Тут много. У нас всегда много.

Она уже собралась ускользнуть, но Селена схватила ее за плечо.

— Что случилось?

— Я его выгнала. Он обозвал меня, а я просто… я просто больше не хотела с этим мириться.

— Он причинил тебе боль? Я надеру ему задницу, если он только попытался… — Я бы, наверное, сделал гораздо больше: акула во мне явно не насытилась сегодня вечером.

Она покачала головой.

— Нет, он просто ушел. После шести лет, он даже не…

Она закрыла лицо руками и разрыдалась; Селена крепко ее обняла.

— Всё хорошо, миха. Ты заслуживаешь гораздо большего.

Селена посмотрела на меня поверх плеча своей убитой горем кузины. Ее взгляд метнулся между Лупе и танцполом, и я всё понял.

— Это его потеря, Лупе. У этого парня ни вкуса, ни мозгов. Я всерьез говорил то, что сказал тогда у вас на кухне.

Лупе издала влажный, икающий смешок.

— Ты разглядел в нем за две минуты больше, чем я за шесть лет.

— Не все могут быть такими же умными и красивыми, как я, но это мой крест, и я его несу.

Вот она, снова эта улыбка.

Селена прикусила губу, чтобы не рассмеяться, и это было единственной наградой, которая мне требовалась.

— Так могу я пригласить шеф-повара на танец, или она слишком занята? — Я протянул ей руку.

Лупе перевела взгляд с меня на Селену, которая ободряюще кивнула. Она взяла мою руку, и я повел ее на танцпол.

Лупе хорошо танцевала, но начала скованно, нервничая. Мы двигались целомудренно, моя рука почтительно лежала на ее спине, и я вел ее в медленном ритме. Но точно так же, как я умел читать волну, я прочитал, как ей нравится двигаться, и когда музыка ускорилась, я не дал ей погрузиться в хандру. Вскоре она уже кружилась в моих руках, и теплая улыбка, которую я видел на ее кухне, вернулась.

— Знаешь, — заметила она, переводя дыхание между поворотами, — судя по тому, как Селена о тебе отзывается, я ожидала увидеть ряды острых зубов. Ну, или хотя бы хвост.

— Только в полнолуние.

— Она назвала тебя… — Лупе наморщила нос, вспоминая, — «спонсируемым тусовщиком из братства с комплексом бога».

— А это, кстати, весьма неплохо. — Я раскрутил ее от себя и притянул обратно. — Если она не будет осторожна, «РипТайд» может нанять ее писать рекламные тексты.

Это вызвало у нее настоящий смех — всё еще со слезами на глазах, но настоящий; и на другом конце двора я увидел Селену, которая смотрела, как я рассмешил ее кузину, и мягко улыбалась.

Затем Лупе прищурилась, всё еще поддразнивая, но теперь изучая меня более пристально.

— Дело в том, что она много о тебе говорит. Как будто постоянно о тебе думает… — Она не закончила фразу.

И под мерцающими лампочками гирлянд, в ароматах чили и цитрусов, в толпе, где никого не назовешь незнакомцем, но которая знала тебя так близко, что это могло бы задушить, я тоже захотел быть узнанным.

— Что ж, это чувство взаимно.

Лупе приподняла бровь.

— А ты ей об этом говорил?

Песня закончилась, и я не ответил.

Затем музыка сменилась.

Кто-то из младших кузенов завладел проводом AUX и включил гораздо более быструю музыку, из-за чего некоторые люди разошлись по краям площадки, в то время как другие, наоборот, сбежались из-за своих столиков. Лупе, издав громкий «грито», закружилась в сторону какого-то кузена, а передо мной вдруг оказалась Селена с поднятыми бровями.

— Ладно, звезда серфинга. Теперь моя очередь.

Я поймал ее руку, установил рамку и увлек ее в танец — быстрая работа ног, повороты, наклоны — и она отвечала мне на каждый счет, смеясь, ее волосы разлетались во все стороны.

Она была мощной силой на волейбольной площадке, и такой же силой она была здесь: читала мое ведение, предугадывала, подстраивалась, бросала вызов.

Весь двор обратил на нас внимание.

Кто-то присвистнул.

Я раскрутил ее и снова притянул к своей груди. Она тяжело дышала и улыбалась, глядя на меня снизу вверх.

И вот она снова. Светилась.

— И где, — потребовала она ответа между поворотами, — ты научился танцевать кебрадиту?

— Должны же у мужчины быть свои секреты, Торрес.

— Абсолютно нет. Профессиональный серфер, диджей, а теперь еще и танцор. Это просто нечестно.

— Возможно, я полон множества талантов.

— Возможно, ты просто выпендриваешься.

— Ради тебя? Всегда.

Я наклонил ее, просто чтобы посмотреть, как она закатит глаза вверх тормашками, и она рассмеялась. Мне впервые за много лет было так легко в собственной шкуре. Мои пальцы погрузились в мягкую ткань ее платья и теплую плоть под ним. Я притянул ее ближе, чтобы чувствовать, как колотится ее сердце, и не хотел, никогда не хотел ее отпускать.

— Селена.

Она напряглась в моих объятиях.

Одно слово, и женщина, которую я держал, изменилась у меня на руках. Я поднял ее из наклона, и она выскользнула из моей хватки. Музыка продолжала играть, но мы остановились. Я повернулся, чтобы найти источник голоса.

Марина Торрес стояла на краю патио, одетая для совершенно другой, куда более пафосной вечеринки, чем та, на которой находилась.

Селена сжалась прямо у меня на глазах. Это была не та упрямая, яростная женщина, которую я знал, и не та девушка с дежурной улыбкой для клиентов.

Это было нечто худшее. Она стала маленькой, словно кто-то погасил весь тот свет, что лился из нее. Я посмотрел через двор на женщину, которая это сделала.

Ее мать.

Ее семья.

Ее главный противник.

Скажи это моей матери.

— Ты раскраснелась, — произнесла Марина достаточно приятным тоном. — В такую жару нужно быть осторожнее. И это… — легкий жест в сторону распущенных волос Селены, ее босых ног на траве, всего ее радостного беспорядка, — ну. Люди ведь смотрят, миха.

Она обратила свою любезность на меня.

— Чейз, как чудесно снова вас видеть.

— Миссис Торрес. — Я не отпустил руку Селены. Она попыталась высвободить ее, но я легко удержал, сделав вид, что не заметил. — Надеюсь, вы приятно проводите вечер.

— О да. — Теплота осталась на ее лице, но в следующих словах я услышал лед. — Знаете, я ждала вас в «Соленой сирене» тем вечером. Я освободила весь вечер, чтобы обсудить ваши волны, а вы просто сбежали. — Легкий, уязвленный смешок, исключительно для публики. — Я сидела там как дура.

— Кое-что случилось.

— Ммм. Что ж. — Она снова нацепила улыбку. — Теперь-то вы здесь. Пройдемтесь со мной — буквально на пять минут. Я многое могу сделать для человека в вашем положении, а океан бывает весьма избирателен в том, кому он благоволит. Нам стоит поговорить до начала трансляции.

Она протянула руку в сторону более тихого конца патио.

Она была так уверена, что я ее приму.

— Я пас, спасибо.

Уверенность дрогнула.

— Всего пять минут…

— Я сейчас занят. — Я кивнул в сторону танцпола позади нас. — Но спасибо за предложение.

— Чейз. — Голос Селены был тихим. Она напряглась рядом со мной, уже справляясь со своим разочарованием. — Всё в порядке. Иди поговори с ней. Это просто бизнес, я не…

— Но это не так. — Я не сводил глаз с Марины. — В смысле, что всё в порядке. Я пришел на эту вечеринку ровно по одной причине, и не ради того, чтобы проводить деловые встречи.

Губы Марины сжались в тонкую линию.

А затем я это увидел: в ход пошел мягкий голос, очарование человека, который всегда добивается своего.

— Понимаю. Что ж, я надеялась, что вы настроены более серьезно. Мужчина с реальными перспективами редко проводит выходные на маленькой вечеринке на заднем дворе, танцуя с… — ласковый, уничижительный взгляд на собственную дочь, — ну. Это мило. Но лето ведь не длится вечно, не так ли? Селена прекрасно это понимает.

— Забавно.

Селена замерла рядом со мной, словно каменная статуя.

— Я бывал на многих крупных мероприятиях. Спонсорские гала-ужины, церемонии награждения — ну, знаете, всякое такое. — Я обвел взглядом двор: дым от гриля, смех, улыбающуюся и всё еще танцующую Лупе. — И ни одно из них не стоило танца с вашей дочерью. Так что, пожалуй, я вернусь к этому занятию, если вы не против.

Любезная маска удержалась на ее лице, но в глубине глаз бушевала буря.

Хищник во мне узнал другого хищника.

Я полностью это проигнорировал.

— Как очаровательно, — заметила Марина.

— Бывает, находит. — Я поднял руку Селены, ту самую, которую всё еще держал, когда музыка снова заиграла быстрее. — Прошу прощения.

Я увел ее обратно в центр импровизированного танцпола, подальше от матери, и почувствовал, как она возвращается к себе с каждым ударом ритма.

— Тебе не обязательно было это говорить, — сказала она сквозь музыку.

— Это всё было правдой.

Она прикусила губу.

— Она заставит тебя за это заплатить.

— Пусть выставит мне счет. — Я раскрутил ее и притянул обратно. — Танцуй, Торрес. Твоя абуэла смотрит, а я пытаюсь произвести хорошее впечатление.

Музыка стала еще быстрее, и я не собирался давать ей поблажек. Я кружил ее снова и снова, пока у нее не осталось другого выбора, кроме как сосредоточиться на работе ног, а не на том, что там варилось у нее в голове. Я наблюдал, как напряжение снова тает, как она находит себя, находит свое тело.

С краев площадки люди начали раз за разом выкрикивать: «Киебрала!», и я крепче обхватил ее за талию, чтобы мы могли двигаться еще быстрее.

— Полегче, пендехо!

Но улыбка вернулась, и она не сбилась ни на единый шаг.

— Не волнуйся, Селена. Я тебя не сломаю.