В Империи говорят, что среди экстрасоларианцев приветствуются все виды разврата, что считается обычным делом. Людям разрешается резать свои тела в соответствии с их извращенными представлениями. Одни наращивают плоть с помощью машин, другие продают свою кровь, чтобы бесчисленные клоны проживали свою жизнь в рабстве, а некоторые… некоторые каннибализируют собственных детей в надежде на более долгую жизнь. Но есть и те, кто уничтожает таких монстров, иногда вопреки себе.

Девушка была не совсем человеком, это мог заметить любой, у кого есть глаза. Тем не менее, ее фигура была убедительной, длинные ноги и изящные линии. Она двигалась как вода, стекая по потрескавшейся плитке офиса. И все же Саймон чувствовал ее напряжение, нервозность, выдаваемую тем, как она держала голову, и быстрым движением глаз, когда она торопливо осматривала мрачные стены, открытые трубы, слабое свечение бра, облупившиеся оперные афиши. Ложный лунный свет падал через овальные окна за столом Саймона, и яркий неоновый свет резал глаз там, где вывеска магазина импортных товаров за пределами станции мигала своим бессмысленным обещанием в ночи.

"Вы мистер Фабрей?" - спросила девушка. "На двери сказано, что я могу спуститься".

Неужели он забыл закрыться на ночь? Проклятье.

"Совершенно верно, мадам." Саймон убрал ноги со стола, запахнув пальто на груди. Свет от его импланта не привлек бы даже второго взгляда здесь, на Гиадоне, но он все еще был достаточно человеком империи, чтобы чувствовать стыд и даже ужас при виде металлической штуковины, прикрепленной к его груди. "И мне жаль, но вам придется вернуться завтра. Уже поздно". Его взгляд метнулся к полупустому бокалу дешевого спиртного на столе рядом с рукоятью его меча. Он как раз собирался идти ужинать.

В этот момент из девушки словно вышел воздух. Ее плечи опустились, а волосы, черные и гладкие, как масло, упали на прекрасное лицо. Саймон изучал ее, уверенный, что был прав. Она не была человеком. Она была похожа на одну из одалисток, которые томились при дворах великих князей Джадда. Ее лицо было словно высечено из мрамора, черты слишком совершенны, слишком симметричны; кожа слишком белая и без единого изъяна. Она не была машиной, по крайней мере, в этом он был уверен. Она была гомункулом, выращенным и созданным клетка за клеткой, ее тело было создано для... ну, это было не по-джентльменски - строить предположения.

"Я не думаю…" Ее глаза метнулись к его лицу - янтарные и очень, очень большие. Они снова отвернулись в сторону. "Сэр, это моя сестра. Я думаю, что она была убита."

Проклятье. Саймон поднес руку к глазам и подался вперед, задев наполовину наполненный бокал со спиртным, его содержимое расплескалось по поверхности, искажая и рассеивая изображения, проецируемые на темное стекло. Опустив руку, он спросил: "Как вас зовут?"

Девушка почти сразу оживилась, поджала губы, подняв голову и расправив алебастровые плечи под полупрозрачным пластиковым пончо, которое она надела поверх платья. "Эйрин", - ответила она.

"Просто Эйрин?"- спросил Саймон. Это было имперское имя, но ее акцент был полностью родным для Гиадона, совершенно экстрасоларианским.

"Просто Эйрин", - эхом повторила она и, сделав вдох, добавила, как будто почти забыла об этом: "Мои сестры зовут меня Девятая".

Саймон уставился на нее. "Серийный номер?"

"Что, простите?" Она сделала шаг назад. "О. Да." Она сделала жест, как будто хотела снять синтетическое пончо, но, казалось, передумала. "Мои сестры и я... мы танцовщицы. Часть танцевальной труппы мадам Вигран. Вы слышали о ней?" Ее янтарные глаза метнулись к оперным афишам на стене напротив открытой водопроводной трубы.

Саймон покачал головой. "Почему бы вам не присесть?" Он указал на стул напротив, и, задержавшись достаточно надолго, чтобы снять пончо, она заняла предложенное место. Саймон ничего не сказал, только изучал девушку, примостившуюся на самом краю сиденья. Она почти не двигалась. Даже несмотря на то, что страдание, как кислота, отпечаталось на ее белом лице, ее самообладание совершенно не поколебалось. Он задумался, насколько ее танцевальная подготовка была генетической, результатом РНК-индоктринации, а не многолетней тщательной практики.

Она с трудом подбирала слова. Ее взгляд был ему хорошо знаком. В этой сфере деятельности, которую он избрал для своей второй жизни, Саймон Фабрей всегда встречал людей в худшие дни их жизни - или за день до них. Он мог сказать, что это был один из последних случаев. Она сказала это сама и повторила мгновение спустя. "Я думаю, что мою сестру убили".

Думает. Значит, приближался ее худший день, и он обязательно наступит, когда она узнает. Всегда оставался шанс, что девушка жива, но на станции Гиадон пропажа означала смерть. Если вы стоили достаточно, чтобы потребовать выкуп, люди, которые должны заплатить, знали бы об этом, а если вы не стоили, что ж... большинство людей стоили меньше, чем органы, которые поддерживали их работоспособность.

"Почему вы пришли ко мне?" - спросил он, когда молчание стало затягиваться.

Идеальное лицо Девятой нахмурилось. "Вы помогаете людям".

"Я детектив", - сказал он. "Для тех, кто не может позволить себе крупные фирмы".

"Да, - кивнула она, - но вы помогаете людям. Я слышала истории, мистер Фабрей. О том, что вы сделали для сестер милосердия. О Гильдии Наталистов. Говорят, вы рыцарь. Из империи".

"Я был рыцарем. Когда-то", - согласился Саймон, протягивая руку к железной штуковине, притаившейся там, где раньше было его сердце. "Это было очень давно". Девушка прикусила губу, этот жест произвел впечатление, даже несмотря на ее страдания. Саймон прикусил язык, прежде чем спросить: "Как ее зовут?"

Девятая моргнула. "Что?"

"Вашу сестру", - пояснил Саймон. "Еще один гомункул, да?"

Девушка вздрогнула. "Я... да, сэр. Ее звали... зовут Мария". С этими словами она запустила руку в лиф платья и выудила камею из слоновой кости размером с золотой хурасам. Она сняла цепочку со своей изящной шеи и положила кулон на стол между ними.

Два зеркальных лица отразились друг от друга, когда Саймон открыл камею, чтобы показать проектор, скрытый за резным изображением нимф и цветов. Вырвался конус слабого белого света, и внутри него появилось изображение более дюжины женщин, которые стояли рука об руку и кланялись, прежде чем поднять лица, улыбаясь неслышным аплодисментам. Каждая из них была бледна, как женщина напротив него, каждая черноволоса, каждая с янтарными глазами, худая, но не андрогинная, идеальная во всех отношениях. На всех были одинаковые красные купальники, скроенные так, чтобы подчеркнуть скульптурную форму бедер, лицо каждой было ярко накрашено по моде сценических артисток, чтобы подчеркнуть резкую линию скул и челюсти.

Изображение застыло: семнадцать девушек улыбались одинаковыми улыбками.

"Это она", - сказала девушка по имени Девять, ткнув пальцем в голографию девушки, третьей справа. Саймон с трудом мог их различить, хотя они и не были полностью идентичны.

"Как давно она пропала?" - спросил он, пытаясь решить, какая из девушек на изображении была той, что сидела в его темном кабинете.

Эйрин прочистила горло. "Три дня".

"Она мертва", - сказал Саймон и сразу пожалел о своих словах, когда плечи девушки поникли. Ее внимание на мгновение отвлеклось, когда он провел рукоятью своего старого меча по столу и спрятал его в карман пальто. Лучше не оставлять оружие валяться где попало. Это было имперское оружие, оружие рыцаря, и последнее, чего он хотел, чтобы она задавала вопросы. Услышав, как девушка шмыгнула носом, он сказал: "Мне жаль. Но если это было так давно, значит, она плавает в одном из каналов."

Гомункул стиснула свою идеальную челюсть. "Я верю, что это скорее всего так, мистер Фабрей. Правда, я знаю этого. Я просто хочу узнать, что с ней случилось".

"И ты не пошла к своей хозяйке? Как ее зовут?"

"Мадам Вигран?" Глаза девушки стали очень большими. "О, нет, месье." Она снова прикусила губу, сцепив руки на коленях. "Мария встречалась с парнем. С каким-то моряком. Она никогда не называла нам его имени. Мадам Вигран велела бы высечь ее палкой, если бы узнала."

Наклонившись над столом, Саймон подтянул к себе стакан и поднял его, чтобы выпить. "Теперь она знает?"

"Я имею в виду... она знает, что Мария пропала, но мы не сказали ей о парне". Девять стала еще бледнее. "Она бы высекла нас всех за то, что мы хранили это в секрете. Она очень строга к нам". Танцовщица опустила голову. "Мы бы не жили, если бы не она. Мы обязаны ей честностью. Мы обязаны ей всем. Просто Мария была так... так счастлива. Со своим моряком, я имею в виду. Я не хотела отнимать этого у нее. Никто из нас не хотел. А теперь она..." Она поперхнулась, прижала руку ко рту и закрыла глаза.

Осушив бокал, Саймон закрыл камею, погасив изображение танцовщиц.

"Это не ваша вина, мисс", - сказал он, пытаясь успокоить ее. По тому, как напряглись ее плечи, Саймон догадался, что ему это не удалось. "Вы и ваши сестры: вы клоны, не так ли?"

Опустив руку, Девятая резко кивнула.

"Вы ее клоны?"

Гомункул снова кивнула, и мгновение спустя. "Да".

"Понятно."

"В свое время она была великой танцовщицей. Из одной из великих трупп Мандари. Мы сохраняем ее наследие живым", - она улыбнулась, и свет от её улыбки прорезался резче, чем неоновый свет через овальные окна за столом Саймона. "Я думаю, это замечательно. А вы нет?"

Саймон коснулся своего импланта при мысли о том, что что-то сохраняется живым, и поморщился. Он был трупом, когда Бэзил привез его на станцию Гиадон и заплатил за машину, чья горящая свеча заменила его разрушенное сердце. Экстрасоларианская машина, запрещенная в империи, спасла ему жизнь, сохранила ему жизнь, но за это пришлось заплатить. Он никогда не сможет вернуться домой. С его фальшивым сердцем, горящим в груди, его народ побил бы камнями за мерзость.

Нужно было что-то сказать о смерти, о том, что все должно идти своим чередом.

Что все имеет конец.

В этом-то и заключалась проблема этих Экстра. Мать-Земля и Эволюция предназначили человеку прожить свои дни и умереть, но были способы, которыми люди могли, вопреки естественному порядку, продлить жизнь. Некоторые из них были полезны, как, например, порфирогенез, практикуемый владыками империи, но большинство - нет. Среди Экстра люди вырезали свои мозги и помещали их в металлические тела или банки из прозрачного стекла; или наполняли свои тела нечестивыми машинами, чтобы заменить отказывающие органы. Ходили слухи, что некоторые косторезы в городе торговали новыми телами целиком - хотя Саймон в это не верил, - в то время как другие...

"Я задам вам всего один вопрос, мисс", - сказал Саймон, и снова поза девушки напряглась, готовая к бегству.

Она прикусила губу, ожидая. "Почему вы думаете, что это не она убила вашу сестру?"

Девятая удивленно посмотрела на него. "Мадам Вигран?" Девушка яростно затрясла головой, ее шелковистые волосы разметались по лицу. "Нет! Почему? Никогда!" Она чуть не рассмеялась. "Зачем ей это?"

Ее замешательство само по себе было почти забавным. Как птица, настолько привыкшая к своей клетке, что приняла позолоченные прутья за солнечный свет в открытом небе, девушка, которая была не совсем девушкой, не могла увидеть правду, когда она прямо смотрела на ее вылепленное генетиками лицо. Поэтому он рассмеялся, резким, хриплым звуком, громким и недобрым. "Вы - запасные части, девочка! Ходячий банк органов - ты и твои сестры. Ты сохраняешь жизнь не только ее наследию. Еще ей."

Эйрин встала так резко, что опрокинула стул. Она отступила назад и чуть не упала. Саймон вскочил на ноги, хотя у него не было никаких шансов добраться до нее вовремя. Но Эйрин выпрямилась и отскочила на несколько шагов назад. "Вы не серьезно!" - воскликнула она. "Мадам Вигран никогда бы так не поступила!"

"Тогда почему ты на полпути вокруг кольца разговариваешь с каким-то стариком в районе гидропоники?" - спросил он. "Ты все время знала, девочка. Не лги мне. Твоя мадам не первая, кто держит гарем из доноров органов. Это практически клише о вас, Экстра, там, откуда я родом. Ты должна знать".

Девушка Эйрин молча стояла, обхватив себя руками, за опрокинутым стулом. В окнах за спиной Саймона вспыхнул свет, когда мимо пронесся флайер, отчего стекла задребезжали. Хотя губы ее дрожали, она держалась спокойно, как подобает королеве.

Саймон скрестил руки на груди, но не вернулся на свое место. Хотя он поднялся, чтобы попытаться помочь, он остался стоять лицом к ней, рассчитывая на свой рост и патрицианские шрамы, чтобы напугать ее до потери дара речи. "Скажи мне правду", - сказал он.

"Я не..."

"Ты хочешь, чтобы я убил ее? Этого?" - спросил он и сделал неуместный шаг назад.

"Сестры", - сказала Эйрин, которую звали Девятая. "Ты спас их монастырь от людей Инь. Ты убил Инь".

Лицо Саймона было такой же маской, как и у девушек на голографе. "Я не понимаю, о чем ты".

"Ты помогаешь людям", - настаивала гомункул. "Они сказали, что ты помогаешь людям".

"Вы не люди", - сказал Саймон, голос его был холоден, как пространство за надстройкой станции. "И я не наёмный убийца. Хочешь одного? Спускайся вниз и поверни к Мованкору. Ты не найдешь недостатка в головорезах, готовых взяться за твою работу за хурасам или за час, проведенный с тобой в капсульном отеле".

Плечи Эйрин поникли, и вся ее фигура, казалось, обвисла, как ледник, падающий в море. "Я не шлюха, мистер Фабрей", - ответила она.

"И я говорил тебе", - сказал он. "Я не убийца".

Между ними воцарилось молчание, ни один из них не произнес ни слова. Никто из них не пошевелился. Наконец Саймон вышел из стопора и, вернувшись к своему столу, взял маленький стакан и высокую бутылку, стоявшие неподалеку. Он передумал насчет стакана и, вытащив пробку, опрокинул безвкусное спиртное в горло. Горло обожгло, и он с отвращением посмотрел на свое отражение в фиолетовом свете из окна. Белые линии хирургических шрамов ярко сияли в тусклом отражении, наполовину скрытые тенью его плохо выбритой бороды. После более чем ста лет тяжелой жизни и роковой встречи со смертью его волосы начали седеть у корней, а кожа лица приобрела землистый оттенок, усиленный кривым профилем когда-то сломанного носа.

Жизнь очень длинна, подумал он и спросил: "Чего ты от меня хочешь?" Его глаза не отрывались от призрачного лица в оконном стекле. "И я серьезно говорю это, девочка. Не лги."

Он видел в стекле и ее фигуру, бледную, маленькую и отчаянно одинокую. Она заговорила не сразу, а когда заговорила, голос был тихим, твердым и хрупким, как керамика. "Я хочу знать, месье Фабрей. Я хочу знать, убила ли мадам Вигран мою сестру. Я хочу знать, в безопасности ли я и остальные мои сестры, и да..." Она запнулась, но когда продолжила, это было с новой резкостью, как будто эта хрупкая керамика разбилась и готова резать. "Если она это сделала. Я хочу, чтобы она умерла".

Саймон снова поднес водку к губам и выпил. "Я не могу тебе помочь". Девушка позади него издала придушенный звук. Он полуобернулся, оглядываясь через плечо. "Я не убийца. Я же говорил тебе. Ты выбрала не того человека".

"Мне нужна твоя помощь", - повторила она, голос стал высоким от напряжения.

"Ты ошибаешься", - повторил он.

Ее отражение подхватило пончо и повернулось, чтобы уйти. "Мне жаль, что я потратила ваше время".

"Девочка!"- крикнул он ей вслед, чувствуя слабое гудение в своем грудном импланте.

Эйрин остановилась.

"Если ты выйдешь на 117-ю улицу и пойдешь налево почти до самой стены, то найдешь артурианский храм Сида. Монахи примут тебя. Возможно, они даже смогут оплатить тебе дорогу за пределы станции. Они смогут обеспечить твою безопасность".

Эйрин не двигалась всего секунду. Затем она ушла, не сказав больше ни слова.

К тому времени, когда Саймон наконец вышел на улицу, все огромные лампы, служившие на Гиадоне ложными солнцами, уже потемнели. Пар поднимался из вентиляционных отверстий на улицах и клубился, смешиваясь с мостками и трубами, протянувшимися между башнями великого города - многие из них пронзали крышу мира над головой и уходили вверх, к пустому центру большого кольца.

Улица поднималась впереди, толпа и серебристые змеи надземных трамвайных линий вздымались перед ним, словно на вершину горы. Как и многие великие города-станции галактики, Гиадон был построен в виде кольца, огромный обруч диаметром три мили и шириной более мили. Саймон не знал, сколько людей живет на кольце. Должно быть, миллионы, и все они теснились друг на друге, жили в изолированных помещениях, в квартирах меньше, чем комод в поместье его отца на Варадето.

Его офис находился в одной из старых промышленных зон, прямо над одним из рыбных хозяйств, чьи воды, усеянные водорослями и цветами лотоса, помогали поддерживать атмосферу города для миллионов людей, которые называли его своим домом. Каналы бежали под улицами, огибая поворотное кольцо, как инкрустация на глобусе. В Гиадоне не было формального государства, не было правительства в понимании Саймона, только акционеры - хотя часто казалось, что плутократы Гиадона только заново изобрели господство своим жалким и беспощадным способом.

Улицы светились рекламой, мерцали голографии, товары мигали и преследовали потенциальных покупателей, когда те проходили мимо стеклянных витрин магазинов и закусочных. Один магазин рядом с булочной рекламировал церебральные имплантаты, а другой продавал цельные воспоминания только по предварительной записи. Саймон едва мог выйти из своего кабинета - едва мог выглянуть в окно - не вспомнив, каким чужим он был, и насколько чужим был для него весь Гиадон. Человек был создан для того, чтобы жить на поверхности мира под открытым небом. Он скучал по поместью своего отца в Варадето, по оливковым рощам и горам, простирающимся на горизонте за пампасами. Старый дом со временем принадлежал бы ему.

Если бы он только дожил.

Лапшичная Мандари была втиснута под офисной башней, которая пронзала крышу кольца и уходила в космос. Саймон спустился по ступенькам на цокольный этаж и вошел в прокуренный магазин. Человек за стойкой зыркнул на него и кивнул головой, Саймон опустился на свободное место у барной стойки и в ответ на вопрос парня ответил, что да, он возьмет обычное. Официант поставил глиняную чашку на барную стойку и занялся своими делами.

Отношения Саймона с девушкой оставили у него неприятный привкус во рту. Ему не нравилось, что он бросил ее на произвол судьбы, как это произошло с ним, но вряд ли он мог выступить против великой дамы кланов Мандари на Гиадоне. Мандари владели половиной кольца.

Все это было неправильно. Ничто не мешало этой женщине Вигран просто напечатать нужные ей детали. Именно так это делалось в империи - для тех травм, которые можно было вылечить новыми органами. Давление его импланта на руки, скрещенные на груди, практически кричало на него. Сохранять девушек вокруг целыми и здоровыми - это было уродство, которое заставляло его желать, чтобы империя нашла Гиадон и сожгла его с небес. Но город не значился ни на одной имперской карте. Как и почти все экстрасоларианские внепространственные владения, его власть и свобода зависели от секретности. Он не вращался вокруг ни одной звезды, ни одного мира, но прокладывал свой мрачный путь через черное пространство вдали от света истинной цивилизации, служа убежищем для изгоев, беспризорников и уродов.

Таких, как я. Саймон потягивал чай.

Ужин подали вовремя: лапшу и рыбу-пашот, выращенную на станции. Это было невкусно, но и не плохо. Саймон ел в тишине, подозвав служащего, чтобы тот долил ему чай. На голографическом табло над баром мелькали изображения, сообщающие о закрытии рынка на Гиадонской бирже, и новости о продаже с аукциона скульптуры - одного мраморного крыла, которое когда-то могло принадлежать Ангелу Победы - по сообщениям, прибывшее со Старой Земли. Крыло должно было быть выставлено в штаб-квартире Сен Биолоджик, одной из корпораций, которые называли станцию Гиадон своим домом. Очевидно, корпорация приобрела древность за несколько миллионов талантов платиновой монеты, ошеломляющая цена и богохульство, поскольку такие артефакты Матери-Земли и Золотого века Человека действительно были бесценны, но не среди таких варваров.

"Вы хотите десерт?" - спросил официант, отрывая Саймона от созерцания. Парень уставился на Саймона стеклянными, бесцветными глазами. Он потерял те, что дала ему Мать-Земля и Эволюция в результате аварии в вакууме, знал Саймон и старался не пялиться на него.

"Не сегодня, Цю", - сказал детектив, доставая кредитку, которую хранил в тайном внутреннем кармане своего старого белого пиджака. Какое-то размытое женское движение привлекло его внимание, привлекло так, как это могут делать только женщины, и, оглянувшись на голограф, он увидел бледную девушку в белом, прыгающую на фоне звездной черноты. Пока он смотрел, она сделала пируэт, ее платье развевалось, как рукава галактики, когда камера крутилась над головой. Это была Эйрин. Или нет? Она была так похожа на своих сестер, что даже Саймон, который только что провел с ней час, не мог быть уверен.

В конце концов, это не имело значения. Камера переключилась и показала гомункулов, танцующих вместе, совершенных в своих движениях, как механизмы дюрантийских часов. Их прекрасные лица были раскрашены красным, как солнце, волосы заколоты назад и отделаны золотом, а когда реклама закончилась, пиктограммы Мандари окрасились в белый цвет на фоне затемненного экрана.

Синьи Вигран представляет…

Река Звезд.

Информация о заказе билетов мелькнула на мгновение и исчезла прежде, чем Саймон успел отвести взгляд, - мгновение пришло и ушло.

Найти оперный театр не составило труда: адрес был указан в объявлении, а простой запрос на карманном терминале дал ответ - и снова то же объявление. Его грудь болела из-за импланта, когда он завернул за угол улицы, вглядываясь в железное небо, где шпиль высотки возвышался над изогнутыми, хаотичными очертаниями самого театра. Это было уродливое здание, без вычурных арок и изящных колонн, без витражей и скульптур, которые можно было бы найти на подобном здании в империи. Оно было холодным и белым, его купола походили на волны из металла и стекла под башней, которая пронзала крышу мира.

Он нашел доступ внутрь через погрузочную платформу. Должно быть, в тот вечер представления не было, потому что пристань была пуста, а звуки города приглушены, самый близкий шум - это шум трамваев на главной улице и одинокого грузового фургона, движущегося по переулку позади. Саймон был уверен, что там есть камеры. Там всегда были камеры. На Гиадоне, как и в империи, ни один человек не был по-настоящему одинок, даже в своем собственном доме. Деймоны-машины, от которых зависели экстрасоларианцы, контролировали все - от освещения шлюзов до регулирования температуры, - всегда подслушивали. И все же всегда было возможно, даже легко, силой проникнуть в какое-либо место. Все, что для этого требовалось, - выдержка, улыбка, а для сложных мест - терминал с набором средств кибербезопасности, которые можно было найти в таких беззаконных краях, как станция Гиадон. На Гиадоне деньги, а не кровь, были властелином, а сила - единственным законом.

"Эй там!" - раздался грубый голос. "Кто ты такой? Тебе не следует здесь находиться."

Саймон остановился в белом коридоре сразу за погрузочной площадкой. Человек в угольно-черном бронежилете с лицом, похожим на выветренный камень, двинулся к нему. Это не заняло много времени. Саймон узнал эмблему белого кулака на руке мужчины, секьюрити-фирме того самого типа, о которой он говорил Эйрин ранее вечером.

Человек, который когда-то был рыцарем, изо всех сил постарался улыбнуться. Ему нелегко было лгать, но он лгал хорошо. Десятилетия жизни на станции заставили его научиться этому. "Курьер, сэр. Личное сообщение для леди".

Мужчина оглядел его с ног до головы, прищурив глаза. "Курьер, не так ли? Кто это тебя послал?"

"Не могу сказать, сэр", - сказал Саймон, отводя глаза. "Личное, как я уже сказал".

"Ну, тогда давай мне его". Мужчина протянул руку и жестом попросил Саймона передать послание.

"Ты меня не понял", - сказал он и постучал себя по лбу. "У меня есть сообщение". Нередко - как на Гиадоне, так и в Империи - действительно секретные, действительно интимные сообщения между великими людьми галактики передавались не по радио или квантовому телеграфу, а на бумаге или в мыслях гонца. Такие системы были менее уязвимы для саботажа и перехвата, более безопасны.

Сбитый этим с толку, мужчина отпрянул назад, его глаза сузились еще больше. "На кого ты работаешь?"

"Я уже говорил", - сказал Саймон, чувствуя, что его уловка близится к концу. "Не могу сказать, но у меня есть сообщение для мадам Вигран, которое не будет ждать". Даже когда слова слетели с его губ, Саймон не был уверен, почему он не повернулся и не ушел. Он мог бы это сделать, и сделал бы с относительной легкостью, сказав охраннику, что вернется с удостоверением личности, и забыв обо всем этом деле. Выпивка была дешевой, а сон еще дешевле. Он ничего не был должен Эйрин и ее покойной сестре. Они даже не были людьми, не совсем.

А он не был рыцарем.

Охранник отступил назад, поджав губы. "Нет, я имею в виду…из какой ты компании? Ты боец, это очевидно."

"Внештатный сотрудник", - жизнерадостно заявил Саймон и, начиная сомневаться в своем не-плане, добавил: "Я могу вернуться завтра. Получить подтверждение".

Охранник покачал головой, убрав руку со станнера, вставленного в кобуру на бедре. "Нет необходимости", - сказал он, поднимая руку к своему наручному коммуникатору. "Я сообщу о тебе". Он повернул голову, чтобы сделать вызов, прижав пальцы к проводящему патчу за ухом.

Саймон не колебался. Развернувшись, он ударил мужчину тыльной стороной ладони в висок со всей силой и весом своего тела. Удар с разворота застал мужчину врасплох, и он согнулся, ударившись о стену.

"Прости", - сказал рыцарь, хотя охранник его не услышал. Присев на корточки, Саймон проверил его пульс. Все еще жив. Это хорошо. Он всего лишь выполнял свою работу, и ни один человек не заслуживал смерти за это. Уже не в первый раз за эту ночь Саймон Фабрей задался вопросом, что он здесь делает, но тогда этот вопрос был ему не чужд. Он спрашивал себя, что он делает, когда расправлялся с бандой Моррисона за преследование Сестер в центре города или когда спасал партию эмбрионов, украденных капитаном Монтеро у наталистов.

Это было неправильно.

Ничто на Гиадоне не было правильным.

Возможно, все дело было в этом. Он оказался так далеко от дома, в полусне, за гранью смерти, которая забрала его сердце и весь мир. Он был мертвецом уже давно, и поэтому смерть утратила свое жало. Лучше умереть, приводя мир в порядок - или хотя бы его часть, - чем продолжать жить, как какая-то ходячая тень. Гораздо лучше. Его вторая жизнь была подарком, и если все, что он сделает с ней, - это найдет способ вернуть ее, возможно, это будет правильно. Эти суровые миры все сломаны. Но человек не должен быть сломлен сам, по крайней мере там, где это имеет значение.

Когда Саймон вышел из подсобки, где оставил бессознательного охранника, в его руке был терминал мужчины. Он использовал отпечаток большого пальца парня, чтобы разблокировать его, и удерживал открытым, неоднократно постукивая по дисплею. Он достаточно легко нашел ключ от лестницы и поднялся на этаж выше. С каждым мгновением он ожидал, что раздастся сигнал тревоги, но его так и не последовало. Чтобы стать преступником на такой станции, как Гиадон, где на каждую дверь и каждую заслонку вентилятора велся журнал, требовалась изощренность. Гораздо больше усилий требовалось, чтобы добиться хоть какого-то правосудия, ведь правили здесь преступники. И все же театр и пристройка к нему - и эта башня - не были крепостью какого-нибудь генетического барона. Возможно, Синьи Вигран была богатым отпрыском клана Мандари, но если она и являлась одним из акционеров, управлявших городом-кольцом, то не из великих. Саймон не заметил другого охранника, когда брел по коридору мимо односторонних зеркал, которые отражались в плоском полу из искусственного дерева танцевальной студии. Он прошел мимо герметичной переборки двери туалета напротив бокового прохода и за ней обнаружил закрытую ставнями комнату отдыха. Свет был выключен.

В тот вечер в самом театре представления не было, он убедился в этом, проверив инфосферу станции, когда пробирался по улицам, чтобы добраться до нее. Остальные девочки, несомненно, были в своих постелях в том, что в этом странном и безмолвном месте выдавалось за общежитие. Силуэты балерин, изображенные на картинах, развешанных по стенам, казались странно стерильными. Коммерческое искусство, развешанное для передачи темы.

Они казались почти угнетающими, как будто были тотемами, призванными навязывать свой кругозор всем, кто приходил в этот зал. Потому что девочки должны были быть только танцовщицами, только танцовщицами и... этим другим.

"Кто вы такой?"- раздался сзади знакомый голос.

Саймон повернулся, одновременно пытаясь спрятать украденный у охранника терминал и нащупать рукоять своего меча, спрятанную в кармане белого пиджака.

Эйрин стояла у входа в уборную, переборка за ее спиной распахнулась. На ней было бледно-голубой купальник танцовщицы, хотя никакая краска не изменила резкую линию подбородка и скул. Терминал в браслете на ее предплечье тихо воспроизводил бессловесную музыку в неподвижном воздухе. Практиковалась ли она одна?

"Как вы сюда попали?"

Бывший рыцарь постарался улыбнуться и отполировал свою прежнюю ложь, чтобы ответить на ее первый вопрос. "Я курьер, мисс. Пришел от мастера Цейтельмана к вашей Мадам".

Гомункул медленно кивнула, понимая. Она слышала об Арнульфе Цейтельмане, ей следовало бы слышать; он владел пятой частью кольца. Конечно, у него должно было быть послание для хозяйки танцовщицы, ведь она была центром мира девушки. "Мадам больна", - сказала она. "Мы не видели ее здесь уже несколько недель. Ее видит только доктор Афонсо".

Иллюзия, что это Эйрин, разрушилась, когда девушка вскинула голову. Голос был тот же или почти тот же, но в нем чувствовалась элегантность, не похожая на нервозность и робкую застенчивость девушки, которая пришла к нему в кабинет ранее тем же вечером. Она была одной из других, еще одним клоном мадам Вигран. Тут Саймона осенила идея, и он сказал: "Мой хозяин нашел одну из ваших сестер, бродящую по городу".

Девушка сразу же просветлела. "Марию?"

Саймон сохранил самообладание. Он был уверен, что девушка Мария - то, что от нее осталось, - находится в этом здании. Судьба любого такого клона не была тайной на Гиадоне, только реальностью, с которой большинство были слишком брезгливыми или слишком вежливыми, чтобы считаться. Пусть эта девушка думает, что хочет, он хотел увидеть женщину, которая за это отвечала.

"Я и так уже слишком много сказал", - заявил он, уверенный, что заинтересовал ее. "Мой господин послал меня узнать, есть ли награда за ее безопасное возвращение. Он был бы очень рад вернуть ее вам всем". Саймон демонстративно оглядел зал. "Можно ли увидеть вашу госпожу?" Он вернулся к предыдущему вопросу и соврал: "Стража внизу сказала, что меня пропустят".

Девушка посмотрела на него, и если мысль о том, что охранник должен был сопровождать его наверх, пришла ей в голову, она не стала ее озвучивать. "Я же говорила вам, - сказала она, наконец, заглушив тихую музыку из своего терминала, - никто не видел мадам уже несколько недель. Только доктор".

"Это просто прекрасно", - сказал Саймон, как можно незаметнее убирая терминал охранника в карман. Ему это не понадобится. "Он здесь? Вы можете отвести меня к нему?"

Дверь открылась сама по себе и откатилась в карман в стене, когда девушка - образ Эйрин и убитой Марии, обеих - провела Саймона через порог в пристройку позади театра. Он с трудом мог поверить в свою удачу. Из всех людей, которых он мог встретить, бродя по коридорам внизу, - охранников, смотрителей, одиноких рабочих сцены, - он случайно наткнулся на одного из тех, кто был наиболее способен помочь ему войти и, скорее всего, поверит в его ложь. Несомненно, девушка заботилась о своих сестрах, и Саймон рассчитывал, что эта забота заставит ее поверить. Вдобавок ко всему, она была одной из самых ценных вещей мадам, и хотя была своего рода рабыней, ее позолоченная клетка давала свои привилегии, как и все клетки.

Дважды люди в форме стражника, которого он встретил внизу, останавливали их, чтобы спросить, кто такой Саймон, и дважды девушка рассказывала за него его ложь. "Он от мастера Цейтельмана, говорит, что у него послание для госпожи".

Дважды охранники махали им, чтобы они проходили.

Она повела Саймона к лифту и поднялась еще на три уровня туда, где коридоры сияли санитарной белизной. Они остановились перед другой дверью, на этот раз из тяжелого зеркального стекла. Девушка нажала на панель связи - само черное зеркало справа от рамы.

"Доктор Афонсо?" - спросила она.

После нескольких мгновений молчания в трубке раздался голос пожилого мужчины. "Рея, это ты? Я просил тебя не беспокоить меня после обеда".

"Нет, доктор. Это Фиби".

"Фиби?" - спросил пожилой мужчина. "В чем дело? Ты знаешь, что я занят. Мадам нездорова. Я ей нужен".

Танцовщица, Фиби, извиняюще покачала головой и поджала губы, прежде чем сказать: "Я знаю, сэр, но здесь какой-то человек. Курьер от лорда Цейтельмана. Он говорит, что у него есть новости о Марии".

"Марии?" - резко повысил голос доктор. Удивление? Замешательство? Если у Саймона и были какие-то сомнения по поводу судьбы гомункула, то эта новость их развеяла. Он почувствовал, как в желудке завязывается черный узел. "Что ж, впусти его, девочка. Отправь его внутрь". За мгновение до того, как доктор отключил связь, было слышно, как он бормочет. "Новости о Марии?"

Зеркало деполяризовалось, превращая стекло в дверь, когда скользнуло в сторону.

Дверь снова закрылась, прежде чем Саймон понял, что девушка Фиби не последовала за ним. Его встретил еще один сверкающий белый холл, выложенный мелкой плиткой и сияющий под лампами верхнего освещения. Через мгновение из боковой двери появился мужчина. Маленький, лысый, черноглазый, одетый в элегантную серо-голубую одежду. Саймон узнал логотип Сен Биолоджик, приколотый к его лацкану. Он был намного ниже Саймона и смотрел на него снизу вверх по-совиному. "У вас имперская внешность", - сказал он без предисловий.

"Что?"

"Шрамы!" - он указал пальцем на лицо и шею Саймона. "Они всегда оставляют шрамы на тех, кого возвышают. Им вовсе не нужно этого делать. Империя просто хочет, чтобы вы были отмечены. Знаете, мы можем их почистить."

Саймон сделал шаг назад. Мужчина подошел очень близко. "Я не хочу, чтобы их убирали. Я заслужил их".

"А! Значит, имперец", - сказал доктор, его лицо стало серьезным. "Патриций? Рыцарь? Что рыцарю нужно от мадам?"

Саймон скрестил руки на груди, сунув одну руку под куртку, поближе к рукояти своего меча. "Девочки не знают, не так ли?"

"Что знают?" Афонсо моргнул, явно удивленный этим вопросом.

"Что они клоны".

"Ах, это!" Доктор сдвинулся с места, засунув руки в карманы. "Они знают это!"

"Ее клоны."

Теперь настала очередь Афонсо отступить, напряжение между ними натянулось, как струна, упругая и готовая запеть. "Они тоже это знают. Мадам была великой в свое время, настоящим творцом, вы понимаете. Сейчас она очень стара, и ее здоровье... оно уже не так хорошо, как раньше". Он поджал губы. "Но у вас есть новости о Марии, как я понимаю. Фиби сказала, что вы от Цейтельмана? Это очень необычно".

"Не о Марии", - сказал Саймон. "Об Эйрин".

"Эйрин?" Удивленный, Афонсо вынул руки из карманов, где, как Саймон был уверен, он держал оружие или брелок какой-то тревожной сигнализации. Если Саймон был прав, то этот человечек, скорее всего, сам убил Марию, разделал ее на части. Он знал, что у Цейтельмана не будет никаких новостей о Марии, да и не могло быть. Но упоминание о другом клоне застало его врасплох. Верил ли он, что Саймону теперь можно доверять? Считал ли он себя в безопасности? "Что насчет Эйрин?"

Саймон двинулся вперед, используя свое преимущество, чтобы протиснуться мимо доктора через боковую дверь, откуда появился маленький человечек. "Вы знали, что она пропала?"- спросил Саймон, уверенный в положительном ответе. Ей не могли позволить свободно передвигаться по городу.

"Ушла сегодня утром. У нас были люди, которые ее искали". Афонсо последовал за Саймоном в комнату.

Лаборатория была безупречно чиста, чище и белее - если такое вообще возможно - чем сам зал. Вдоль одной стены, над столом, где рядом с маленьким, аккуратно подстриженным деревцем стоял глиняный чайный сервиз, дугой светились дисплеи терминалов. С одной стороны лежали ножницы, а с другой - аккуратная стопка обрезков. Но Саймон взглянул на них лишь мельком. Его взгляд был прикован к образцу, который лежал под стеклом на операционном столе, к набору механических рук, парящих вокруг него, на мгновение безжизненных и странно причудливых, как картина какой-то ужасной битвы, на мгновение застывшей во времени.

Ему не нужно было объяснять, что это человеческая ткань. Какая-то часть его просто знала. Но сначала он не был уверен, на что именно смотрит: красная мякоть под ней побелела, две плоские дольки раскрылись и пожелтели, посерели от разложения. Затем он повернул голову и понял. Это были легкие. Каждое из них было разрезано на части и раскрыто, чтобы показать альвеолы. Саймон не был врачом, но достаточно разбирался в мясницком деле, чтобы понять, что с ними что-то не так.

"Могу ли я предположить, что ваши люди нашли ее?"

"Она в безопасности", - сказал Саймон, надеясь, что девушка продолжила бежать, нашла монастырь Сида-Артура, к которому он полусерьезно пытался ее направить. Он должен был пойти с ней, должен был проводить ее в безопасное место, сделать все правильно. Рыцарь сменил позу, склонил голову набок и посмотрел на легкие, распростертые и зажатые на плите перед ним. Они, должно быть, принадлежали мадам, рассудил он и огляделся, словно ожидая найти улики, свидетельствующие об убитой девушке, заброшенные в угол, отброшенные в сторону, как скомканные страницы неудавшейся рукописи, рассказ, прерванный до конца.

"Сколько Цейтельман хочет за нее?" - спросил доктор. "Это не может быть много. Он должен знать, что у Мадам есть другие, и еще больше на подходе. Если он не желает снижать цену, то может оставить девушку себе".

Одинокий шипящий звук холодного смеха вырвался из носа Саймона. "Другие". Он сжал рукоять меча, спрятанную за подкладкой его куртки. Саймон ни на мгновение не поверил доктору. Такие клоны, как Эйрин, стоили недешево, равно как недешево было их выращивать и содержать - и более того, девочка была не только клоном, но и неотъемлемой частью балета Мадам. Она была слишком ценна, чтобы просто отбросить ее, и именно эта черствость - готовность торговаться её жизнью, притворяться, что она не представляет для них никакой ценности, - заставила его оскалить зубы.

Это все неправильно, подумал он. Все неправильно.

И дернув подбородком в сторону выставленных напоказ органов, Саймон спросил: "Что с ней не так? С вашей Мадам?"

"Я не имею права говорить", - сказал доктор Афонсо. "Конфиденциальность пациента, вы понимаете. Мой контракт с Мадам запрещает мне обсуждать состояние ее здоровья".

"Но они доноры?"- спросил Саймон. Он хотел быть уверенным. "Танцовщицы?" Каждую секунду, пока доктор не отвечал, Саймон чувствовал, как его терпение сгорает, иссякает, пока в маленькой печке, заменившей ему сердце, не остался только комок ярости, черный как уголь. Он знал, что девушка, пришедшая просить его о помощи, не была настоящим человеком, но не мог заставить себя не переживать. Она была девушкой в беде, и, что бы там ни было, эта беда была реальной. Какая разница, кто был человеком, если и нечеловек страдал так же? Разве не боль имела значение?

Он не помнил, как достал меч, не помнил, как нажал на спусковой крючок, вызвавший лезвие из жидкого металла. Он помнил только его гул и пульсирующий блеск, сине-белый, как хрусталь, когда он вонзил клинок в медицинское стекло, в легкие и плиту под ними. Высшая материя этого меча отрезала чисто, как раскаленный провод по воску, отрезала стекло, матовый металл и сталь одной роботизированной руки, как будто ничего этого и не было. Афонсо вскрикнул и отпрыгнул назад.

Закончив демонстрацию, Саймон наклонился вперед и схватил маленького человечка за лацкан пиджака, прижимая его спиной к стене. У этого человека наверняка были нейронные импланты, способные подать сигнал о помощи, как только он вспомнит, что он мог бы, и как. Предвидя это, Саймон поднял край своего старинного оружия к подбородку мужчины и придержал его там. "Позови на помощь, и тебе конец".

"Вы не от Цейтельмана!" - прохрипел доктор сдавленным голосом, когда Саймон навалился на него всем своим весом. Несмотря на это, посыпалась целая кавалькада вопросов, каждый из которых был едва ли громче шепота, когда Афонсо отстранялся прочь от клинка Саймона. “Кто вы такой? Как вы сюда попали? Кто вас впустил?"

"Они все доноры, не так ли?"- спросил Саймон. Ему не нужен был ответ. "Девушки?"

"Что?"- переспросил Афонсо и вскрикнул, когда Саймон толкнул его. "Да! Да, конечно, они! Мадам Вигран уже более пятисот лет! Даже с лучшими генными тониками на рынке, она нуждается в полном обновлении каждые несколько лет, чтобы предотвратить полный коллапс!"

Не отпуская доктора, Саймон отступил на полшага. Он знал правду, знал ее с той минуты, как Эйрин вошла в его кабинет, и все же момент подтверждения был шоком. Он был не дома, не в той галактике, которую знал, галактике света, планет и порядка. Порядочности. Закона. Он был на Гиадоне, во Тьме между звезд, а Гиадон был сточной канавой - одной из сточных канав, - в которую неизбежно попадали все, кто не мог жить в том свете. Он был одним из таких отбросов, одним из таких беженцев. Но он не должен жить так, как жили они, где деньги были властью, а власть - законом. Он не был преступником. Несмотря на свои обстоятельства, несмотря на свои раны, в глубине души - до самых костей - Саймон был рыцарем Соларианской империи. И все же.

"Значит, Мария мертва?"- спросил Саймон.

"Она выполнила свою задачу!" - ответил доктор, повышая голос, как будто это было оправданием убийства, резни и ужасного вампиризма, которому он служил.

Саймону потребовалась вся сила воли, чтобы не ударить мужчину. "Свою задачу?" - прорычал он сквозь стиснутые зубы. "Свою задачу!"

"Для этого она и была создана!"- кивнул Афонсо. "Она бы вообще не существовала, если бы не мы! Мы поддерживаем контракт с мадам в течение десятилетий! Десятилетиями! Так уж заведено!"

Сама земля закачалась вокруг него - что, по его мнению, и произошло, - и Саймон отпустил доктора Афонсо, тряхнув головой, словно пытаясь избавиться от какого-то давления. Затем запоздало осознал, что доктор от ужаса намочил перед своих брюк. Прежде чем мужчина смог обдумать свои обстоятельства и подать сигнал о помощи, Саймон поднял меч, нацелив острие прямо в грудь злодея. "Отведи меня к ней".

Исчезла стерильная белизна медицинской пристройки с ее мельчайшими полированными плитками и ледяной свежестью воздуха. Лифт - когда Афонсо открыл его, осторожно ступая в мокрых брюках - был богато отделан латунью и красным бархатом.

"Люкс в пентхаусе", - запинаясь, пробормотал Афонсо, широко раскрыв глаза-бусинки, когда они следовали за излучающим концом рукояти Саймона, как у ребенка, опасающегося стоящую кобру.

Лифт начал двигаться, плавно поднимаясь вдоль башни, которая, как догадался Симон, возвышалась над зданием театра. По мере того, как они поднимались, он чувствовал, что его вес начинает уменьшаться. Станция Гиадон вращалась, имитируя действие гравитации, но эта гравитация была нормирована на уровне улицы, так что фунт золота в руке весил один фунт. Но чем выше поднимался человек над улицами, тем меньше и меньше эта ложная гравитация давила на кости, так что тот же золотой кусок мог бы парить, если бы его поместили в центр или рядом с ним. Возвышаясь над уровнем улиц, великие распутники, правившие Гиадоном, передвигались по своим дворцам на легких ногах, не ощущая ни веса своего тела, ни своих действий.

Дверь звякнула и скользнула в сторону.

Саймон подтолкнул доктора вперед рукоятью своего меча. Афонсо, пошатываясь, шел впереди него по темным, как вино, коврам Тавроси. Нижние стены были отделаны деревянными панелями с красными пятнами, а богато украшенная фресками штукатурка скрывала металлическую надстройку самой станции, смягчая механический мир до состояния, напоминающего поместье какого-нибудь великого имперского лорда. Высокая ваза - бело-голубой фарфор - стояла на постаменте под стеклом впереди.

"Веди", - сказал Саймон и подтолкнул врача.

Афонсу пересек атриум и подошел к открытым двойным дверям. Гостиная, расположенная за ними, была так же богато обставлена. На стенах, украшенных фресками, был изображен водный сад, наполненный цветами и яркими птицами. Голографический экран был утоплен в пол, вокруг него стояли диваны, но проектор был темным, а рояль напротив стоял закрытый и пыльный от долгого забвения.

По короткому коридору они миновали другую комнату и закрытую переборку частного туалета, а за…

Саймон услышал писк медицинских инструментов еще до того, как они переступили порог, почувствовал едкий запах антисептика и гниения болезни. И вот она была там.

Всем, чем была девушка, пришедшая в его офис тем вечером, Синьи Вигран больше не была. Какой бы стройной ни была Эйрин, женщина, лежавшая в постели под покрывалами в черно-белую клетку, на уровне улицы весила бы не меньше шестисот фунтов. Неудивительно, что она предпочла жить наверху, где медленное вращение великого колеса Гиадона облегчало мучения ее костей. Если волосы Эйрин были густыми, темными и гладкими, как масло, то то немногое, что осталось у мадам, было белым и ломким, как мел, оставляя огромные полосы на ее рябой коже головы голыми и покрытыми пятнами. Ее кожа была не фарфоровой, как вазы, выставленные в атриуме, а такой сухой, растянутой и морщинистой, что века можно было прочесть на ней, как горы и реки на древней карте.

Афонсо склонил голову. "Мадам, к вам посетитель".

Старый левиафан не шелохнулся.

"Она мертва?"- спросил Симон. Но нет, она не могла быть мертва. Белое медицинское оборудование наполовину окружало старинную резную деревянную кровать, настолько неуместную, насколько чувствовал себя Саймон. Оно тихо звякнуло, и голография высветила ее жизненные показатели ярко-зеленым цветом. Рядом с ее головой возвышался серебряный поручень, прикрепленный к потолку, и на нем, как одинокий красный плод на стальном дереве, покачивался мешок с кровью.

Все еще склонив голову, Афонсо прошагал вперед, произнося дрожащим голосом: "Мадам, к вам рыцарь".

Мадам Вигран открыла один заплывший жиром глаз. Он был такого же яркого янтарного цвета, как и у Эйрин, хотя шар казался уменьшенным в том плоском пространстве, которое называлось ее лицом. "Рыцарь?" Она затуманенно смотрела на Саймона, на самом деле ничего не видя. "Значит, он не с Воргоссоса? Ещё не пришло мое время?"

"С Воргоссоса нет никаких вестей, мэм", - сказал доктор. "Мы пытаемся".

"Воргоссос?" Саймон нахмурился. Он никогда не слышал этого названия.

Афонсо ответил. "Ей осталось недолго. Для ее поддержания необходимы более серьезные средства. У нас нет таких. Она только спрашивает, не из тех ли вы, кто их имеет". Он повысил голос: "Нет, госпожа. Он здесь из-за Эйрин".

"Эйрин?" Второй глаз мадам Вигран открылся. "Ты нашел ее?" Знакомые глаза метнулись к Афонсу. "Охотник за головами?"

"Не совсем", - сказал Саймон. Он не мог сказать, в каком состоянии была старуха. В ее глазах была какая-то туманность, а в тоне - отстраненность, что заставило его задуматься. Но именно ее воля привела в движение эту порочную систему; независимо от того, была ли она в том состоянии, чтобы управлять ею, она задала курс. "Эйрин в безопасности. Вы не будете причинять ей вред. Не будете искать ее. Она больше не ваша".

Палец, украшенный драгоценными камнями, нашел регулятор, и изголовье кровати очень, очень медленно поднялось вверх. "Не моя?"- повторила Вигран. "Она - это я. Неужели ты лишишь старую женщину опоры?"

"Она не костыль", - сказал Саймон. "Никто из них не костыль, но я пришел не для того, чтобы их спасать". Слова и его намерения прояснились для Саймона только тогда, когда он их произнес. Это был его единственный реальный вариант. Он мог выторговать жизнь одной девушки, но он не мог остановить цикл, поработивший остальных, и не мог жить с этим. "Она все равно знает, кто ты. Она знает, что ты убила Марию, и почему. Ты не сможешь вернуть ее, не отравив колодец. Она расскажет остальным. Она тебе не нужна".

"Ее органы хороши для меня", - ответила Вигран без колебаний. "Я могу попросить Афонсо положить ее на лед, пока она мне не понадобится". С каждым слогом ее слова звучали все отчетливее, хотя глаза еще не обрели фокус. "Если только у тебя нет лучшего предложения, рыцарь".

Что-то заскулило, когда кровать стабилизировала ее в сидячем положении, и только тогда Саймон увидел серебристую трубку, пропущенную через переднюю часть ее горла. Какая-то машина дышала за нее, и Саймон вспомнил легкие, прикрепленные к дисплею в лаборатории Афонсо внизу. Он проследил глазами за трубкой, нашел аппарат искусственной вентиляции легких среди оборудования у ее кровати.

"Эти машины поддерживают в тебе жизнь", - запинаясь, сказал Саймон. "Зачем беспокоиться о девочках?"

Афонсо пробормотал ответ, прежде чем его хозяйка успела что-то сказать. "Замена органов лучше", - сказал он. "Ювенильные ткани оказывают омолаживающее воздействие на организм в целом. Молодые органы, молодая кровь стимулируют новое развитие старых систем. Помогают увеличить общую продолжительность жизни сверх того, что могут предложить машины".

Бывший рыцарь почувствовал, что отшатнулся. Непристойность, омерзительное пренебрежение к жизни - даже к жизням гомункулов, которые в империи были рабами и немногим больше, - скрутили его внутренности. Свободной рукой он прикоснулся к своему импланту через переднюю часть рубашки. "Ты не сможешь вернуться назад", - просто сказал он. "Неважно, скольких из них ты убьешь, ты не сможешь стать той, кем была".

"Я смогу", - сказала она. "Воргоссос исцелит меня. Они могут продать мне новое тело. Новый мозг. Все."

"Только они могут", - подтвердил Афонсо. Мужчина дрожал и отодвинулся от Саймона настолько далеко, насколько смог, хотя все еще был в пределах досягаемости лезвия меча.

"И ты не сказала ни слова", - сказал Саймон, оглядывая машины, которые поддерживали жизнь вампира. "Скольких ты убила? Ради этого?"

Никто не ответил.

"Ты даже не знаешь", - понял Саймон, переводя взгляд с одного на другую.

Туман, застилавший глаза старухи, немного рассеялся, и они сузились, когда она спросила: "Кто ты? Как ты сюда попал? Афонсо, объясни!"

"Ты даже не знаешь?" Саймон с трудом переводил дыхание. Ему пришлось опереться на дугу мониторов, чтобы не упасть в условиях пониженной гравитации номера. "Ты действительно понятия не имеешь?"

"Это не имеет значения", - сказала она. "Это мои тела, и я могу делать с ними все, что захочу. Можешь ли ты честно сказать, что поступил бы иначе, если бы у тебя были средства?"

Саймон не колебался. "Да", - сказал он и рванул пуговицы своей синей рубашки, чтобы блеснуть серебром импланта. "Я лучше умру, чем буду жить, как ты".

"Таким и будешь", - согласилась Вигран. "Мертвым".

Глаза Афонсо расширились, и он выпрямился. "Нет, мадам! Нет! Он вооружен!" Саймон был уверен, что у доктора в мозг вживлено нейронное кружево, и понял, что тот услышал каким-то другим чувством, а не слухом, что его хозяйка бьет тревогу, поскольку Саймон пригрозил доктору, чтобы тот не звонил.

Следующее мгновение доказало его правоту.

Сквозь оштукатуренные металлические стены донесся высокий, тонкий и страшный вой сирены.

"Я не знаю, кем вы себя возомнили, сэр", - сказала старуха, используя имперское обращение как оскорбление. "Но ты смеешь приходить сюда, в мой дом! И угрожать мне? Где Эйрин? Скажи мне, и я, возможно, позволю тебе уйти отсюда с твоей шкурой!"

Саймон поморщился, пытаясь стоять прямо под натиском сирены. В его сознании возникли образы охранников в серой броне, спешащих наверх, толпящихся в лифте. У него были считанные секунды. Если он не предпримет никаких действий, то все будет напрасно. Если Вигран права - если ему суждено умереть, - он умрет, исправляя хоть малую часть этого мира. Он надеялся, что Эйрин нашла монахов, надеялся, что хотя бы ей удастся избежать своей участи, да и другим тоже. Но если он надеялся остаться в живых, то мог сделать только одно - то же, что Вигран делала всю свою злую жизнь.

Он поднял меч, и лезвие снова вспыхнуло, как солнце, выходящее из-за туч. Афонсо взвизгнул и привалился к краю кровати, торопясь убраться подальше. Но Саймон не стал убивать его. Он мог бы это сделать, но Гиадон и другие подобные ему станции были настолько полны такими людьми, как он, что его смерть никогда не изменила бы в равновесии. Он был инструментом, придатком чудовища на клетчатой кровати - и всех таких же, как она.

Вместо этого он направил оружие на аппарат искусственной вентиляции, жидкий металл его клинка пронзил оплетенную серебряную трубу и приземистую башню, из которой она выбегала. Глаза Вигран расширились, и, несмотря на сирену, Саймон услышал, как она задыхается и хрипит. Одна рука с яркими когтями легла на шею, а другая в панике хлопала, как простыня.

Она умрет через несколько секунд, и ее врач ничего не сможет сделать.

Саймон окинул взглядом всю картину. Последний взгляд, последнее мгновение. Ему нужно убираться отсюда. Его взгляд остановился на пакете с кровью, висевшем на подставке, красной, как и другие мониторы. Кровью Марии, он уверен. Рыцарь убрал свой клинок и побежал к двери. Если ему удасться добраться до лифта, решил он, если он сможет добраться, этого будет достаточно.

Тяжесть кольцевого мира давила на него, пока Саймон спускался на лифте. У него не было ни щита, ни способа защититься, если стражники откроют огонь. Он знал, что достиг конца. Знал, что мадам Вигран мертва, но это было слабым утешением, когда он прислонился к панели, управляющей лифтом. Через несколько секунд тот откроется в вестибюле.

Стоило ли оно того?

Он не был уверен. Он вовсе не хотел помогать девушке, но обнаружил, что не может игнорировать ее и оставаться самим собой, и лучше умереть самому, чем продолжать жить в качестве кого-то другого, чего-то другого. Как Мадам.

И все же, как Мадам, он убил, чтобы спасти себя. У него была отчаянная и, возможно, тщетная надежда, что, убив работодателя, он лишил ее охранников всякого стимула причинять ему вред. Они не были связаны с ней клятвой верности, подчинялись ей из преданности к персоне или должности. После смерти Вигран платить им будет некому. А может, это и не важно. Охранники могли не знать, что она мертва, а если и знали, то могли убить его за то, что он уничтожил их контракт вместе с клиентом. Они могли убить его, потому что могли.

Но нет.

Саймон выпрямился, и на его плечи снова легла вся тяжесть Гиадона. Когда Вигран не станет, не будет ни гончих для Эйрин, ни охотника, чтобы вырезать ее сердце.

А остальные смогут жить. Фиби и другие девушки. Возможно, они смогут сами управлять театром или найти новый. Скорее всего, они окажутся бездомными, отчаявшимися и одинокими. Но их жизнь будет их собственной, и, возможно, этого будет достаточно. Может быть, любая жизнь будет лучше, чем никакой.

Он надеялся на это.

Лифт остановился. Дверь открылась.

Саймон вышел, как артист на сцену, его руки были подняты вверх и пусты. Увидев двух охранников в серой броне, надвигающихся на него с поднятыми дисрапторами, он повысил голос и закричал: "Она мертва!"