Должно быть, они оглушили его.

Криспин застонал и попытался сесть, под ним заскрипел пластиковый чехол. Кто-то накрыл массивное кресло с подлокотниками, в котором он сидел, чехлом, чтобы уберечь его от крови. Его руки все еще были за спиной, и по тому, как они болели, он догадался, что они останутся онемевшими даже после того, как действие станнера пройдет. И все же, если не считать наручников на запястьях, он был свободен и мог стоять, если бы доверял своим ногам.

Он не доверял им, поэтому остался сидеть, изучая окружающую обстановку.

И что это было за окружение!

Он был палатинским лордом Соларианской империи и привык к роскоши, но, тем не менее, это место было прекрасным. Несколько мгновений он недоумевал, где находится, и только потом вспомнил темную башню, которая издалека наблюдала за деревней. Стены и лепнина были из темного дерева, украшенные замысловатой резьбой ручной работы, а полы - мраморными. Здесь были мраморные статуи - как белые, так и черные - и бронзовые, украшавшие железные перила лестницы, которая огибала верхний этаж, демонстрируя коллекцию книг и старинного фарфора под стеклом. В широком конце трапециевидной комнаты находилось большое арочное окно, через которое проникал серебристый солнечный свет Делоса и открывался вид на горы вокруг.

Значит, они не переехали. Не покидали долину и деревню Святого Максима. Это означало, что женщина из Оринов не поверила Криспину, когда он сказал, что Сабина сбежала. Криспин попытался рассмеяться, но губы его онемели, и он жалобно захрипел. Это было к лучшему. Лучше уж эта патовая ситуация - при условии, конечно, что женщина из Оринов прекратила боевые действия, как они и договаривались.

Криспин попытался подняться, но встать с заведенными за спину руками оказалось труднее, чем он думал. Кресло было слишком большим, а его конечности все еще вялыми и парализованными. Это было даже к лучшему: он не надеялся, что его руки вновь обретут чувствительность. А голова начала раскалываться от полученной ранее взбучки. Он попытался еще раз, упал спиной на скользкий пластик и громко выругался.

"Очнулся, да?" - раздался голос - ее голос - откуда-то из-за кресла Криспина. Раздалось шипение, словно потревожили сразу нескольких змей, и Криспин попытался повернуть голову, чтобы посмотреть, но его остановила мягкая обивка сиденья.

Стук.

"Знаешь ли ты, как долго я ждала? Как далеко я зашла?"

Стук.

"Как далеко я зашла, чтобы найти тебя?" Ее голос приближался за неровной поступью с сопутствующим шипением змей. "Как далеко зашла, чтобы отомстить?"

Стук.

Рука, серая и покрытая печеночными пятнами, обхватила спинку кресла Криспина. Никогда прежде Криспин не видел такой старой и иссохшей конечности. Это была рука скелета: узловатая, с шишковатыми суставами и синими венами. Большие кольца из старого золота, исцарапанные, с аметистами и александритами, отягощали эти старческие пальцы. На запястье висели золотые цепочки и жемчуга. "Моя семья мертва, Марло. Мой сын. И его бедные сыновья. Его жена и ее сестры. И их дети. Ты знаешь, сколько детей нобилей было на Линоне, когда твой отец высосал весь воздух из дворца?"

Стук.

Криспин вспомнил старую шутку, которую ему однажды рассказал Адриан - или это был Гибсон, старый наставник? - о лошади, которая каждый день проходила мимо дыры в высоком заборе. Сначала голова, потом хвост. Мальчик, наблюдавший через забор, - Криспин думал, что, возможно, это был Сид Артур, поскольку никогда прежде не видел лошадей целиком, - увидел это и провозгласил: "Голова порождает хвост!"

Если подумать, то, возможно, это был не Сид Артур из рассказа. Глупо было так говорить. Тем не менее эта старая и иссохшая рука породила состарившийся и увядший локоть в золотой и белой парче. Локоть породил плечо, а плечо...

Криспин чуть не выпал из массивного кресла.

Женщина, стоявшая перед Криспином, была древней, кожа цвета старого пергамента растянулась и свисала с костей, как паутина. Глаза, хотя и запавшие, блестели, как в лихорадке, радужная оболочка была такой бледно-голубой, что казалась почти белой. Она была совершенно лысой и производила впечатление человека, страдающего от долгой и непрекращающейся болезни. Но Криспина так поразил не облик ее мертвой головы и не колдовской блеск в глазах.

Это была машина, прикрепленная к ее груди, шипящая под белым парчовым халатом, в который она была одета. Под одеянием было видно, что Леди Орин-Натали ужасно худа, а по форме машины, которую она носила, Криспин догадался, что часть ее плоти заменена. Машина хрипела и шипела, и когда она полностью переместилась в поле зрения, Криспин увидел механизм, в который была заключена одна из иссохших ног. Это была та самая нога, которая издавала глухой стук, который он слышал.

"Кто ты?"- ошеломленно спросил Криспин.

"Я задала тебе вопрос, мальчик, - прохрипела она, тяжело опираясь одной рукой на подлокотник кресла Криспина. "Знаешь ли ты, сколько детей убил твой отец в тот день?" Криспин не ответил ей. И когда он промолчал, она так сильно ударила по креслу, что оно пошатнулось, и Криспин увидел, как у дальней стены зашевелился гвардеец. За мгновение до этого Криспин принял его за выставленный напоказ доспех, но понял, что глупо было полагать, что эта женщина из Орин-Натали позволит себе остаться наедине со своей жертвой, даже связанной. "Сколько их было?"

Криспин выплюнул слова. "Я не знаю".

"Девять, - ответила она, обхватив себя руками, - девять малышей. А Жерару не больше года. Я еще даже не успела с ним познакомиться". Эти костлявые руки сжались, каждая из них пыталась задушить другую. "Но у твоего отца-лорда есть только трое!" Она растянула последнее слово в жалобный вопль и отступила, увеличивая расстояние между собой и Криспином. "Это несправедливо! В вашем жалком доме не хватит крови, чтобы отплатить моей капля за каплей. А ты!" Она снова набросилась на Криспина, указывая на него кривым пальцем: "Ты прячешь от меня свою сестру!"

"Ты Лира Орин-Натали, не так ли?"- спросил Криспин, вспомнив, наконец, имя. Имя вернулось к нему из полузабытых воспоминаний. "Лорд Орин был твоим сыном". Это была не дальняя родственница, не забытый представитель забытой ветви ее дома, а родная мать лорда Таддеуса Орина. Должно быть, она была вне системы, когда ее сын отправился на войну против Дома Кефалосов и Дома Марло.

Плечи старухи поникли, и она обернулась, чтобы посмотреть на него, опираясь для равновесия на позолоченную трость черного дерева. "Он мог бы пощадить детей. Твой отец".

Криспин задался вопросом, та ли это женщина, которая разговаривала с ним через свой шаттл на ступенях Святого Максима. Она казалась какой-то менее убедительной, менее здравомыслящей. Или дело было только в том, что она теряла самообладание в присутствии своего врага? Он попытался сесть в кресле, выпятив подбородок. "Твой сын начал войну. Он напал на Делос, когда наместница находилась за пределами планеты в гостях у императора".

"Я знаю это, идиот!" - рявкнула она с такой силой, что ее охранники вдоль внешней стены зашевелились. "Я велела ему! Таддеус был хорошим мальчиком, но у него не было таланта к политике. Никаких амбиций. Он был счастлив сидеть на Линоне со своими девочками и боксерскими матчами."

Бездумно и глупо Криспин сказал: "Он все еще был бы там, если бы ты не открыла рот."

Криспин не думал, что такое возможно, но Лира Орин-Натали стала еще белее. "Ты думаешь, я этого не знаю?" Накрашенные черным ногти вонзились в ее лишенные плоти руки. "Но то, что сделал твой отец-лорд, было недопустимо! В пойне есть свои правила!" - воскликнула она, используя древнее слово, обозначающее вендетту, междоусобную гражданскую войну. "Моя семья должна была быть выкуплена! Таддеус, возможно, и был потерей в сложившихся обстоятельствах, но дети? Твой отец - убийца!"

"Как и ты!"- огрызнулся Криспин, обнаружив, что он достаточно окреп, чтобы сесть. "Я покинул Мейдуа с полусотней человек. Почти все они мертвы! А ты почти уничтожила целую деревню!"

"Крестьяне!"- прошипела Лира Орин-Натали. "Плебеи! Их ты сравниваешь с жизнями моих детей, внуков и правнуков? Наша кровь была такой же древней, как эта звездная система! А теперь ее больше нет!" И тихим голосом, почти неслышным, она добавила: "Кроме меня".

Криспин вынужден был признать, что она была права. Как ни остро он ощущал гибель своих людей и католических адораторов, он должен был признать, что это не то же самое. Крестьяне будут заменены. В каждом поколении у них будет по дюжине детей, и через несколько десятилетий все будет так, словно войны в Святом Максиме никогда не было. И когда отца Лорана не станет, и Жана-Луи, и Жаки, и ее сына, и все остальные состарятся и умрут, они будут говорить об этом дне, как о древней истории, а палатины, помнившие его, - долгожители, память которых не потускнела, - будут жить дальше, всего в нескольких милях от них.

"Ты права", - признал Криспин. "Это не то же самое."

Но, произнося эти слова, он услышал, как тихий голосок где-то в глубине его сознания прошептал: "Ты в это не веришь". Он сдался, чтобы остановить обстрел города - или это было только для того, чтобы защитить Сабину? Ее жизнь была единственной во всей деревне внизу, которая действительно имела значение, не так ли? Сабина была палатином. Его сестра. Сестра, чтобы заменить брата, которого он потерял. Был ли он героем, когда отдал свой меч Люду и ступил на нейтральную полосу? Или только ее братом? Была ли разница?

Леди Орин-Натали молчала, поэтому Криспин заговорил. "Почему ты еще не убила меня?" Он знал ответ. Он был достаточно зол в другие периоды своей жизни, чтобы понять хоть эту часть. Иногда недостаточно просто убить своего врага. Иногда месть - слишком желанная награда. Эта женщина провела десятилетия - столетия - в ожидании этого момента. Сколько из этого времени она провела в фуге? Мечтая в крионической суспензии между звездами об этом моменте? Если бы все закончилось слишком быстро, могло бы показаться, что она проделала этот путь напрасно.

Все это, как он видел, было написано на морщинах этого древнего лица.

Грудные имплантаты старухи застонали, и она пошатнулась. В этот момент откуда-то из-за угла появился щепетильный мужчина с оливковой кожей и длинными черными волосами. Он поддержал Лиру, затем распахнул ее халат, чтобы проверить механизмы под одной рукой. Гранд-дама все это время опиралась на трость, молча - или, возможно, не в силах говорить. Но эти белые глаза не отрывались от лица Криспина, и казалось, что каждая складка и морщинка - это строчка, написанная на языке, который Криспин смутно понимал как воспевающий ее гнев.

Когда наконец она снова смогла говорить, Лира Орин-Натали прохрипела: "Куда ушла твоя сестра?" Криспин ничего не сказал, но посмотрел в сторону от старухи, в арочное окно с видом на долину и деревню. "Я не буду спрашивать снова. Ответь на мой вопрос, Марло, или я сравняю с землей этот твой жалкий городишко."

Он стиснул зубы. Старуха пошевелилась, снова оказавшись в поле его зрения, и заковыляла к окну. На фоне яркого дня ее тело отбрасывало бесформенную тень, похожую на очертания какой-то старой птицы со сломанными крыльями. "Карло!" - сказала женщина, поднимая руку, похожую на клешню, - целься в святилище! Приготовься стрелять по моей команде". Кем бы ни был Карло, он, должно быть, услышал ее, потому что глубоко в недрах корабля Криспин услышал низкий, ноющий гул. Словно отвечая на какое-то сообщение, которое могла слышать только она, леди Орин-Натали сказала: "Очень хорошо. Ты можешь стрелять через пять". Она оглянулась на Криспина, ее белые глаза лихорадочно блестели. "Четыре". Криспин стиснул зубы. Дом священника, где пряталась Сабина, был спроектирован так, чтобы выдержать взрывные нагрузки при терраформировании. Конечно, он мог выдержать и плазменную пушку? "Три". Но что, если жители деревни как-то нарушили безопасность здания за те века, что они его занимали? "Два". Что, если Сабина покинула здание? "Один".

"Стоп!" Криспин почти кричал. "Стоп! Стоп! Стоп!"

"Не стреляй!" - рявкнула старая ведьма, поворачиваясь и злобно глядя на Криспина. Она подняла палец и обвиняюще погрозила ему. "Ты! Ты лгал мне! Твоя сестра никуда не ушла! Она все еще в деревне, не так ли?" Криспин ничего не сказал; он не доверял себе, чтобы говорить. "Знаешь, я ведь почти тебе поверила? Когда ты сказал, что она ушла, и сдался нам? Я подумала о том, чтобы взять тебя и покинуть систему. Отправить тебя обратно твоему отцу. Кусочек. За кусочком. По частям." Она запахнула халат, слегка пошатываясь на ногах. "Неважно. Твое маленькое представление принесло плебеям несколько часов. Не больше. Я подумывала о том, чтобы скормить девочку моим дрофидам, пока ты будешь наблюдать, но, как я уже сказала, это не имеет значения. Неважно. Теперь, когда я знаю, вы оба у меня в руках! Карло!"

"Ты этого не сделаешь!” - выпалил Криспин. "У тебя ее нет!" Это была неубедительная ложь, и был уверен, что по его голосу не скажешь, что он сам в это верит, но он поставил женщину в тупик. Бледные глаза смотрели на него, и он чувствовал, как ее натянутая улыбка, словно проволока, сжимает его горло. Он подумал обо всех людях, затаившихся в пещерах и катакомбах за старой церковью. Сотни людей. Тысячи, может быть.

Он выдавил из себя слабый смешок, стараясь казаться храбрее, чем был на самом деле. "Что тут смешного?"

Конечно, крестьяне не имели для него такого значения, как Сабина. Она была его сестрой. Но он снова подумал о Жане-Луи, о Жаки и Леоне, о мальчике Эдмонде, который, как оказалось, погиб вместе с Кирой, и обо всех мужчинах, отдавших свои жизни, сражаясь в деревне внизу. Они приняли его и его людей с огромным риском и без всякой выгоды для себя. Потому что Господь Бог велит своим детям помогать нуждающимся, говорил Жан-Луи.

Мог ли Криспин поступить иначе?

"Ты назвала это святилищем", - сказал Криспин. "Ты тупая сука. Неужели ты не понимаешь, что натворила?" Он протискивался вперед, пока, наконец, не присел на краешек огромного кресла, поставив ноги на пол. Лира Орин-Натали просто стояла на месте, очевидно, ее никогда в жизни так не называли, и не знала, как реагировать. "Ты убивала не моих плебеев. И это не святилище Капеллы. Это языческая церковь. Это деревня адораторов. Музейных католиков. Они под защитой Империи. Ты напала на собственных плебеев Его Сиятельства." Лира Орин-Натали, как бы далеко она ни забралась в пучину собственной ненависти, выглядела испуганной. Криспин был прав. Он знал, что прав. Адриан и Сабина всегда были лучшими учениками, но и он знал многое: императорским указом культам адораторов были разрешены их античные боги и обряды, самим Солнечным троном им было даровано особое разрешение исповедовать свои средневековые религии. Нарушение безопасности сообщества адораторов было преступлением, караемым самым суровым образом.

У Криспина был единственный шанс вселить в эту женщину страх перед Матерью-Землей и Императором. "Вы уже навлекли на себя инквизицию, мадам. Вам следует бежать, пока вы еще можете".

Гранд-дама издала сдавленный звук и в полдюжины шагов с помощью машины сократила расстояние между собой и Криспином. "Может быть, я так и сделаю!" - прошипела она, нащупывая что-то в своих одеждах. Какой бы древней она ни была, она все еще оставалась палатинкой, поэтому Криспин не должен был быть шокирован, когда она взмахнула своей увесистой тростью, как дубинкой префекта, и ударила его по лицу. Но он этого не ожидал. Он с криком упал обратно в кресло и стиснул зубы, проверяя прикушенный язык. "Может быть, я все-таки соглашусь на тебя. Скажи мне." Он услышал сухой шелест и, подняв глаза, увидел, что женщина держит в руках белый керамический нож, и догадался, что его лезвие будет почти таким же острым, как у высшей материи. "Какой кусок тебя я должна послать твоему отцу первым?"

Криспин пожевал свой израненный язык, глядя на нападавшую. Ее охранники все еще находились более чем в десяти шагах от него. Когда он не ответил на ее идиотский вопрос, она еще раз ударила его тростью. Древко ударило его чуть выше колена, но он не вскрикнул. Он не доставил ей такого удовольствия. "Отрежь палец с моим перстнем-печаткой". Он почти прорычал слова: "Такова традиция". Он с сожалением отметил, что оцепенение прошло, и к новой боли в голове и коленях добавилась тупая боль в руках и плечах. Во рту у него чувствовалась кровь из-за прикушенного языка. Теперь уже злой и раздраженный, он смешал ее со слюной, на которую только был способен, и плюнул на прекрасные белые одежды Лиры.

Женщина зарычала и снова ударила его своей тростью. Удар пришелся Криспину по голове, и у него помутилось в глазах, когда он упал обратно в кресло. Он услышал лязг металла и дерева о каменную плитку и догадался, что Лира уронила свою трость. Затем послышался скулеж и глухой стук протеза, несущего ее вперед. Рука схватила его за ворот рубашки, и он удивился силе, которая еще оставалась в ее иссохших конечностях. Было ли это результатом ее благородного, палатинского происхождения? Или какой-то побочный эффект ужасного соглашения, которое она заключила, когда соединила свою больную плоть с машиной, которая поддерживала ее жизнь?

Криспин почувствовал, как нож прижался к его горлу, и ощутил как там заструилась теплая кровь. Небольшая рана. Струйка. Он поморщился.

"Ты лжешь!" Ее дыхание пахло несвежим вином. Шерри. Она была пьяна? Нет. Нет, ее хватка была твердой, а глаза - ясными и сосредоточенными на нем. "Ты думаешь, я поверю в это? Адораторы? Католики?" Криспин не стал спорить с ней. На этот раз он говорил правду, а когда правда сказана, говорить больше нечего. Воздух со свистом вырвался из-под посеревших от времени зубов. "Если то, что ты говоришь, правда... тогда я покойница". Ее рука сжалась на его рубашке.

Острие ножа вонзилось чуть глубже, и Криспин застонал. Ему не нравились его шансы. Даже если бы он смог одолеть старуху без помощи рук - возможно, несмотря на приставленный к его горлу нож, - у него не было возможности обойти ее охрану, не было возможности освободить руки, не было возможности покинуть корабль. Он стиснул зубы. Если это будет конец, значит, так тому и быть. Как бы то ни было, он спас свою сестру. Этого достаточно. Сабина в любом случае была бы лучшей наследницей. У нее есть для этого голова.

"Ну, давай", - сказал Криспин, удивленный язвительностью в своем голосе. "Сделай это."

Он видел, как эмоции отразились на лице Лиры Орин-Натали. Она задрожала всем телом, и нож уперся в мягкое место у него под подбородком. Глаза расширились, затем крепко зажмурились, когда она поправила хватку, которой держала его за рубашку. Протез на ее груди заскулил, помогая ей дышать, а механизм, который поддерживал ее иссохшую ногу и не давал ей упасть, застонал, как демон, вырвавшийся из какого-то языческого ада. Ее ногти впились в него, как когти. Дыхание с хрипом вырывалось из носа, ноздри были раздуты, как у испуганной лошади.

Испуганной.

Внезапно Криспин перестал видеть старуху Орин. Ни белая ведьма, ни золотая змея не держали его в своих челюстях, а когти, вонзившиеся в его плоть, были всего лишь ногтями. Какие бы дьявольские механизмы она ни впустила в свою плоть, какие бы грехи против Матери-Земли и детей Земли ни совершила, перед ним была лишь старая женщина: отчаявшаяся, злая и одинокая.

Криспин почувствовал укол жалости к гранд-даме, и его решительное выражение лица померкло. Теперь она была совсем рядом, склоняясь над ним, наполовину упавшим, поддерживаемая медицинским протезом. Ее лицо было всего в футе от его собственного.

В этих бледных глазах и на этом морщинистом лице стояли слезы, а губы дрожали.

В конце концов, она была всего лишь старой женщиной. Все, чем она была, все, чем она могла бы стать, вся ее ярость, утрата и любовь балансировали на этой последней точке, на этом последнем мгновении - как будто ее жизнь была перевернутой пирамидой, и теперь она грозила рухнуть.

"Чего ты ждешь?"- спросил Криспин. "Если собираешься делать это, то делай". Рука, державшая его за ворот рубашки, напряглась, локоть застыл на месте. Лира Орин-Натали наклонилась чуть ближе, и они посмотрели друг другу глаза в глаза. "Ты не убийца", - добавил он и отвернулся. Рука Лиры Орин-Натали ослабла, нож опустился от горла.

Она была все еще близко.

Криспин резко сел, вздернув подбородок, чтобы, когда он ударил леди Орин-Натали головой, удар пришелся на макушку. Он почувствовал, как что-то хрустнуло, и был уверен, что сломал ей нос. Лира взвыла и отшатнулась. Криспин попытался встать, но его ноги все еще были парализованы сильнее, чем он думал, и он упал на пол, разминая руки, которые оставались связанными за спиной. Ее охранники вышли вперед, и лекарь, проверявший ее имплантаты, поспешил успокоить свою госпожу. Криспин увидел кровь, тревожно красную на фоне серой бледности ее кожи, и злобно усмехнулся, глядя, как она раскачивается и ругается, зажимая лицо обеими руками. Она выронила нож - где он упал? Не то чтобы это имело значение; от него не было никакого толку, когда его руки были связаны.

Адреналин стянул жилы в груди, и Криспин не мог сказать, сколько времени он так пролежал. Пять секунд? Десять? Ему показалось, что прошло тридцать лет.

Вставай. Голос призвал его. Еще раз.

Сколько раз он слышал эти слова раньше, в спарринге с сэром Феликсом, когда они с Адрианом были мальчишками? Сколько раз старший брат клал его на землю?

Вставай.

Он помнил, как лежал на полу в комнате Адриана в Аспиде, помнил Летний дворец. Не вставай! кричал Адриан. Лежи!

Вставай.

Тень упала на Криспина, над ним стоял силуэт, одетый во все черное.

Вставай, Криспин! произнес он голосом, которого Криспин не слышал уже более тридцати лет. Над ним стоял Адриан, тонкий, как лезвие. Он был одет в одно из своих длинных черных пальто, которое всегда носил, засунув руки в карманы. Криспин успел забыть многое из того, как выглядел брат: резкие черты его лица, заостренные нос и подбородок, нахмуренные брови. Почему он был здесь? Это ли имели в виду гладиаторы, когда говорили, что видят, как их жизнь проносится перед глазами, когда смерть приближается? Были ли это ноги Смерти, приближающиеся к нему? Или только стражники леди Лиры? Адриан свысока посмотрел на лежащего Криспина, но улыбнулся своей кривой улыбкой Марло. Вставай, - повторил он. Сражайся, если тебе есть за что сражаться.

Вставать? подумал Криспин. Это было неправильно. Адриан говорил: лежи!

Вставай! Адриан рявкнул и отшвырнул меньшего дьявола ногой. Криспин почувствовал боль в ребрах, и понял, что над ним стоит вовсе не Адриан, а один из стражников Орин-Натали, одетый в черные доспехи, более отполированные, чем у тех потрепанных людей в сером, которые напали на деревню.

Криспин перекатился к ножкам своего кресла, чтобы избежать второго удара.

Вставай!

Криспин встал. С руками, по-прежнему скованными за спиной, он бросился на дюрантийского гвардейца и ударил его плечом прямо под подбородок. Будучи плебеем, тот был меньше ростом и слабее. Криспин своим толчком отбросил его назад, сбив с ног. Мужчина ударился об одну из декоративных колонн, поддерживающих сводчатый потолок, и Криспин последовал за ним, нанеся удар коленом, который пришелся тому в живот, лишив дыхания. Гвардеец повалился и сполз по колонне на пол. Криспин наступил мужчине на пах, надеясь, что боль вырубит его.

Он не увидел заряд станнера, который поразил его.