ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

СЕЛЕНА

Да как он смеет? Как смеет этот незнакомец — чье имя, я была абсолютно уверена, не Тибби — выглядеть при свете дня еще лучше, чем я запомнила. Я уже почти убедила себя в том, что плотные бицепсы и татуировки на шее мне просто привиделись на фоне приближающегося овуляционного безумия, но нет — вот он, стоит как какой-то инстаграмный факбой в футболке с отрезанными рукавами, его проклятый пирсинг в губе поблескивает на утреннем солнце, а кепка сдвинута козырьком назад. Для здоровенных парней с милыми улыбками это было равносильно разгуливанию в нижнем белье.

Он поймал мой взгляд, улыбаясь так, словно точно знал, о чем я думаю. У него лицо вообще когда-нибудь уставало от таких улыбок?

Я думала о плане. О плане. Только о нем я и думала.

— Дамы вперед, — повторила я, потому что он всё еще улыбался, а мне нужно было чем-то себя занять.

Я расправила плечи, потрясла кистями и запрыгнула на перекладину турника. Мой хват нашел ее автоматически, потертое гладкое дерево ощущалось под ладонями привычно. Я делала это каждое утро. До того, как приходили туристы, и после того, как они уходили, а иногда и в перерывах, если клиент доводил меня до желания лезть на стену. Мы с этой перекладиной давно знали друг друга.

Я почувствовала на себе его взгляд и начала отсчет.

Первые десять подтягиваний дались легко: каждый раз подбородок четко над перекладиной, контролируемое опускание. Я слышала, как Таннер что-то сказал позади, но всё мое внимание сузилось до турника, моего дыхания и жжения, начинающегося в широчайших мышцах спины, — хорошего жжения, означающего, что я выкладываюсь.

Пятнадцать.

Восемнадцать.

Ладони вспотели, а хват начал слабеть. Спина вопила, но я выжала еще два.

Двадцать.

Я спрыгнула, мягко приземлилась и обернулась.

«Тибби» стоял, скрестив руки на груди и склонив голову, но выражение его лица изменилось. Непринужденная ухмылка никуда не делась, но под ней появилось нечто более сосредоточенное, даже пугающее, словно он прицелился в меня, и деваться мне было некуда.

— Двадцать, — услужливо объявил Таннер с барной стойки. — Это… да, весьма впечатляюще.

— Твоя очередь. — Я приподняла бровь, глядя на «Тибби».

Он отлепился от столба, на который опирался, снял ожерелье с акульим зубом, сунул его в карман и одним легким движением запрыгнул на перекладину.

Первые десять он сделал так же, как и я, — чисто и без видимых усилий.

Потом еще десять.

Его взгляд ни на секунду не отрывался от моего, пока он подтягивался снова и снова. Потом еще пять. К концу они давались уже не так легко. Его челюсти сжались, а я наблюдала за его плечами, венами на предплечьях и тем, как играла татуировка на бицепсе, с таким вниманием, которое не имело ничего общего с соревнованием.

Он спрыгнул на двадцати восьми.

Секунду мы оба молчали.

— Играем до двух побед.

— Такого не было в условиях, — протянул он, хотя в голосе не было и тени раздражения.

— Условия были пересмотрены.

— Не любишь проигрывать, да?

Он и понятия не имел.

Он изучал меня всё тем же сосредоточенным взглядом, скрытым за дерзкой игрой на публику.

— Ладно. До двух побед.

Таннер издал какой-то звук со стороны стойки. Мы оба посмотрели на него.

— Меня здесь нет, — сказал он. — Я комнатный цветок. Продолжайте.

Во втором раунде я дожала до двадцати трех. Жжение перешло из разряда «хорошего» в «усмиряющее гордыню»; в этот раз мой хват начал сдавать позиции где-то на пятнадцатом повторении, но я удержала форму, сделала двадцать три и спрыгнула, дыша тяжелее, чем мне хотелось бы ему показывать.

Он сделал двадцать три с половиной.

Повисел на самом верху последнего, едва перекинув подбородок через перекладину, удерживая положение на секунду дольше необходимого, прежде чем спрыгнуть.

— Половинные повторения не считаются. — Он ухмыльнулся, глядя на меня с песка снизу вверх.

— Еще как считаются.

— В каких это сореванованиях…

— В этих, Селена. — Он одарил меня сногсшибательным подмигиванием.

Оно прилетело куда-то в район грудины и устремилось прямиком вниз.

Соберись, Торрес. Это только ради твоей магии. План. Помни про план.

Но план полетел в тартарары в тот момент, когда я бросила ему вызов — та часть меня, которая не могла смириться с провалом в единственном деле, что у меня получалось, взбунтовалась, отказываясь сдаваться перед этим незнакомцем.

— Еще раунд. Я сделаю больше.

— Ты уже сделала сорок три. Твой хват сдает.

— С моим хватом всё отлично.

— Твоя левая рука кровоточит.

Я посмотрела вниз. Небольшая сорванная мозоль у основания безымянного пальца — из тех, что получаешь, когда переступаешь черту того, что следовало бы делать. Я сжала руку в кулак. И как он это заметил?

— Я в порядке.

Он шагнул ближе. Не резко — ровно настолько, что мне пришлось выбирать: стоять на своем или отступить.

А отступать я не собиралась.

Он наклонился, его голос прозвучал тихо, прямо над моим ухом.

— Тебе не нужно ничего мне доказывать. Разве что, конечно, — его большой палец скользнул по моему бедру, — дело здесь вовсе не в подтягиваниях.

— Дело вовсе не…

— Третий раунд. — Он отстранился. — Покажи мне, на что ты способна.

Я снова запрыгнула на перекладину.

Через четыре повторения он запрыгнул напротив меня.

Я чуть было вообще не сорвалась.

Он схватился за перекладину прямо возле моих рук, так близко, что, когда мы одновременно подтянулись в первый раз, мой живот скользнул по его животу. Он смотрел на меня, отбросив всякую дерзость; больше не было никакого притворства, скрывающего его напряжение, и я решила не смотреть на его губы, сосредоточившись вместо этого на его ключицах, что не сказать чтобы сильно улучшило ситуацию.

— Что ты делаешь?

— Слежу за тем, чтобы ты играла честно. Никакой раскачки.

Он опустился.

Я опустилась.

И, как бы сильно я ни старалась, мое тело скользнуло по его телу.

— Ты жульничаешь.

— О, так правила придумывать можно только тебе? — Он снова подтянулся, и, когда опускался, его бедро скользнуло прямо между моими.

Шесть… семь…

Его футболка задралась с одной стороны, и наша голая, потная кожа то и дело соприкасалась в движении. Ритм наших движений был неоспоримо… наводящим на мысли, как минимум. Я поправила хват и продолжила, и с каждым повторением на пике мы снова оказывались близко друг к другу, его губы были едва ли в дюйме от моих.

Десять… одиннадцать… двенадцать…

Моя левая рука давала о себе знать. Я перехватилась и продолжила.

Семнадцать… восемнадцать.

Девятнадцатое далось тяжело. Я повисла в нижней точке, локти почти выпрямлены, и почувствовала, как плечи начинает бить дрожь.

Он всё еще продолжал.

Ну разумеется, он продолжал.

Я чувствовала, как перекладина ходит ходуном вместе с ним, каждый его подъем и спуск прижимал его ко мне. Он снова поднялся, его нога протянулась между моими еще медленнее, прежде чем он опустился обратно.

— Еще один, Селена.

Голос у него был тихим, но с таким же успехом он мог бы и кричать.

Пока мы висели, он снова наклонился, тепло его дыхания скользнуло по моему уху.

— Я знаю, ты можешь дать мне еще один, детка.

Да чтоб меня.

Я дала ему еще один.

Двадцать.

Я удерживала положение на самом верху целую секунду, подбородок над перекладиной, челюсти сжаты, так близко к нему, что могла рассмотреть маленький шрам на его брови; ноги дрожали.

А затем мой хват сдался.

Я спрыгнула, и он спрыгнул вместе со мной.

Мы приземлились одновременно, и никто из нас не отстранился. Его руки легли мне на талию, скользнув к пояснице. На пляже стало очень тихо; его пирсинг в губе поймал послеполуденный свет, а я думала о… плане.

Ну конечно.

О плане.

Я отстраненно осознала, что Таннер куда-то испарился.

— Сколько ты сделал?

Что за бред я вообще несу?

— Это не имеет значения.

— Еще как име…

— Двадцать пять. — Его руки не опускались. — Ты сделала двадцать.

— Значит, ты победил.

— Я победил.

Он прошептал это так, будто победа вовсе не была главной целью.

— И каков твой приз?

Он снова окинул меня взглядом с ног до головы, и на мгновение его глаза стали абсолютно черными.

Подождите.

Даже в бухте Полумесяц такого обычно не происходило.

Я моргнула, и они снова стали темно-карими.

— Как насчет твоего лучшего смузи за счет заведения?

К нему вернулась та самая непринужденная ухмылка.

О.

— То есть, это меньшее, что ты могла бы сделать после того, как натравила на меня свою бойцовую птицу, — добавил он с легким смешком.

Я высвободилась из его объятий и вернулась в закусочную, стараясь игнорировать все те обжигающие сигналы, которые подавало мне тело — в особенности то, что подозрительно напоминало разочарование, скрутившееся в животе.

Мой лучший смузи был скорее мангонадой.

Я включила блендер, взяла нож и принялась резать фрукты, не глядя на него.

Он сел на один из моих стульев, перегнувшись через стойку.

— Ты кажешься разочарованной. Ожидала другого ответа?

— Чтоб ты знал, птица делает, что хочет.

— О, это и так очевидно. — Он сердито глянул на крышу, и я услышала равнодушное воркование.

Я украсила край стакана соусом чамой и приправой тахин, затем налила смузи и накидала сверху столько фруктов, что стакан едва не опрокидывался.

— Твой приз, Тибби.

Он усмехнулся, принимая это замысловатое творение.

— Знаешь, возможно, ты и застала меня за слегка неловким процессом создания контента, но, вопреки твоим мыслям, я не собираюсь заставлять девушку трахать меня за то, что она проиграла соревнование по подтягиваниям.

Я сердито посмотрела на него, а он не отводил взгляда.

— Мне дать тебе еще один приз за то, что ты не конченый кусок дерьма?

Ирония ситуации не ускользнула от меня. Ведь именно это я и пыталась с ним сделать.

— Если это еще один такой смузи, то определенно.

Он слизнул чамой с края стакана, его язык изогнулся…

Нет.

Прекрати это немедленно.

Черт побери, он это заметил.

— Но если бы красивая, сильная женщина в подозрительной компании чайки была заинтересована, я бы не отказался.

— Кто сказал, что я заинтересована?

— А кто сказал, что я про тебя? Я знаю кучу женщин, у которых чайки на побегушках.

Словно по вызову, Эль Сольдадо слетел на стойку, каркнул, и он бросил ему кусочек манго.

Птица проглотила его целиком, а затем уставилась на меня тем самым немигающим, всевидящим взглядом.

Не упрямься.

Или, может быть, это значило: Не будь идиоткой.

Я всё еще учила язык чаек.

— Я тебя всё равно сожру, — предупредил птицу мой незнакомец, что я проигнорировала, собираясь с духом.

Я смогу это сделать.

Ради пляжа, города и черепах.

Определенно только ради этого.

— Я уйду на перерыв через десять минут, если хочешь…

На его лице уже сияла та самая ухмылка.

— В этот раз, детка, я не буду с тобой помягче.