ГЛАВА ШЕСТАЯ

СЕЛЕНА

Тебе нужно завязывать с этой хуйней прямо сейчас.

Я улыбалась. Улыбалась во весь рот, как идиотка.

С чего бы?

С того, что я флиртовала с каким-то туристом на пляже. С очень, очень горячим туристом. Было темно, но даже слабого света свечи хватило, чтобы подчеркнуть каждый кубик его многочисленного пресса и то, какими плотными были его грудные мышцы, и ту линию, где его бедра скрывались под шортами для серфинга…

Завязывай. С. Этим.

Он был туристом. Туристом, который случайно набрел на мое тайное место для ритуалов, увидел меня, перемазанную песком и слезами, словно какого-то пляжного гремлина, и при этом всё равно ухмылялся мне так, будто жаждал гораздо большего, чем просто разговор. Что означало либо то, что он слеп, либо то, что невероятно отчаян, и, честно говоря, в бухте Полумесяц в разгар сезона это, скорее всего, было и то, и другое. Мне уже было не чуть за двадцать; я была достаточно умна, чтобы не путаться с туристами. С ними могло быть весело, но они всегда уезжали, как, впрочем, и все остальные. Все, кроме меня.

Дорога до дома заняла немного времени. В восьмидесятых моя мать скупила кучу домов у пляжа, что было кристально ясно по тому, как щедро в их дизайне использовались стеклянные блоки. Мой отец привел их в порядок, и теперь половина из них сдавалась через Airbnb, генерируя стабильный поток туристических доходов, который в равной степени финансировал семейные сборища и налоги на недвижимость. Другая половина предназначалась para la familia.

Я делила небольшой, обновленный домик со своей любимой кузиной, Лупе.

Когда я вернулась, свет горел. Лупе проводила свой собственный ритуал новолуния, а это означало, что в доме пахло как в раю, потому что она готовила. Я открыла входную дверь, и меня встретила волна ароматов сушеных чили, медленно томящейся говядины и того тепла, которое было уникальным ощущением работающей магии Лупе.

Лупе стояла у плиты; ее темные волосы были скручены в небрежный узел на макушке, а поверх майки и пижамных шорт красовался фартук с изображением сексуального мужского торса, который мы купили ради шутки в одном из магазинчиков на набережной. Ее руки были в масе, и я наблюдала, как она берет очередную горсть, тонким слоем распределяет ее по кукурузному листу, а затем заворачивает внутрь говяжью начинку из другой кастрюли.

В каждом тамале, который она делала, таились небольшие чары. Не из тех, что бьют в глаза, а из тех, что проникают в кости и сращивают всё, что было изношено: ноющие мышцы, ушибленные ребра, хроническую усталость от самого факта существования в нашем мире.

Она услышала звук открывающейся двери и обернулась ко мне со своей фирменной теплой улыбкой. Затем ее глаза сузились.

— Ты улыбаешься, — с подозрением сказала она.

— Случается время от времени.

— Только не с тобой.

Ее глаза сузились еще сильнее, скользнув по моим облепленным песком ступням и ногам, по растрепанным ветром волосам и по тому выражению лица, которое я, очевидно, всё еще не могла контролировать. У нее отвисла челюсть.

— No mames! Тебе наконец-то перепало.

— Мне не перепало.

— Твое лицо говорит об обратном.

— У меня просто такое лицо.

— У тебя не было такого лица с тех пор, как Джейсон Гутьеррес поцеловал тебя за трибунами в предпоследнем классе.

Она направила на меня кухонные щипцы, агрессивно ими щелкая.

— Кто это?

— Никто. Турист. Я вообще даже имени его не знаю.

Это была правда. Я была слишком занята разглядыванием того, что казалось татуировкой, покрывающей его шею до самой челюсти, чтобы вспомнить и спросить.

Жалко. Искренне жалко.

Возьми себя в руки. Это был просто очень горячий парень.

— Турист. — Лупе отвернулась к своим тамале, но я видела, как расползается ее ухмылка. У нее была самая красивая улыбка на свете. — Симпатичный турист.

— Он был… — Я подыскивала слова, которые не звучали бы как «выглядел так, будто родился из морской пены и поднялся из океана на раковине». — Ничего так.

Она не поверила ни на секунду.

— Миха, ты краснеешь.

— А вот и нет.

Два промаха из двух по этому обвинению. Я плюхнулась на один из кухонных стульев. Ухмылка всё еще была на месте. Я чувствовала, как она растягивает мышцы лица, которые, казалось, уже атрофировались за ненадобностью.

— Он просто… он был забавным, окей? Вот реально забавным. А не в стиле «я пересмотрел кучу стендапов и теперь повторяю шутки». Соображал быстро. И у него была куча фактов об акулах, которые он постоянно…

— Факты об акулах? Он что, твой идеал мужчины?

Лупе теперь практически вибрировала от возбуждения.

— Ай, только не говори мне, что ты начала втирать ему про то, что сейчас сезон миграции.

Я не ответила, что было достаточным подтверждением.

— Втирала? Михххххха, это значит, ты пыталась с ним флиртовать.

— Я… вступила в легкую словесную перепалку.

— Селена.

— Ладно. Да. Я флиртовала. Флиртовала по-жесткому. Это было отвратительно с моей стороны. Ты довольна? Он турист. Я слишком умна для такого.

Лупе подалась вперед, в ее темных глазах плясали озорные искорки.

— Турист или нет, звучит так, будто он залез тебе под кожу. В хорошем смысле.

Я пожала плечами, пытаясь отмахнуться.

— Он был… интересным. Другим. Не таким, как здешние парни.

— Мгм. И когда ты в последний раз находила парня «интересным», а? Признай это, чика, тебе это нужно.

— Он просто парень, Лупе.

— Я не говорю тебе выходить за него замуж. Тебе просто нужно немного развлечься, немного драйва в жизни.

Я закатила глаза.

— У меня предостаточно драйва, большое спасибо. Ведение бизнеса, организация общественных мероприятий, разборки с матерью… моя жизнь — это бесконечные американские горки.

Лупе фыркнула.

— Ой, да брось. Я говорю о том драйве, от которого поджимаются пальцы на ногах, а магия поет.

Мои щеки снова вспыхнули.

Я прекрасно понимала, о каком драйве она говорит. О том самом, в котором я не участвовала уже очень, очень давно. Уровень заряда на моей игрушке «розочка» наверху это бы подтвердил.

— Лупе, я не могу просто… он же незнакомец. Мы общались от силы минут пять.

— И что? Иногда пять минут — это всё, что нужно. Ты же что-то почувствовала, да? Искру?

Я поколебалась, затем кивнула. Я действительно что-то почувствовала — буквальную искру, когда он коснулся моей руки. Большую, чем мне хотелось бы признавать.

Лупе торжествующе ухмыльнулась.

— Видишь? Это твоя магия говорит с тобой. Говорит, что тебе это нужно. — Она поиграла бровями. — Что тебе и твоей магии нужно немного экшена.

Я застонала.

— Я пять минут поговорила с мужчиной на пляже. Мы не то чтобы подобрались к территории сексуальной магии.

Но эти слова зацепились в сознании. Сексуальная магия была такой же древней, как магия океана, а в чем-то даже более могущественной. Слияние двух энергий, первобытная созидательная сила — моя абуэла часто говорила, что океан был рожден из самого древнего акта любви, и что каждая волна — это эхо того первого союза.

Даже мои скромные способности, казалось, оживали после хорошего оргазма, словно моей магии требовался толчок, а зажигание, судя по всему, располагалось в моем клиторе. В тот единственный раз, когда я попыталась обсудить это с матерью, она одарила меня взглядом, способным заморозить Гольфстрим, и сказала: «Hay otras formas de acceder al poder, Selena», что переводилось как «есть и другие способы доступа к силе», но на деле означало «пожалуйста, никогда больше со мной об этом не заговаривай».

Лупе смотрела на меня очень многозначительно. Так, будто собиралась сделать предложение, на которое я притворюсь оскорбленной до глубины души, а потом буду думать о нем в душе три дня.

Я сменила тему.

Агрессивно.

— Так, если я сейчас поднимусь наверх, я ведь не услышу, как Антонио храпит, будто газонокосилка, да?

Лупе отвела взгляд и пробормотала:

— От него есть своя польза.

Ла Вирхенсита, дай мне сил.

Я не любила Антонио. И это еще мягко сказано. Он слишком много пил и слишком много курил, и это говорит член семьи Торрес, чьи праздничные застолья могли бы опустошить целый винный магазин и, вероятно, не давали местному диспенсарию обанкротиться.

Но пороки Антонио были не из тех, что про веселье и компанию. Из-за своих пороков он становился злым в час ночи, полным раскаяния в семь утра и отсутствовал все три дня между этим. И хуже всего — хуже всего — у него была привычка принижать мою кузину.

Мою красавицу-кузину, заботливую и нежную, которая могла исцелить тарелкой позоле и довести до слез совершенством своего соуса моле. Женщину, чья магия была настолько щедрой, настолько фундаментально доброй, что в буквальном смысле кормила людей.

И этот пендехо усаживался за ее стол, ел ее еду, чувствовал, как ее сила собирает по кускам его тело после похмелья, а потом отпускал комментарии о том, что ей «не помешало бы налегать поменьше на тортильи».

Так что да, он был конченым мудаком.

Но у него, судя по всему, был большой член, и он знал, как им пользоваться, так что мне приходилось терпеть его за завтраком куда чаще, чем хотелось бы.

— Лупе…

— Не надо. — Она подняла руку, всё еще не глядя на меня. — Я знаю, что ты собираешься сказать.

— Я ничего не собиралась говорить.

— Ты собиралась сделать то самое лицо. Как будто ешь леденец «Лукас».

— Опять же, у меня просто такое лицо.

— Селена.

Она повернулась ко мне, и на секунду, под всеми шутками и припудренным мукой фартуком, я увидела усталость. Она пряталась в уголках ее глаз, в слегка опущенных плечах.

Она знала.

Конечно, она знала.

Лупе была одной из самых умных людей, которых я когда-либо встречала. Она прекрасно понимала, что из себя представляет Антонио, но всё равно продолжала его выбирать, и именно это заставляло меня хотеть кричать — не потому что я ее осуждала, а потому что понимала. Выбирать то, что причиняет тебе боль, потому что это знакомо, а альтернатива — остаться один на один с тишиной.

Я не могла это осуждать. Я выбрала этот город по той же самой причине.

— Кроме того, — сказала она, просияв тем бездонным колодцем оптимизма, которым, казалось, обладала, — попробуй, какой мощной получилась эта партия.

Она протянула мне тамале, всё еще теплое после пароварки, развернутое из кукурузного листа, словно подарок.

Тамале с барбакоа — в равных пропорциях жир, белок, углеводы и магическое восстановление. Идеальный перекус после тренировки, особенно если твоя тренировка состояла из того, чтобы посидеть на пляже, поплакать, а потом попасть в засаду парня с восемью кубиками пресса.

Я откусила, и первым делом ударил вкус: насыщенный, с дымком; говядина была настолько нежной, что таяла на языке, а маса — идеально мягкой, но ровно настолько, чтобы удерживать всё вместе.

А затем, через полсекунды, ударила магия, прокатившись по мне теплой волной. Напряжение в плечах отпустило, боль в коленях от недавней пробежки сошла на нет, а тупая головная боль, преследовавшая меня после звонка матери, просто… исчезла.

— Господи, Лупе.

— Вкусно?

— Ты и сама знаешь, что вкусно. Это всегда вкусно. Они просто до неприличия вкусные.

Я откусила еще раз, и на этот раз обратила внимание на саму магию — на то, как она движется, на ее форму.

Сила Лупе была теплой и плотной, если честно, как идеально приправленный соус моле, как бы банально это ни звучало. Это было уютное объятие, разрешение отпустить боли и недомогания, за которые мы все держались, сами того не замечая.

Это был тот вид магии, который большинство людей в нашей семье не уважали, потому что он не устраивал шоу.

Я посмотрела на кузину — мука на щеке, темные круги под глазами из-за мужчины, который не заслуживал тех усилий, которые уходили на то, чтобы поддерживать его сытым и здоровым, — и почувствовала знакомую волну желания защитить, которая определяла наши отношения с самого детства. Лупе была на два года младше и всегда была мягче, тише, с большей готовностью уступала. Я же была той, кто дрался. На двоих из нас получался почти один функциональный взрослый.

— Лупе.

— Мм?

— Твоя магия необыкновенна. Ты ведь это знаешь?

Она улыбнулась — не во весь Торресовский гонор, а менее ярко и более искренне.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что это всегда правда.

— Мама говорила, что кухонная магия — это женская работа. И не в хорошем смысле.

— Твоя мать могла голыми руками призвать ураган, но не могла сварить рис так, чтобы не спалить его. Ее мнение о кухонной магии не имеет значения.

Моя мать и ее сестра-близняшка всегда были безумно похожи, из-за чего, вероятно, и не ладили.

Лупе рассмеялась, и тяжесть в груди отпустила еще немного. Вот ради чего я оставалась. Не ради обязательств, не из-за чувства вины. Ради этого. Ради того, чтобы кузина смеялась в полночь на кухне, пропахшей чили и магией, и протягивала мне еду, которая исцеляла во мне то, что, как я и не подозревала, было сломано.

Я доела тамале и слизала масу с большого пальца.

— Так что, — сказала Лупе, блеснув глазами, — насчет того туриста.

— О боже мой.

— Выслушай меня. От мужчин есть своя польза. Я просто говорю: если твоя магия получает подпитку, а в городе есть очень привлекательный незнакомец, который заставляет тебя так улыбаться, и в процессе ты получишь пару потрясающих оргазмов…

— Ты слишком высокого мнения об этом парне.

— У меня насчет него хорошее предчувствие. — Она подмигнула.

— Что? Карты подсказали?

Она просияла.

— А это хорошая мысль!

Я застонала, когда она принялась рыться в кухонном ящике, и провела руками по лицу, пока она шлепала колоду карт на стол между нами.

— Лупе… это колода для лотерии.

— Мое таро наверху, а это сработает ничуть не хуже, — ответила она, пододвигая стопку ко мне.

Я послушно перетасовала.

Она сдвинула колоду несколько раз — ее собственный метод, — затем сложила снова и вытянула верхнюю карту. Ее брови нахмурились, прежде чем она положила ее на стол.

La Sirena.

— Ага, вот видишь — это значит остерегаться зова сирены. Избегай искушения.

С чего бы мне быть разочарованной?

— Селена, мы живем в бухте Полумесяц. Ты буквально встречала русалок. — Она замолчала, всё еще хмурясь, а затем чуть ли не подпрыгнула в своем фартуке. — Этот незнакомец — русал?

— Он турист. — Незачем упоминать, что он вышел из океана в полночь…

— И что? Бухта Полумесяц притягивает кучу волшебного народа…

— Спокойной ночи, Лупе.

— Ладно, ладно. Забудь про карты. У меня предчувствие, ясно? У тебя на носу важный турнир и ритуал. Не помешало бы подзарядиться.

И тут она была права.

— Плюс, я надеюсь, он вытрахает из тебя весь этот гонор, — поддразнила она, поиграв бровями.

— И что тогда от меня останется, миха?

Она рассмеялась.

— Я просто говорю! Это сексуальная магия. Самый старый трюк на свете. В буквальном смысле. У абуэлы про это целая глава в гримуаре.

— Ты читала гримуар абуэлы?

— От корки до корки. Седьмая глава очень подробная. — Она выдержала паузу. — Там есть схемы.

Я уставилась на нее. Она — на меня.

А потом мы обе раскололись, смех вырвался из нас в маленькой кухне, отскакивая от окон из стеклоблоков, кафельных столешниц и фотографии нашей абуэлы в рамке на стене, которая смотрела на нас сверху вниз с выражением женщины, которая абсолютно точно включила схемы в главу о сексуальной магии и ни капли об этом не жалела.

— Я никого не собираюсь соблазнять, — выдавила я, вытирая глаза. — Я даже не знаю, как его зовут.

— Тебе и не нужно знать, как его зовут. Тебе нужно оседлать его…

— ЛУПЕ.

— Я просто говорю…

— Спокойной ночи, Лупе.

Я встала, всё еще смеясь, и, направляясь к лестнице, поцеловала ее в макушку. В семье, полной мастодонтов и вундеркиндов, Лупе никогда не смотрела на меня с жалостью или разочарованием.

Я поднялась наверх, всё еще посмеиваясь — что случалось со мной не так уж часто, — и рухнула в кровать, думая о том, что сказала Лупе.

Не о части про сексуальную магию.

Ну…

Не только о части про сексуальную магию. О части про искру.

Моя магия сегодня вспыхнула — по-настоящему вспыхнула, впервые за несколько месяцев. Ветер переменился, и я это почувствовала: не как зритель, а как участник. Что-то надвигалось. И если — если — был способ раздуть эту искру во что-то большее, во что-то достаточно сильное, чтобы защитить мой пляж, моих черепах и мой турнир от того, что бы там ни катилось на бухту Полумесяц…

Было бы это таким уж безумием?

Я вспомнила смех незнакомца. Его явно повесовскую улыбку. Жар, который исходил от него волнами — нет, не волнами. Течениями. Глубинными, опасными, тянущими к тому, что лучше не трогать. И то, как под этой искрой моя магия потянулась к нему точно так же, как к выброшенным на берег морским звездам и запутавшимся чайкам. Тяга к кому-то раненому, кому нужна помощь.

— Нет, — сказала я потолку. — Абсолютно нет.

Потолок не ответил.

Но где-то на задворках сознания, там, где жила и время от времени вспыхивала моя слабенькая магия, загудело новое чувство.

Я велела ему заткнуться и легла спать.