ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

СЕЛЕНА

Почти полная луна тяжело нависала над океаном, пока Чейз мчал нас вдоль побережья. Из-за грохота волн и рева мотора гидроцикла разговаривать было невозможно, поэтому я просто крепко держалась, наслаждаясь его теплом, контрастирующим с ледяными морскими брызгами, обдававшими нас со всех сторон.

Через несколько минут я это услышала.

А затем мы обогнули скалистый выступ, и я ее увидела.

Вечеринка была в самом разгаре: пульсирующая музыка, раскачивающиеся тела и воздух, наэлектризованный магией, которая не имела ничего общего с заклинаниями, но целиком и полностью — с молодостью, жизнью и легким опьянением. Огромные неоновые вывески освещали берег, отбрасывая свои насыщенные радужные блики на темные волны, которые, казалось, танцевали в такт глубокому басу.

— Держись! — крикнул Чейз через плечо, и я крепче стиснула объятия. Он прибавил газу, и нас тряхнуло, когда днище гидроцикла врезалось в песок; инерция вынесла нас прямо из полосы прибоя.

Он заглушил мотор, затем снова взял меня за руку и мягко помог слезть с сиденья.

— Миледи. — Он низко поклонился и приподнял воображаемую шляпу.

— Это ты так джентльмена изображаешь? — В мои сандалии набился песок, и я просто скинула их, решив не бороться с неизбежным.

— Очевидно.

Таннер и Диего причалили следом за нами; Таннер спрыгнул еще до того, как они полностью остановились, и помчался к толпе.

Чейз не отпускал мою руку. Он потянул меня за собой, лавируя между сумками-холодильниками, брошенными полотенцами и компашкой, пускавшей бутылку по кругу. Чем ближе мы подходили, тем громче становились басы, пока я не начала чувствовать их в грудине, в зубах, в подошвах ног.

— Потанцуешь со мной? — спросил он, чем немало меня удивил. Никаких самоуверенных требований, лишь смущенная ухмылка, пока он пятился вглубь толпы, держа теперь обе мои руки в своих.

Я подалась вперед, чтобы он мог меня услышать.

— Смотря с кем. Я танцую с Эль Тибуроном или с Чейзом Пересом?

Это был румянец или просто неоновый свет?

— Может, сегодня вечером мы побудем просто тобой и мной?

Мной и им. Не ведьмой со слабой магией и не оборотнем-акулой, которого она использовала. Не профессиональным спортсменом и той, что выбыла из гонки. Просто двое людей в темноте, под хорошую музыку, с теплой рукой, сжимающей мою.

Я позволила ему увлечь себя в танец.

Толпа поглотила нас. Повсюду вспыхивали огни — розовый, затем зеленый, затем синий, окрашивавший кожу всех вокруг в неестественные цвета, — а песня состояла из одних лишь низких частот и зацикленного женского голоса поверх них. Чейз положил руки мне на талию. Я опустила свои ему на плечи, и мы задвигались. Всё выходило так легко, словно мы делали это миллион раз. Словно он знал меня лучше, чем кто-либо другой когда-либо.

Затем бит упал и ускорился. Его хватка стала крепче, и он покружил меня.

Все мысли улетучились.

Я позволила музыке захватить меня.

И сдалась ему и танцу.

Песок вздымался вокруг моих лодыжек, пот струился по линии роста волос. Кто-то расплескал свой холодный напиток на наши руки, но нам обоим было всё равно, мы просто продолжали двигаться. Он притянул меня ближе, наши тела прижались друг к другу в толпе. Его бедро скользнуло между моих, но руки целомудренно оставались на моей талии. Справа к нам подпрыгнул Таннер с двумя напитками в руках. Мы с Чейзом взяли по одному; красный стаканчик обжег холодом ладонь. Не успела я поблагодарить его, как Таннер снова умчался, подняв руки над головой.

Я рассмеялась и сделала глоток… чего-то невероятно крепкого. Я поперхнулась, а Чейз засмеялся, но тоже отпил и скорчил точно такую же гримасу.

Я рассмеялась в ответ, и это было приятно. Легко.

Я танцевала в его объятиях, на время забыв обо всем, что тяготило меня, и просто наслаждаясь музыкой и ощущением того, как он меня окружает.

Чейз притянул меня ближе, его губы оказались у моего уха, чтобы я могла расслышать его сквозь басы.

— А вот и она, — пробормотал он.

Мое сердце пропустило удар. Я откинула голову назад, чтобы посмотреть на него; огни скользили по его лицу, и на одну секунду я забыла все причины, по которым это было плохой идеей.

Прежде чем мой мозг успел включиться, я подалась вперед и поцеловала его.

Его глаза на мгновение расширились, а затем его рука легла мне на затылок; он приподнял мое лицо и ответил на поцелуй так, словно мы были просто двумя молодыми людьми, танцующими на пляже. Никаких сложностей, никаких оправданий — только его губы на моих и вкус соленой воды на языке.

А потом музыка стала тише, и мы отстранились друг от друга.

Толпа разочарованно загудела, а затем оживилась, когда из динамиков раздался слишком уж довольный собой голос.

— Тусовщики! Сегодня у нас в толпе особенный гость…

Чейз замер, прижавшись ко мне.

— …говорят, сам Эль Тибурон где-то здесь. Поднимайся сюда, чувак! Покажи этим людям, как акула крутит треки!

Луч прожектора заскользил по песку в поисках.

Чейз посмотрел на меня сверху вниз, и впервые за весь вечер его непринужденная ухмылка исчезла, сменившись… смущением.

— Ладно. — Он поднял руки. — В свою защиту скажу: я не говорил им, что приду.

— Лучше тебе подняться туда, Эль Тибурон. Твоя публика ждет.

Он нахмурился.

— Я не обязан. Я бы предпочел остаться…

Но я мягко отстранилась от него.

— Нужно давать людям то, чего они хотят, верно? И, может быть, я тоже хочу увидеть тебя там, наверху. Иди. Я буду здесь.

Он перевел взгляд с меня на сцену, затем наклонился и поцеловал меня в щеку.

— Я быстро.

Я смотрела, как он пробирается сквозь толпу, отдаляясь всё дальше и дальше.

Я сделала еще один глоток, когда кто-то врезался в меня, и я расплескала напиток прямо на себя. Вздохнув, я направилась к краю толпы.

Вне основной, извивающейся массы, мои пальцы ног зарылись в теплый песок, пока я наблюдала за Чейзом на сцене. Как только он поднялся, толпа взревела, и на свет появился Эль Тибурон. Он обменялся рукопожатиями с диджеем, который передал ему свои наушники. Он надел их на одно ухо и встал за вертушки, словно это была его вторая работа. Здесь он был в своей стихии — в центре внимания, широкая улыбка, все взгляды прикованы к нему. Толпа двигалась в его ритме, заряжалась его энергией, подчиняясь его легкому контролю над моментом. Неоновые огни раскрашивали его лицо в синие и фиолетовые тона, поблескивая на пирсинге в губе и подчеркивая резкие линии скул, изгиб его улыбки.

В это мгновение всё с грохотом обрушилось обратно.

Это была его жизнь.

Он был, черт возьми, знаменитостью: тем, кого люди знали и кому рукоплескали. Тем, кого ждали спонсоры и волны. Бухта Полумесяц была лишь остановкой в его туре, а я, скорее всего, была просто очередной зарубкой на его поясе.

Я это знала.

От этой мысли в груди всё сжалось, но я поняла, что это еще не самое страшное.

Куда хуже было то, что я действительно ненавидела его, потому что он был проблеском той жизни, которой у меня никогда не было. Жизни, от которой я отказалась еще до того, как осознала, что именно теряю. Стипендии, возможности, шанс стать кем-то — где-то в другом месте. Я выбрала бухту Полумесяц. Я выбрала семью, долг… привычное и безопасное. И в большинстве случаев я могла сказать, что нахожусь в мире с этим выбором.

Но иногда, в такие ночи, как эта, наблюдая, как Чейз сияет в мире, частью которого я никогда не была… ложь давалась не так легко.

Он поднял взгляд от вертушек и поймал мой. Улыбнулся той самой, останавливающей сердце ухмылкой. Поднял один палец и беззвучно произнес: «еще одну песню?», и я кивнула, потому что, что еще мне оставалось делать? Уйти? Плакать о своих собственных грустных жизненных решениях?

Он схватил микрофон, и поскольку он был Чейзом Пересом, а слово «тонкость» в его лексиконе отсутствовало, он произнес:

— Эта песня посвящается самой красивой девушке на пляже. Ты знаешь, о ком я, детка.

Он ни разу не сводил с меня глаз.

Поэтому я снова солгала себе и сказала, что это ничего не значит.

А потом я побежала к волнам.

Океан омывал мои пальцы на ногах, ледяной, несмотря на теплый летний воздух. Луна теперь низко висела над водой, и я чувствовала ее притяжение в своей крови, сильнее, чем когда-либо за последние годы.

Магия, которая удержала меня в бухте Полумесяц. Магия, которая заставила меня остаться, даже когда каждая логичная часть меня кричала: уезжай, беги, мчись за горизонт. Хватит гнаться за одобрением матери, просто отпусти это и сделай то, чего хочешь ты.

Трусиха.

Я была трусихой и осталась.

Но еще я была просто маленькой девочкой, которая хотела, чтобы мама сказала, что гордится ею.

Слезы текли по моему лицу, и я пыталась их вытереть, пока его песня продолжала играть.

Затем я почувствовала теплую руку на своем плече.

— Эй, — сказал Чейз. — Ты в порядке?

Я не смотрела на него. Я не могла. Если бы я посмотрела, он бы увидел всё, что я так отчаянно пыталась скрыть. Тоску, сожаление, все эти «что, если» и «могло бы быть».

— Я в порядке. — Голос предал меня, сорвавшись на последнем слове.

— Ты не выглядишь так, будто в порядке. Черт возьми, я знал, что не должен был туда подниматься. Мне жаль…

— Может, не всё крутится вокруг тебя, Чейз Перес.

Даже если и крутилось, хотя бы самую малость.

— Селена, я не…

Я вздохнула, уставшая от долгих лет сожалений. Я подняла лицо к луне, часто моргая, чтобы прогнать жгучие слезы.

— Иногда я жалею… что у меня вообще есть магия.

Какое-то время он молчал. Я почти слышала, как крутятся шестеренки у него в голове, пытаясь осмыслить мое признание.

Затем он осторожно спросил:

— Что ты имеешь в виду?

Слова полились сами собой: плотина прорвалась потоком, который я не могла остановить.

— Ее ровно столько, чтобы просто ее чувствовать. Чтобы понимать, что именно находится вне моей досягаемости. Чтобы чувствовать притяжение этого места, даже когда я пытаюсь уехать. — Я с трудом сглотнула, в горле стоял болезненный комок. — Я — разочарование для своей семьи, сильнейших ведьм на побережье. С их точки зрения, я могла бы вообще не обладать магией. Если бы у меня не было магии вообще… может, меня бы не заставили остаться.

Он подошел ближе. Не прикасаясь, но достаточно близко, чтобы я могла чувствовать его жар, гудение его энергии. Эта дурацкая магия, которую я так ненавидела, потянулась к нему, пробужденная его близостью.

— Не понимаю, как кто-то вообще может считать тебя разочарованием.

В его голосе прозвучала такая ярость, от которой мое сердце болезненно сжалось. Я рассмеялась, и на языке остался горький привкус.

— Скажи это моей матери.

— И скажу. С удовольствием. Но Селена… ты — это гораздо больше, чем просто твоя магия. В смысле, конечно, было чертовски горячо, когда ты так взбесилась, что чуть не поглотила бедного Гэри песком, но… — Его улыбка смягчилась. — Это не лучшая твоя часть. Лучшая часть — это то, как ты продолжаешь бороться: за этих проклятых черепах, за свой турнир, за этот город. Я видел это, когда ты просто всухую размазала меня в волейбол, потому что ты, черт возьми, была сама как магия.

Я покачала головой.

— Моя магия… без тебя это практически ничто. Я знаю, что сейчас просто играю в кредит. — Я попыталась ему улыбнуться.

— Нет, я имел в виду волейбол. Это и есть магия, Селена.

Он видел меня.

Он посмотрел и увидел меня.

Мое сердце вырывалось из груди, когда он нежно провел большим пальцем по моей щеке, убирая с лица растрепанные ветром волосы.

— У тебя были стипендии, да? Наверное, из первого дивизиона. Но ты осталась, верно?

— Откуда ты можешь это знать?

— Потому что я знаю этот мир, Селена. И я был серьезен, когда сказал, что ты невероятна. Вот почему я никак не могу выкинуть тебя из головы.

— Но я не воспользовалась ими. — Дурацкие слезы, дурацкое сердце, дурацкая магия, вспыхивающая всюду, где его кожа касалась моей. — Я осталась в этом городе, со своей маленькой жизнью. Я провалилась еще до того, как всё началось.

На его лице появилась улыбка, которой я никогда раньше не видела, — и она была невыносимо грустной.

— Остаться — не значит провалиться. Выбрать место, людей, свою семью… — Он осекся. — Я знаю, какими сложными могут быть семьи.

И тогда я посмотрела на него. По-настоящему посмотрела на него. Искала на его лице подвох, ухмылку — то, что подсказало бы мне, что он просто говорит то, что я хочу услышать.

Я этого не нашла.

Я нашла лишь искренность, ярко и правдиво горящую в его темных глазах.

— У тебя тоже большая семья? — спросила я, осознав, что понятия не имею.

Уголок его рта дрогнул.

— У меня пятьдесят четыре брата и сестры.

Я поперхнулась.

— Что?

— Оборотень-акула, помнишь? Хотя я не всех из них хорошо знаю. Честно говоря, я вообще как-то не общаюсь с семьей с тех пор, как заболела сестра.

Теперь настала его очередь отвести взгляд — и моя очередь потянуться к нему. Я взяла его за руку, переплетя наши пальцы.

— Что случилось?

Он поморщился, но не стал колебаться, как это делала я.

— Оборотни-акулы — ну, вообще, оборотни в целом — могут быть довольно традиционными. В особенности моя семья придерживается «старых обычаев». Черт, мои родители проводят в воде больше времени, чем на суше, почти не пользуются технологиями, ну и всё в таком духе. Когда сестра заболела… они сказали, что это дело оборотней. Что мы сами заботимся о своих. Но никто никогда раньше не видел такой болезни, по крайней мере, у акул. А вот у людей она встречалась, и… ну, ей нужно было человеческое лечение.

Он замолчал.

— Я добился того, чтобы она получила это лечение, а они были против. С тех пор я ни с кем из них не разговаривал.

Иногда я ненавидела этот город, его нескончаемое однообразие. Но мысль о том, чтобы быть полностью отрезанной от Лупе, моей семьи, моей абуэлы, даже от мамы… я не могла себе этого даже представить.

— Но твоя сестра, ей теперь лучше?

Он вздохнул.

— Идет на поправку. Это всё экспериментальное лечение в специальной клинике в Майами. Но мы видим прогресс.

— Ей повезло, что у нее есть ты.

Он посмотрел на меня как на умалишенную.

— Не думаю, что это правда хоть для кого-нибудь.

Боль в его глазах чуть не разорвала мое сердце пополам.

— Мне повезло, что ты у меня есть. И черепахам тоже. — Я ухмыльнулась, надеясь, что он это примет.

Он принял, рассмеявшись.

— Вечно думаешь об этих проклятых черепахах, Торрес. Так парень может и приревновать.

Он всегда так со мной делал. Обладал этой сверхъестественной способностью брать самые тяжелые моменты и снова делать их легкими, вбирать в себя всю мою боль, чтобы мне не приходилось нести ее в одиночку.

— Не переживай. Ты гораздо симпатичнее, чем они.

Мы стояли рука об руку; у наших ног плескался океан, над нами светила луна, а в воздухе между нами висела тяжесть наших выборов. Это было мгновение, застывшее во времени: хрупкое, драгоценное и более реальное, чем всё, что я чувствовала за очень долгое время.