ГЛАВА ВОСЬМАЯ

СЕЛЕНА

Моя мать жила в доме, который для нее построил океан, — по крайней мере, так она любила говорить. Три этажа выбеленного кедра и окна от пола до потолка на обрыве, который, по словам инженеров, должен был обрушиться в море через двадцать лет. Что ж, прошло уже почти сорок, с тех пор, как мой отец построил его там, а он стоял крепче прежнего. Океан не собирался забирать Марину Торрес.

У них была договоренность.

Я сидела в своем «Джипе» на подъездной дорожке с выключенным двигателем, допивая остатки кофе с заправки и пытаясь вспомнить, зачем я вообще сюда приехала.

Я собиралась быть благоразумной. Таков был план. Я собиралась зайти туда и сказать — тем спокойным, профессиональным тоном, которым разговаривала в закусочной, когда туристы пытались вернуть деньги за растаявшее фруктовое эскимо, — что мой турнир проводится уже много лет, что черепахам Эллиота плевать на расписание трансляций «РипТайд», что полнолуние есть полнолуние и его нельзя перенести.

Я собиралась изложить свои аргументы.

Она собиралась выслушать.

Я не собиралась плакать.

Я не собиралась задавать тот вопрос, который на самом деле хотела задать, а именно: «Почему ты сделала это, не сказав мне?» Потому что я и так знала ответ.

Я вышла из «Джипа».

Я уже их слышала. Три высоких, истеричных лая, накладывающихся друг на друга. Они услышали двигатель еще до того, как я свернула на подъездную дорожку. К тому моменту, как я подошла к крыльцу, они уже выстроились в боевой порядок за входной дверью: впереди Киви, за ней — Гордо, трясущийся мелкой дрожью, а в самом конце — Тормента, вопящая благим матом, потому что Тормента есть Тормента.

Померанские шпицы — фамильяры моей матери.

Дверь открылась.

— Ми корасон! — сказал папа, расплываясь в улыбке до ушей. — Я и не знал, что ты сегодня приедешь.

— Да, сюрприз. — Я пожала плечами.

— Хочешь кофе? Я как раз сварил.

— У меня есть кофе.

— С заправки? — Он приподнял бровь.

Я кивнула.

— Я сварю тебе настоящий.

Он вовлек меня в объятия, которыми одаривал всю мою жизнь, — те самые, что пахли древесной стружкой и апельсиновым маслом для полировки, которое он использовал для лодок в своей мастерской, — и на несколько мгновений я позволила себе в них раствориться.

Это было то самое утешение, в котором я нуждалась, затишье перед бурей. Померанцы сходили с ума у моих ног.

— Привет, вы трое. Да. Привет. Нет, вкусняшек у меня нет.

Киви — пять фунтов рыжего пуха и командирского авторитета — приняла один почесон за ухом, а затем отступила, потому что у нее были дела поважнее. Гордо бросился на мои туфли и перекатился, отбросив всякое притворство и достоинство. Тормента ретировалась за диван и облаивала меня оттуда.

— Где она? — спросила я.

— На заднем дворе, пробует какое-то новое заклинание для своего круга. Я не спрашивал. У меня правило.

Этому правилу было сорок лет, и оно сохранило ему рассудок и брак с моей матерью, так что не мне было в нем сомневаться.

Я отдала ему стакан с заправки, который он принял без комментариев — в точности так же, как он всю мою жизнь воздерживался от комментариев по любому поводу.

— Я вынесу его, когда будет готово.

— Спасибо, папа.

Он сжал мое плечо и вернулся на кухню, а я на секунду задержалась в прихожей, собираясь с духом.

Ты справишься. Тебе двадцать восемь лет, ты шесть лет сама ведешь бизнес, ты восемь раз организовывала этот турнир, и ты не боишься своей матери.

Последнее было ложью.

Я прошла через дом. Знакомые запахи из детства поднялись навстречу: соленые брызги, свежесваренный папин кофе и дым от недавно потушенной свечи.

Я вышла на заднюю террасу.

Моя мать стояла босиком на самом краю обрыва, чуть отведя руки от тела ладонями вниз. По террасе гулял легкий, освежающий ветерок. Однако за перилами кружил стремительный водоворот ветра и океанских брызг, спиралью уходящий в небо, превращая воздух в столб, который ловил свет позднего утра и заставлял его мерцать.

Гудение ее магии было почти подавляющим.

Она была в льняном платье. Ее волосы были скручены в два низких пучка. Нужно было признать, что выглядела она абсолютно сногсшибательно. На ее золотистой коже виднелся лишь крошечный намек на морщинки вокруг глаз, а иссиня-черные волосы были гладкими и прямыми, в отличие от каштановых кудрей, которые я унаследовала от отца.

Когда мы куда-то выбирались вместе, ее часто спрашивали, не сестра ли она мне.

В основном это делали официанты в расчете на чаевые побольше. Но она просто упивалась этим.

— Миха, — сказала она, не оборачиваясь. — Смотри внимательно.

Ни «привет». Ни «ты чем-то расстроена». Смотри внимательно.

Столб сжался, сверкнул, перекинул радугу через террасу, и она удерживала его еще несколько секунд — для своего единственного зрителя, — прежде чем позволить ему опасть.

— На солнцестояние круг проводит ритуал.

Воздушный столб полностью рассеялся, и она обернулась.

— Сандра хотела его вести. Сандра. Пришлось напомнить всем, чего требует эта должность.

В три шага она пересекла террасу и крепко расцеловала меня в обе щеки, на мгновение задержав мое лицо в своих руках. Ее руки были теплыми.

— Ты слишком много времени проводишь на солнце. Стала такой смуглой.

— Мама… — Я постаралась скрыть свое раздражение.

Она отпустила мое лицо и прошла мимо, чтобы сесть на подвесные качели, которые отец установил прошлым летом по ее просьбе. Она похлопала по сиденью рядом с собой.

— Садись. Ты выглядишь уставшей.

Я не села.

— Даты совпадают, — сказала я ей.

Она промолчала.

— Выходные, когда «РипТайд» проводит трансляцию. Это те же выходные, что и мой турнир.

— Ох.

Она проверила телефон.

Буквально проверила его на полуслове, одним движением большого пальца.

— Да, они планировали это с февраля. Это будет грандиозно. Трансляция на всю страну. Ты знаешь, что они просили именно меня? Каналу нужен местный колорит, кто-то рассказал им о матриархе на обрыве…

Она восхищенно рассмеялась.

— Я сказала, что позволю им, если они снимут дом с выигрышного ракурса.

Февраль. Мой турнир висел в публичном календаре восемь лет. Любой мог найти его за три секунды. Она подписала бумаги, прекрасно зная, что именно она перечеркивает, и ждала до вчерашнего дня, чтобы сказать мне об этом.

— Тебе стоит перенести свой турнир. На следующее воскресенье захватишь оставшуюся толпу, вдвое больше народу. Вообще-то, ты должна сказать мне спасибо.

Я не дышала. Мои пальцы покалывало, а кулаки были сжаты так крепко, что ногти впились в ладони. Я не буду плакать.

— Выпуск Эллиота привязан к полнолунию, — сказала я. — Черепашата вылупятся в эти выходные. Луну нельзя передвинуть, мама.

— Садись. — Она снова похлопала по сиденью рядом. — Пожалуйста.

Я села, и качели качнулись.

— Будут и другие полнолуния, корасон. Почему с тобой всё вечно должно превращаться в битву?

— Потому что турнир — это моя церемония.

Я не буду плакать.

— Это то, что заряжает мою магию на весь год. Дело не только в волейболе или сборе средств. Дело в магии. В моей магии.

Моя мать слегка склонила голову.

— В чем?

— В энергии, в толпе, в сплоченности…

Я замолчала, не уверенная, смогу ли быть настолько уязвимой с женщиной, у которой никогда не было проблем с ее магией.

— Мне это нужно, всё это. Мне нужна церемония, которую я выстроила вокруг турнира, чтобы подпитывать мою магию весь год, и…

Она протянула руку, к моему удивлению, и взяла мою ладонь в свою.

— Миха, какая магия?

С таким же успехом она могла бы дать мне пощечину; мое сердце остановилось.

Я попыталась что-то сказать, но вместо слов из груди вырвался явный всхлип.

— Корасон, не надо этого. — Она вздохнула. Долгим, мученическим вздохом.

— У тебя есть твое гудение. Твой милый талант ладить с животными. Это прелестно. Я никогда не говорила, что это не прелестно. Но церемония — миха, это я провожу церемонии. Я знаю, чего они стоят. Давай не будем разбрасываться словами.

— Это единственная церемония, которая у меня есть, — мой голос сорвался.

— Я услышала тебя с первого раза.

Она произнесла это так легко, будто только что не вонзила мне нож в самое сердце: с открытым лицом, держа мои руки в своих, всем своим видом транслируя: Я терпелива с тобой, дитя мое, у которого вечно ничего не выходит правильно.

Внезапно мне снова стало шестнадцать.

Турнир по приглашениям в Мертл-Бич, тот самый, куда приехали скауты. Я сыграла лучший матч в своей жизни — вытащила из песка мяч, до которого никто не должен был дотянуться, чисто перебила его, и мы победили. Я стояла там, с песком на коленях и солью в глазах, и обернулась, чтобы найти в толпе мать.

Она была там. И смотрела на меня с тем же самым выражением, что и сейчас. Выжидающим, словно ждала, когда я осознаю то, что должна была понять уже давно.

Я стояла, тяжело дыша, прижимая к себе мяч, и была уверена, что уж этого-то наконец будет достаточно. Что именно эту версию меня она всё это время ждала.

Она улыбнулась.

И снова опустила взгляд в телефон.

Я потратила годы, пытаясь понять, что означал этот взгляд. Стоя на ее террасе в свои двадцать восемь, я наконец поняла: он не значил ничего.

Чтобы вложить в него смысл, требовалось ее внимание, а у ее внимания был список гостей, и я никогда в него не входила. Что бы я сейчас ни сказала, оно останется неуслышанным, потому что я в любом случае никогда не имела значения.

— Ты всегда была счастливее с маленькими, красивыми вещами, — сказала она мягко, и это был самый жестокий способ, который она только могла выбрать. — В этом нет ничего плохого. Ты так похожа на отца.

Мой отец, который строил красивые лодки, любил свою семью, ни разу в жизни не покидал этот город и не обладал магией, и на которого она иногда смотрела с тем же терпеливым, выжидающим выражением, словно всё еще надеялась, что он станет кем-то бóльшим. Кем-то вроде нее.

Она считала эти слова утешением.

И это было хуже всего.

В ее системе координат была она, и были маленькие, красивые вещи, которые вращались вокруг нее, и она только что сообщила мне, кем была я.

— Это было решение города, — продолжила она. — А я — консультант города по таким вопросам. И, откровенно говоря, миха, городу нужен был кто-то с моими связями, чтобы заполучить это. Порадуйся за меня. За нас. Люди наконец-то приедут сюда ради чего-то стоящего.

Я ничего не ответила, бросив все силы на то, чтобы мои руки не дрожали в ее ладонях, а слезы не лились из глаз.

Скрипнула сетчатая дверь. Вышел отец с подносом — два настоящих кофе в настоящих кружках, со сгущенкой.

— У вас всё в порядке?

— Всё замечательно, папи, — ответила моя мать.

Я встала.

— Я ухожу.

Я скорее почувствовала, чем увидела, как она закатила глаза.

— Ми корасон. Опять драма. Это у тебя с его стороны.

Я прошла через дом. Слышала, как они оба звали меня, но не остановилась.

Я шла ровным шагом, пока не хлопнула дверью своего «Джипа», снова взбудоражив померанцев.

Я сидела на подъездной дорожке, вцепившись обеими руками в руль, и дышала, считая до десяти.

Не помогло.

По щекам потекли слезы, соленая вода — горькая предательница, которая, вероятно, послушалась бы ее, ее магии, ее силы.

В отличие от меня — дочери, которая слишком много спорила, была слишком драматичной, годами трудилась, чтобы выбить себе скромное место в этом городе, но даже это оказалось слишком большой просьбой в жизни Марины Торрес.

Моим рукам было жарко. Центральная консоль «Джипа» слегка вибрировала. Я заставила себя остановиться.

Завела двигатель.

Я гнала по дороге над обрывом на небезопасной скорости, крутые повороты опасно притягивали шины моего «Джипа».

Меня накрыло на третьем повороте. Истиной, которую я знала всегда.

Она подписала контракт до того, как сказала мне. Она сделала это, потому что не считала меня человеком, с которым нужно советоваться.

Она вообще обо мне не думала.

Какая магия?

Словно это было ничем.

Словно я была ничем.

Под злостью всплыла гораздо более старая боль. Чувство, когда ты стоишь на площадке с песком на коленях, игра уже выиграна, и ты оборачиваешься, чтобы найти лицо на трибунах.

Желание быть замеченной в том, что ты любишь делать хорошо. Желание быть достаточной.

Я затолкала это чувство обратно. Я была в этом очень хороша.

Но я не была пустым местом. И я собиралась это доказать.

Я вспомнила незнакомца на пляже. То, как он вышел из океана, словно был его хозяином, с этой своей дерзкой ухмылкой, и то, как я чувствовала себя несколько часов после этого. Моя магия гудела, кричала, только и ожидая, когда я ею воспользуюсь.

Всё не обязательно должно превращаться в битву.

О, она еще не видела битвы. Настоящей битвы.

Мне нужно было каждое преимущество, которое я только могла получить.

Я свернула на парковку общественного пляжа. Просидела там с минуту. Посмотрела на себя в зеркало заднего вида. Волосы растрепались от соленого воздуха, глаза покраснели, и, к своему удивлению, я заметила, что улыбаюсь.

Я найду его.

Найду его и использую.

Использую в самом что ни на есть древнем, ведьминском смысле из седьмой главы гримуара.

Я собиралась использовать его дурацкую ухмылку, его дурацкие кубики пресса и его дурацкие зубы из разряда «хочешь посмотреть поближе?», и я собиралась уничтожить эти соревнования по серфингу, чего бы мне это ни стоило.