На борту "Тамерлана" было холодно, как почти всегда бывает холодно в космосе. С момента ареста леди Мальян прошло уже два дня, а я все еще почти не спал. Мысль о предстоящем разговоре наполняла меня тошнотой и оцепенением, которые не давали уснуть. Я собирался поговорить с баронессой накануне, но не смог заставить себя сделать это, и поэтому она осталась ждать в неиспользуемой каюте, которую я приказал использовать в качестве ее камеры.

Два легионера в масках и полном вооружении стояли на страже у двери, каждый из них был вооружен только керамическими клинками, поскольку копья и плазмометы не допускались на корабле, за исключением случаев повышенной боевой готовности. "Она доставила вам какие-нибудь неприятности?"- спросил я их, стоя лицом к трапециевидной двери.

"Нет, милорд", - ответил старший из двух мужчин. "Тихая, как ягненок. На камеру тоже ничего не видно, так говорит лейтенант Брессия. Она несла вахту."

Я кивнул. "Что ж, впусти меня, солдат".

"Есть, сэр", - ответил парень, склонив голову. "Может, кто-нибудь из нас пойдет с вами? Она не прикована, согласно вашему приказу".

"В этом нет необходимости", - сказал я. "Она не представляет для меня опасности".

"Очень хорошо, сэр". Мужчина отдал честь и повернулся, чтобы открыть дверь.

Она плавно скользнула вверх, открывая небольшую и удобную каюту, какую обычно выделяют для старших лейтенантов, глубиной около дюжины футов и чуть более узкую, с кроватью, встроенной вдоль дальней стены, углублением слева для установки звукового душа и небольшого коммода. Здесь не было никаких украшений, ничего, что могло бы смягчить спартанский характер полированного черного металла. Несомненно, это было далеко от роскошных помещений под бункерами Пселдоны. Комната была незанята, ее не трогали с тех пор, как "Тамерлан" перешел под мою ответственность. Здесь не было даже следов потертостей и обычных признаков человеческого пребывания. Все было девственно чисто.

Баронесса лежала на кровати и, когда я вошел, повернулась ко мне, выглядывая из-за завесы своих чернильно-черных волос. Некогда великолепная прическа растрепалась, превратившись в беспорядочный хаос, а по ее осунувшемуся лицу и покрасневшим глазам я понял, что она плакала, что она почти не спала.

Тогда я пожалел ее так, как не жалел на планете внизу. Вырванную из контекста ее жизни - из ее мира - мне было легче жалеть ее. Возможно, только ее растрепанность вызвала у меня это чувство. Ее очарование было для нее как броня, очарование в мистическом смысле, которое, казалось, скрывало ее истинную сущность. Без косметики и украшенной драгоценностями прически она все еще была прекрасна, но походила на тень баронессы, которую я встретил на террасе над бассейном.

Нет, понял я. Это была не тень. Это была сама женщина, Гадар Мальян во плоти - осунувшаяся и усталая. Тенью была баронесса, сияющий образ, который она мне нарисовала. Та баронесса была миражом, призраком, созданным, чтобы заманить меня в ловушку.

Сирена, суккуб и ложь.

Дверь за мной закрылась. Не желая давать ей право первого слова и возможности направлять наш разговор, я сказал: "В лагере были выжившие из Пселдоны".

Она села, поджав губы, но ничего не сказала.

"Должно быть, они были захвачены во время первого штурма, по крайней мере, я так себе сказал. Десять лет они мучились в руках сьельсинов. Мать-Земля знает, что они видели, что им пришлось сделать, чтобы выжить..." Я позволил своим словам затихнуть, повиснуть в воздухе, как дым.

Мальян по-прежнему молчала. Я засунул большие пальцы за пояс. На мне не было доспехов, только черная туника с поясом, темные расклешенные брюки и начищенные высокие сапоги, которые были моим обычным стилем, милитаристским, но не военным. Мой меч висел на поясе со щитом, и его вес меня успокаивал. Я прикусил язык. "Ты можешь себе представить? Конечно, не можешь. Ты не видела, что они собой представляют. Сьельсинов, я имею в виду". Я опустил голову, изучая полированный черный металл пола между нашими ногами. Мальян выдали солдатскую форму бордового цвета, но без обуви, и ее разукрашенные ноги торчали из грубых гамашей, как травинка из пустыни Тагуры. "Раньше я думал, что они такие же, как мы. Монстры, да, но такие же монстры, как мы. Монстры, которых я мог понять - думал, что мог. После стольких лет я не уверен, что понимаю их лучше, но уверен, что понимаю нас меньше". Я выдержал ее взгляд. Когда она по-прежнему ничего не сказала, я продолжил. "В твоем городе проживало восемь миллионов человек, миледи."

"Ты думаешь, я этого не знаю?" Ее молчание разбилось как стекло, но я отметил задержку, секундное колебание, секундное раздумье. Расчет.

Даже тогда она тщательно взвешивала свои слова.

"Эти выжившие!" Я заговорил так, как будто ее не было, повышая голос, чтобы перебить ее. "Они рассказали интересную историю. Возможно, ты ее знаешь". Затем я обнаружил, что больше не могу выдерживать ее пристального взгляда, прошелся до ближайшей стены и обратно. У этой второй стены я остановился и отвернулся. "Видишь ли, я ошибся. Они не были захвачены в плен при первом разграблении - перед сожжением. По крайней мере, не все из них были захвачены. Их захватили позже, после того как город был разрушен". Я сделал паузу, чтобы изучить лицо баронессы. Ее покрасневшие глаза были совершенно нечитаемы, а лицо выражало усталость и горе. "Знаешь, что они мне сказали?"

По-прежнему ничего.

"Они сказали мне, что это корабли людей бомбили город. Твой город". Я указал ей прямо между глаз. "Твои корабли".

"Мои корабли?" - баронесса снова замолчала, подбирая слова. "Я... не понимаю".

"Не понимаешь?"- спросил я. "Это было не все, что они сказали. Они сказали мне, что сирены о налете не звучали. Что у них не было никаких предупреждений. О предыдущих налетах были предупреждения. Но в тот день их не было. Я спросил себя, как такое могло быть?"

Баронесса фыркнула и прорычала: "Несколько дней назад ты убил единственного человека, который еще мог ответить на этот вопрос".

"Не прячься за спину своего капитана, миледи", - сказал я. "Это ты держала его за поводок. Именно твои слова стали причиной смерти капитана Маро, так же как именно из-за твоих слов был сожжен твой город. Твоих приказов". Почувствовав, что слишком сильно задел за живое, я отступил на шаг, чтобы увеличить дистанцию между нами, и выпрямился. "Ты - Тагура, ты сказала мне. Или ты хочешь сказать, что твои собственные военные вышли из-под контроля? Должен ли я поверить, что все эти годы ты была заложницей?"

Она подняла на меня глаза. Это была ее единственная защита. Она должна была это знать. Мне казалось, что я вижу, как в ее голове поворачиваются шестеренки. Но она, как и я, знала, что если бы это был ее ход, то время для этого было несколько дней назад, во время нашей первой встречи.

Тем не менее, она должна была попытаться. Глядя на какую-то точку на стене рядом с моим локтем, она сказала: "Я ничего не знаю о войне. Это было уделом моих капитанов."

"Ты хорошо разыграла из себя девицу и пыталась многое скрыть, притворяясь, что ты всего лишь женщина", - сказал я. "Но я в это не верю. Ни тебе, ни любой другой женщине". Я вернулся в центр комнаты и посмотрел ей прямо в лицо. "Восемь миллионов человек, Гадар Мальян. Сколько из них погибло по твоему слову?"

"Они забрали так много!" - воскликнула она, вцепившись в край кровати, пока матрас не заскрипел в тесном пространстве. "Так много в первые дни!"

"Возможно, это и так", - сказал я. "Но это не тот ответ, который дала бы невинная женщина".

Тогда она, казалось, сдулась, рухнула вся, как флотилия парусов, спутанных солнечными ветрами. Она знала, что я прав, знала, что обманывать бессмысленно. Она оставалась в таком состоянии долгое время, и я оставил ее наедине с ее тайными мыслями, не говоря ни слова. Черные волосы скрывали ее лицо, и, сидя на краю кровати, она казалась сморщенной, съежившейся под тяжестью прожитой жизни.

"Как долго ты ждала?"- спросил я наконец. "Неделю? Две?"

Ничего. Снова.

"Зачем ты это сделала?"- спросил я. "Зачем отдала приказ?"

Она покачала головой, понимая, что уже выдала себя.

"Скажите мне, леди Мальян", - сказал я, заложив руки за спину. Я старался говорить доброжелательно.

Один покрасневший черный глаз сердито смотрел на меня сквозь темные, как мои собственные, волосы. "Мы потеряли наш флот. У нас ничего не было. Никакой защиты. А Император был далеко". Ее затрясло, она сжала кулаки, лежавшие на коленях. "Я должна была действовать".

"И поэтому ты истребила свой собственный народ?"

"Ты бы предпочел, чтобы они попали в рабство к сьельсинам?" Тогда она посмотрела мне прямо в лицо. В этих ямах, которые были ее глазами, не было света, ничего, кроме отблесков пожаров, которые могла видеть только она. "Мы были одни! Беззащитны! И ни один космический корабль не мог нам ответить!"

Мне пришлось уйти, повернуться лицом к стене, прислушиваясь к любому движению баронессы, но его не было. "Солнце высоко, а Император далеко", - пробормотал я, прикрывая глаза рукой. "Ты уже говорила это раньше. Это старая пословица мандари, но она не означает того, что ты думаешь. Она не дает тебе свободы действий и длинного поводка. Это сетование. Сожаление о том, что Император не ближе к своим подданным и не в состоянии защитить их от таких, как ты". Ибо разве не было так во все века, что величайшим союзником простого человека был император? Король и его законы против знати, которая всегда считала себя выше их? Высшие и низшие против средних?

Мальян усмехнулась. "Ты думаешь, ты единственный грамотный человек в галактике?" Она тряхнула своими волосами цвета воронова крыла. "Я не сделала ничего такого, чего не сделали бы другие до меня, чего не сделал бы ты на моем месте. Ты не хуже меня знаешь, что когда варвары приходят, ты сжигаешь свои поля, чтобы лишить их пищи, и молишься, чтобы они прошли дальше".

У меня на мгновение отвисла челюсть, и в один из тех редких моментов в моей жизни, когда я - потомок поэта и последователь традиции схоластов - действительно потерял дар речи. Слова Валки шептали у моего плеча: мы такие же плохие, как и они. Каждая клеточка и синапс хотели с ней поспорить, но я никогда не мог с ней спорить. К ее неудовольствию.

Я никогда не мог.

Мы такие же плохие, как и они.

Наконец я обрел дар речи. "Люди, - сумел выдавить я, - это не пшеница".

Она выдержала мой пристальный взгляд и не отвела глаз. После очередного молчания она сказала: "Ты ошибаешься". Я открыл рот от изумления и для того, чтобы закричать, но она продолжила: "Я видела, кто они такие. Сьельсины. Я знаю, на что они способны". По тому, как дрожал ее голос, по тому, как пафосно он звучал, я понял, что это, по крайней мере, правда. "Они пришли в мой мир, чтобы пировать, лорд Марло. Чтобы увести мой народ! Даже детей!"

Ее плечи снова затряслись, а красно-черные глаза уперлись в какую-то неопределенную точку на стене позади меня. "Так что не говори со мной о них. Я сделала то, что должна была сделать, чтобы попытаться остановить их. И когда у меня ничего не вышло,… я поступила так, как считала правильным."

"Ты признаешь это?”- спросил я. “Ты думала..."

Но она не закончила, огонь в ней разгорелся ярче любого солнца. "Я думала лишить врага... корма".

"Ты дура", - сказал я как можно спокойнее. "Ты не лишила их корма, ты лишила свой народ надежды. Сьельсины путешествуют между звездами веками. Они не замораживают себя, как мы. Они едят то, что могут вырастить на своих кораблях, или своих рабов, или друг друга, если придется. И им пришлось бы. Они голодали, когда прибыли сюда". В третий раз я отвернулся. "Ирония в том, что если бы ты ничего не сделала, они могли бы насытиться и уйти раньше. Ты не оставила им выбора. Пселдона была для них лучшим вариантом, в этом городе жила пятая часть населения планеты".

"И я снова спрашиваю тебя, - сказала она, - должна ли я была позволить моему народу страдать?"

"Значит, ты совершила геноцид от избытка милосердия, так что ли?" Я зарычал, не в силах сдержать свой ответ в третий раз. "Пощади меня, леди Мальян! Ты боялась! Ты все еще боишься! Это написано у тебя на лице, это ясно как божий день. Ты думала, что если сожжешь город, они пощадят тебя. Тебя и твое маленькое придворное подполье". Моя рука легла на рукоять меча, пальцы заскрипели по джаддийской коже. "Ты будешь это отрицать?"

Должно быть, она увидела этот жест, потому что замерла как вкопанная. Я убрал руку и снова повернулся к ней лицом.

Баронесса Гадар Мальян, как ребенок, подтянула колени к подбородку и обхватила себя руками, не мигая. Голосом, сдавленным и сухим, как цветы между страницами фолианта, она прошептала: "Что же будет со мной? На Маринусе?"

Я покачал головой. Валка была права. На Маринусе наместник и лорд Хауптман могут признать ее виновной, но, скорее всего, они приговорят ее к заключению в какой-нибудь колонии, на Белуше или Малом Пагусе. Это было неправильно, и это нельзя было исправить. Когда-то я, возможно, и сопротивлялся бы мысли о том, чтобы сделать то, что, как я знал, я должен был сделать, но те, кто сопротивляется правосудию и содрогается от его карательной природы, глупцы, как и все молодые люди. Правосудие по самой своей природе должно быть карательным. Наказание должно следовать за преступлением и не может предшествовать ему. Преступники не могут быть привлечены к ответственности до совершения своих преступлений, потому что до совершения своих преступлений они не были преступниками. Человек становится чудовищем в результате своих действий, хотя чудовище живет в каждом из нас, как и в моем сердце. Скрываясь. Ожидая. Выжидая своего часа.

Никто из нас не рождается злым.

"Ты не отправишься на Маринус", - коротко сказал я, зная, что нужно делать. "Мы вернемся на Тагуру…" Я медлил, потому что не хотел говорить то, что должен был, но мне следовало продолжать. Ибо надежда, светлая и ужасная надежда, расцвела в приговоренной женщине, и глаза ее на мгновение прояснились. Всего лишь на мгновение. Я закрыл свои. "Ты умрешь в своем собственном мире".

Затем наступила тишина. Полная и абсолютная.

"Понятно", - сказала она, и к моему изумлению, не стала спорить. Она не унижалась. Не умоляла. Она опустила колени на холодный металлический пол и села прямо и неподвижно. Она даже не моргнула. "Понятно", - повторила она и кивнула. Слезы заблестели в ее глазах, но не потекли. "Как?"

"Ты палатинка", - сказал я в ответ. "Тебя обезглавят, по старому обычаю".

Этот ответ сделал реальность еще более реальной, и ее ошеломленное выражение исчезло. Затем ее глаза нашли меня во всей той пустоте, которую она ощущала, и превратились в две черные точки. "Кто ты такой, чтобы судить меня? Ты не магистр! Не претор Капеллы!"

Я еще раз вгляделся в ее лицо, видя в нем не евгеническую красоту, а синяки под глазами, ввалившиеся ненакрашенные щеки, боль, ужас и заботу. Ранее я говорил о плебеях, о тех, кто выжил в лагере, обо всем, что они, должно быть, перенесли и на что были вынуждены пойти, чтобы выжить. Выживание делает из всех нас животных, как оно сделало из нее одно.

Животных.

Монстров.

"Я - Тагура", - сказал я наконец, не особо задумываясь. И слуга императора, подумал я. Она резко вдохнула, как будто получила пощечину, и я поправился: "Я - все, что есть у Тагуры".

"Мать-Земля сгноит твои кости, лорд Марло", - прошипела она и снова плюнула между нами. "Однажды ты будешь сидеть здесь. Прямо здесь. За такой же грех, как мой". Она ударила по кровати рядом с собой.

"Я молюсь, чтобы ты тоже потерял все. Твой мир, твоих людей, эту маленькую ведьму, которая обвела тебя вокруг пальца. Всех. И я молюсь, чтобы у тебя был такой же самодовольный судья".

Я мог бы ударить ее тогда, и это было бы похоже на праведность. Но я знал, что это не так. Она была повержена, у нее не осталось яда, чтобы жалить, но она все равно укусила. Не найдя для нее ни ответа, ни утешения, я мог только улыбнуться. Но это была вымученная, кривая улыбка Дома Марло, и она совсем не утешала.

Я уже занес кулак, чтобы постучать в дверь, когда она крикнула: “Лорд Марлоу!”.

Я застыл. "Что?"

"Как ты узнал? Узнал, что сьельсины голодают?"

Такой простой вопрос в конце такого долгого разговора. Я изо всех сил постарался не рассмеяться, но сдержался и постучал по переборке. Дверь плавно скользнула вверх и открылась мгновение спустя, и два охранника заглянули внутрь сквозь непроницаемые маски. "Я спросил их", - коротко ответил я. "Они сказали мне."

Гадар Мальян почти фыркнула. "И ты им поверил?"

Больше нечего было сказать.