Запахи сами по себе

делают возможным рождение мифов.

ГАСТОН БАШЛЯР. ФРАГМЕНТЫ ИЗ ПОЭТИКИ ОГНЯ (1988)

Запахи не знают границ

и не боятся патрулей.

ЗИГМУНД БАУМАН. СЛАДКИЙ ЗАПАХ ГНИЕНИЯ (THE SWEET SCENT OF DECOMPOSITION, 1993)

Задолго, очень задолго до того, как мы получили возможность узнавать мир, в котором мы живем, — пусть и не опытным путем, — сделав один клик в «Гугле» или другой поисковой системе и моментально оказавшись внутри потока самой разнообразной информации, люди удовлетворяли свой интерес к экзотике и жажду открытия чужих и далеких культур, выслушивая рассказы и истории неутомимых путешественников. Вечные странники, они устремлялись в неизведанные миры, чтобы вернуться домой уже другими людьми — и поведать о том, что им открылось. Мир в ту эпоху был полон тайн и загадок. И всегда находились люди, готовые покинуть свой дом, чтобы их разгадать: Геродот (V век до н.э.), испано-римская паломница Эгерия (IV век), китайский дипломат Чжэн Хэ (XIV век), венецианец Марко Поло (1254–1324), натуралисты Александр фон Гумбольдт и Чарльз Дарвин, врач Давид Ливингстон и шпион Ричард Фрэнсис Бертон — вот лишь немногие из тех, кто не смог противиться зову сердца и отправился на зов приключений.

В I веке н.э. натуралист и писатель Плиний Старший объехал земли, называемые тогда Германией, Галлией и Испанией, и совершил путешествие в Африку. Но и этого ему показалось недостаточно. Плиний хотел знать о мире больше. Поэтому он начал собирать все казавшиеся ему интересными слухи и истории, которые стекались в Рим со всех концов известного римлянам света. Именно из них он составил свою «Естественную историю», одну из самых авторитетных книг в мире. В ней он подробно описал все самые странные и необычные существа, которые, по его убеждению, населяли далекие земли за пределами Римской империи. Например, албаны — люди со зрачками, как у совы; киноцефалы — люди с собачьими головами, обитающие в горах Индии; гиппоподы — племя людей с берегов Балтики, которые рождаются с лошадиными копытами; горгады — женщины, покрытые волосами; рогатые люди. В энциклопедии Плиния также фигурировали циклопы; троглодиты, жившие в эфиопских пещерах, неспособные к человеческой речи; амазонки и бородатые женщины; amyctrae — «нелюдимые» существа с огромными губами, которыми они накрывались, как зонтом; андрогины; блеммии — племя безголовых людей из Ливийской пустыни, лица которых располагались на груди; скиаподы, которые любили лежать в тени своей единственной огромной ступни. Он также упоминал индийских философов — гимнософистов, которые целый день смотрят на солнце, не закрывая глаз и стоя на одной ноге на раскаленном песке.

Фантастическая этнография «плинианских рас» в течение многих веков подпитывала страхи людей, касающиеся всего иноземного. Особый интерес в этом каталоге представляют астомы, народ, якобы обитающий на восточной границе Индии — земле чудес у истока Ганга. Это безротые существа, которые питаются запахами корней растений, цветов и диких яблок. Однако если им случится вдохнуть неприятный запах, они погибают.

Подобные истории выглядели настолько убедительно, что даже пересекали океан. В 1603 году монах Франсиско де Эскобар, находившийся в вице-королевстве Перу, описал якобы живущие там племена, которые питались одними лишь ароматами пищи, — народ xamoco huiche. Другой монах, Грегорио Гарсия, автор нескольких книг о происхождении индейцев Нового Света, упоминает этих странных существ, описывая народы Северных Анд. В 1940-е годы американский антрополог Джон Роу, изучая в Колумбии индейцев гуамбьянос, обнаружил, что те верят в существование двух миров: в первом обитают обычные люди, а во втором, подземном и темном, проживают существа без желудка и ануса, которые питаются запахом цветов и испражняются, выпуская воздух через спину.

Как хорошо известно антропологам и этнографам, непредвзятости не существует. Наш взгляд всегда обусловлен местом проживания, культурой и субъективными факторами. Научная революция XVII века возвела на пьедестал зрение, провозгласив его главным органом чувств. Зрение и слух были объявлены «благородными» и «интеллектуальными» и ассоциировались с высоким уровнем цивилизации, тогда как обоняние, вкус и осязание считались «чувственными» и «животными» и ассоциировались с «низшими» социальными категориями: женщинами, рабочим классом, «примитивными» и безнравственными народами. «Они обладают поистине звериным чутьем, и так же происходит их общение с противоположным полом; в отношениях с ним они ведут себя столь же похотливо и бесстыдно, как обезьяны», — писал в XVIII веке об африканских рабах британский историк Эдвард Лонг. Расизм проявлял себя в том числе и в сенсорном отношении.

Однако несмотря на то, что подобного рода предрассудки царили во всех научных академиях Франции и Британии, человеческое любопытство требовало новой пищи: ученые хотели узнать, вернее измерить, действительно ли органы чувств представителей «диких народов» из далеких экзотических земель были более развиты, чем у современного цивилизованного человека. Например, викторианский социолог Герберт Спенсер выдвинул теорию ментальной эволюции, согласно которой «примитивные» народы превосходили «цивилизованные» по психофизическим параметрам, так как направляли свою энергию на развитие органов чувств, а не «высших» умственных способностей.

Ключевым в этом отношении стал вклад британского антрополога, яростного социального дарвиниста Уильяма Риверса, который в 1898 году по поручению Кембриджского университета предпринял научную экспедицию на острова Торресова пролива, отделяющего Австралию от Новой Гвинеи. Риверс, который был также психиатром, высадился на берег с целым арсеналом научных приборов, среди которых были ольфатометр Цваардемакера, колориметр Лавибонда для измерения зрительного восприятия и акуметр Политцера для тестирования тонкости слуха. «Туземцам сказали, будто некоторые люди утверждают, что негры видят и слышат лучше, чем белые, — написал Риверс в “Докладе о Кембриджской антропологической экспедиции в Торресов пролив” (1901), — и мы приехали, чтобы проверить, правда ли, что они такие способные. Это пробудило в них тщеславие».

На островах Риверс провел несколько недель. Но без переводчика общение с местным населением было затруднено, и результаты его исследования нельзя считать убедительными. Кроме того, некоторые полагают, что он манипулировал данными. По поводу обонятельных тестов Риверс записал: «Образ жизни туземцев заставляет их с бо́льшим вниманием относиться к внешним стимулам, чем это свойственно европейцам». После чего не преминул сделать замечание, которое привело к множеству последствий: «Вне всякого сомнения, люди с цветной кожей пахнут совершенно не так, как европейцы».

Шли годы, определенные парадигмы и предрассудки уходили в небытие, но окулоцентризм никуда не исчезал. Антропологи, совершившие первые амбициозные экспедиции и обнаружившие «других» людей, в первую очередь исследовали их язык, ритуалы, мифы и культурные обычаи, независимо от того, шла ли речь о джунглях Индонезии и Новой Гвинеи, бразильской сельве или пустынях Марокко и Австралии. Для сбора данных был разработан метод включенного наблюдения, ученые заполняли свои блокноты записями и снимали на камеру интервью с представителями древнейших народов, забывая о тех вещах, которые нельзя запечатлеть на пленку: осмологию этнических общностей, совершенно различные способы установления связей с миром через его запахи.

Ароматы считались всего лишь неким фоном, экзотической декорацией и упоминались в исследованиях только в виде сносок и примечаний. Тем не менее, например, первая встреча Клода Леви-Стросса с Бразилией была связана именно с запахами. В своих мемуарах «Печальные тропики» (Tristes Tropiques, 1974) бельгийский этнограф писал: «Новый Свет встречает мореплавателя запахами, совершенно не похожими на тот, что представлялся ему в Париже, рожденный в воображении созвучием, и которые трудно описать тому, кто их не вдыхал» [138].

Сменятся несколько поколений, и этнографы с удивлением обнаружат, что в культурах Африки, Азии, Океании и Южной Америки так называемое ольфакторное молчание, утвердившееся в современной западной повседневности, вовсе не является всеобщим. Другие народы взаимодействуют с запахами самыми разными и гораздо более творческими способами. Их сенсорный символизм отличается от западного. Как полагают историки Констанс Классен и Дэвид Хоувз, зрение, слух, осязание, вкус и обоняние являются не только средством для восприятия физических явлений, но и способом передачи культурных ценностей. «Восприятие обусловлено культурой, поэтому можно сделать заключение, что формы восприятия окружающего мира могут быть различными в силу самого различия культур», — утверждают эти пионеры так называемой антропологии чувств.

Историк Уолтер Онг, автор книги «Присутствие слова» (The Presence of the Word, 1967), заметил, что «культуры значительно различаются в том, что касается использования органов чувств, и в способах приведения каждого из них в соответствие с концептуальным аппаратом». Возьмем, к примеру, инков. Согласно хронике испанского священника-иезуита Диего Гонсалеса Ольгина (XVI век), в империи инков — Тауантинсуйу — в ходе церемонии принесения жертв всегда жгли ароматную древесину, чтобы боги благосклонно приняли жертву. «Уака» — святые места: святилища, идолы, храмы, гробницы, мумии и т.п. — наполняли благовониями, чаще всего ладаном. Самым отвратительным у андских народов считался запах гниения. Назвать кого-то «гнилым» было самым страшным оскорблением, которое можно себе представить. Жителей региона Колласуйо инки называли «смердящими» (asnay) за их мятежный характер. Испанский миссионер Мартин де Муруа, автор «Всеобщей истории Перу», упоминал, что инки верили, что акльяс (от кечуа aqllasqa) — девушки, избранные за свою красоту служить богу солнца Инке, — питались исключительно ароматом диких плодов. Если они вдыхали дурной запах, их ожидала неизбежная смерть.

Когда в 1532 году на американский берег высадились испанцы под командованием Франсиско Писарро, инки столкнулись с принципиально другой картиной мироздания и восприятием человеческого тела. Их мир разрушали и грабили существа, которые, как решили жители Анд, питались золотом. Они не могли найти другого объяснения тому, почему пришельцы испытывали такую жажду обладать этим блестящим и лишенным запаха металлом.

Вкусы и ароматы традиционных национальных блюд и приправ — от индийского карри до мексиканского чили — являются важным способом выражения культурной дифференциации. Эти ароматы определяют общности и стили жизни и служат кирпичиками для конструирования культурного разнообразия и неравенства. В глобализированном мире, где в любом мегаполисе можно заказать в понедельник суши, во вторник лапшу удон, в среду севиче, в четверг курицу тикка масала, в пятницу испанскую тортилью, в субботу сморреброд, а в воскресенье эмпанаду или аргентинский стейк, вкусы и запахи этих блюд рисуют в воображении экзотическую картину многообразия мировой гастрономии.

Есть культуры, в рамках которых предпочтение оказывается более ароматным блюдам по сравнению с другими. Например, в Арабских Эмиратах обычно готовят в закрытой посуде, чтобы сохранить аромат еды, а само блюдо подают горячим, чтобы все смогли насладиться запахами, и используют много специй: перец, анис, корицу, гвоздику, имбирь и чеснок. В десерты добавляют шафран, кардамон и розовую воду. Приглашение на трапезу в этой стране подразумевает получение удовольствия от множества ароматов.

По мнению психолога Эйвери Гилберта, в каждой кухне мира есть блюдо, которое считается иностранцами дурно пахнущим: в Швеции это сюрстремминг (квашеная сельдь); в Тайване — закуска из «вонючего тофу»; в Исландии — хаукарль (частично разложившееся мясо акулы); в Японии — натто (блюдо из сброженных соевых бобов); в Юго-Восточной Азии — дуриан (самый дурно пахнущий фрукт в мире); в Корее — кимчи (ферментированные овощи); во Франции — сыры камамбер, эпуас и «Вьё Булонь»; в Бельгии — брюссельская капуста.

Всякая культура не только ассоциируется с определенными продуктами, но и обладает собственным ольфакторным воображением. В джунглях Малайзии живет народ батек. По сведениям, собранным в 1960-х антропологами Кирком и Карен Эндикотт, эти охотники-собиратели разработали сложную систему правил сочетания разных продуктов. Например, животных с разным запахом нельзя готовить на одном и том же огне. Племя батек впервые было описано русским антропологом Николаем Миклухо-Маклаем в 1878 году. В наше время оно состоит из тысячи четырехсот человек. Они верят, что их божества обитают в землях со свежим и ароматным воздухом. Когда наступает весна, батек говорят, что боги бросают на землю цветы, чтобы деревья могли дать плоды. Солнце для батек пахнет сырым мясом, это дурной запах, он появляется оттого, что солнце проходит сквозь землю, полную трупов, после того как заходит на западе, и луна каждый день убегает от него из-за этого зловония. Согласно своим обычаям, батек запрещают любые сексуальные контакты между людьми со схожим запахом.

Недалеко от батек в горно-лесном массиве живет племя чевонг, небольшая община оранг-асли [139] (переводится с малайского как «коренные люди»), насчитывающая около четырехсот пятидесяти человек. Норвежская исследовательница Сигне Хауэлл, изучавшая жизнь племени, пишет, что это мирные люди, у которых нет понятия «убийство». Они вешают детям на шею шнурок с кусочком имбиря, чтобы отгонять злых духов. Добрых духов, напротив, надо привлекать. Чевонг делают это при помощи ароматной древесины, поджигая ее каждую ночь. Они также верят, что в цветах обитают особые женские ду́хи, которых называют «люди листьев».

Для серер-ндут из Сенегала европейцы — грязные люди, в то время как они сами — чистые. «От тебя будет пахнуть мочой, как от белых», — пугают матери детей, которые не хотят мыться. По словам французского этнографа Маргариты Дюпир, центральной идеей религиозных и медицинских представлений этого народа является kiili coona — «запах бессмертной души». Они полагают, что в младенцах воплощается душа предков, с которыми они имели похожий запах, и это объясняет для них фамильное сходство и одинаковые болезни родственников.

Племя темьяр (Малайзия) верит, что запах тождественен душе: она располагается в нижней части спины. Если пройти сзади человека слишком близко к нему, запах-душа может заболеть. А вот канаки — коренной народ Новой Каледонии — верят, что запах души зависит от морального статуса человека. Они различают bomu — «запах жизни» и bao — «запах смерти». Первый ассоциируется с запахом ракообразных и женских гениталий. А второй, по словам миссионера и этнографа Мориса Ленхардта, — с запахом высохших костей или любого неживого предмета. Это что-то типа запаха скелета, долго пролежавшего в лесу, — запах мертвых. Мальчики, перед тем как пройти обряд обрезания, и юноши, перед тем как совершить консумацию брака, должны в рамках особого ритуала вдыхать дым из специального сосуда, в котором сжигаются водоросли, лимон, кокосовое масло и другие ингредиенты. Ритуал этот знаменует собой переход из детского возраста во взрослый.

Для племени бороро телесный запах ассоциируется с жизненной силой его носителя, а дыхание — с запахом души. Этот индейский народ, проживающий в штате Мату Гроссу в Бразильской Амазонии, в 1930-е изучал Клод Леви-Стросс. У бороро есть собственная система классификации запахов: они делят их на восемь категорий. Основные из них — это jerimaga — мускусный гнилостный аромат (запах скунса, стервятника, ежевики и айвы) и rukore — сладкий запах (утка, фламинго, сильно пахнущие цветы и маис).

Гнилостный запах jerimaga является также запахом raka — жизненной силы, которая ассоциируется с органическими токами, в особенности с кровью, грудным молоком и спермой. Бороро верят, что каждый человек рождается с определенным количеством силы raka, которая расходуется в течение его жизни от любой физической деятельности. Когда raka заканчивается, человек умирает. Считается, что мужчины больше склонны расходовать raka, чем женщины (за исключением родов и менструаций), поэтому от них чаще и сильнее пахнет запахом jerimaga. Сладкий запах rukore — это аромат души, дыхания и ветра. Согласно верованиям бороро, когда человек умирает, он становится rukore — чистой душой. На землю душа может возвращаться лишь изредка, проявляясь в форме порыва холодного ветра.

В джунглях Андаманских островов, расположенных в Бенгальском заливе рядом с Индией, проживает очень интересная община. В течение многих веков обитателей этих мест описывали как свирепых каннибалов. В XIII веке Марко Поло утверждал, что, согласно рассказам очевидцев, на островах живут люди с песьими головами. У Артура Конан Дойля в повести «Знак четырех» (1890) одним из персонажей был андаманский дикарь с «инстинктами убийцы» и лицом, похожим на «вызывающий ужас призрак».

Численность коренного населения островов резко снизилась в течение последних двух веков. В середине XIX века, когда английские колонисты начали осваивать эту территорию, аборигенов насчитывалось около 5000 человек. Среди них выделялось племя онге, община охотников-собирателей, известная крайне низкой фертильностью. В 1901 году на островах проживало 672 представителя онге, а в 2011 году при переписи населения был зарегистрирован 101 человек. Осмология и мировоззрение онге очень оригинальны. Согласно их верованиям, запах представляет собой жизненную силу вселенной, которая одушевляет все живые существа. Это сама суть идентичности как отдельного человека, так и любой общины.

Антрополог Вишваджат Пандья подробно описал осмологию андаманцев в книге «В лесу. Визуальные и материальные миры андаманской истории (1858–2006)» (In the Forest: Visual and Material Worlds of Andamanese History): для онге человеческие существа и животные отличаются от духов наличием костей, которые являются источником индивидуального запаха. Духи (tomya) не потеют, они лишь впитывают в себя запахи и постоянно пытаются украсть аромат жизни у живых людей с тем, чтобы снова возродиться. Эта угроза нависает над ними всю жизнь, и для того, чтобы защититься от духов, лишенных запаха, онге жгут костры, сохраняют кости предков и покрывают тела глиной. Если онге хотят обратиться к покойным предкам, они извлекают их останки, чтобы запах распространился по воздуху.

Для народа онге, который, кстати, в 2004 году пережил цунами, причиной смерти является потеря индивидуального запаха. Пахнуть слишком сильно или слишком слабо — это признак болезни. Ароматы занимают настолько важное место в мировоззрении онге, что при приветствии вместо вопроса «Как твои дела?» они задают вопрос “Konyune onorange-tanka?” («Как дела у твоего носа?»). Говоря о себе, они касаются кончика носа, что означает «я» или «мой запах». Вся жизнь онге — это своеобразная игра в прятки: они охотятся, находя животных по запаху, и при этом пытаются скрыть собственный запах от других животных и от духов. Пространство для онге — не статическая зона, где происходят те или иные события, а динамический поток, который определяется сильным запахом, например свиного мяса, силой ветра и другими атмосферными явлениями. Пространство онге так же мобильно, как ароматы, которые одушевляют наш мир.

Запахи — это не только источники дискомфорта или удовольствия, это средство, с помощью которого онге перемещаются в пространстве и организуют время: их календарь делится на временные отрезки в соответствии со сменой запахов цветов и сезонов добычи ароматного меда. Как писал британский антрополог Альфред Реджинальд Рэдклифф-Браун в монографии «Жители Андаманских островов» (The Andaman Islanders, 1922), «в джунглях Андаманских островов определенные запахи сменяют друг друга в соответствии с сезоном, так как каждое дерево и лиана зацветает в свое время. Поэтому местные жители изобрели оригинальный метод разделения года на периоды в зависимости от цветения душистых растений. Их календарь — это календарь ароматов».

Народ дасанеч, проживающий в Эфиопии и занимающийся земледелием и скотоводством, тоже использует ароматы для своего календаря. Однако времена года они различают не по запахам цветения, а по запаху выжженной земли и разложения, характерному для сухого сезона; запаху разрушения, за которым следует сезон дождей, и запаху созидания — появления из-под земли новых ростков. Каким бы неприятным ни было для дасанеч зловоние горения и распада, они признают, что и хорошие, и дурные запахи одинаково важны для жизненного цикла.

Всякая культура оценивает и использует запахи по-разному. Общество прибегает к своему обонятельному опыту, чтобы организовать и классифицировать явления окружающего мира. «Иногда запах выполняет культурные функции для того, чтобы осмысливать мир и взаимодействовать с ним, — писал антрополог Давид Ле Бретон в книге “Чувствуя мир: антропология чувств” (Sensing the World: An Anthropology of the Senses). — Там, где нет “видения” мира, появляется “обоняние”».

Для народа умеда, проживающего в Новой Гвинее, запах — одна из основ, на которых стоит их мир. Охотники всегда носят на шее маленькие мешочки с ароматом, который привлекает диких свиней. Они не снимают их даже ночью: этот же запах дарует хорошие сны и приносит удачу. В тропическом лесу выживание человека зависит от способности различать запахи: след добычи, дым костра в глубине леса, присутствие чужих.

Понятие приятного запаха очень сильно различается у разных культур. Эфиопский народ дасанеч самым привлекательным ароматом в мире считает запах скота, который ассоциируется с фертильностью и высоким социальным статусом. Мужчины племени носят украшения из высушенных костей, они даже моют руки коровьей мочой и обмазывают тела навозом. Женщины смазывают волосы, плечи и груди сливочным маслом, чтобы подчеркнуть свою плодовитость и привлечь мужчин приятным запахом.

Для догонов, живущих в центральных районах Мали, очень приятным ароматом считается запах лука. Молодежь жарит его в масле и использует это масло в качестве духов, смазывая тело. Для бушменов с юга Африки — самого древнего народа на Земле — нет ничего лучше, чем сладкий аромат дождя (научное название этого запаха «петрикор»).

Это доказывает, что понятия дурного и приятного запаха обусловлены не их собственной природой, а культурой социума. То, что нравится одним, может вызывать отвращение у других или просто оцениваться ими иным образом. В США аромат ванили считается запахом благополучия, а во Франции ассоциируется с женственностью и элегантностью. А вот во многих странах Азии этот запах вызывает у людей отвращение. В славянских культурах понятие дурного запаха связано с грехом и наказанием, а также с речью: по словам исследовательницы из Сорбонны Галины Кабаковой, считается, что у того, кто богохульствует, воняет изо рта. Из-за проникновения этих поверий в религиозную литературу скверно пахнущее тело противопоставляется благоуханной душе. В русском фольклоре дурной запах от тела часто связывается с упадком морали.

У народа хуа в Новой Гвинее гендерные признаки связаны с выделениями и жидкостями, поэтому считается, что для мужчины опасно вдыхать запах женской менструации. Не их одних пугает этот запах. В мифологии народа тоба (или кум), проживающего в Чако (север Аргентины), есть могущественное существо Нанайкало, которое является людям в виде огромного змея. Оно связано с радугой и появляется во время грозы, сильных дождей, града и ветра. У Нанайкало есть любопытная особенность: оно ненавидит запах беременных или менструирующих женщин.

Разнообразие в использовании и восприятии ароматов легко иллюстрировать примером с запахом мяты. Древние греки считали, что это растение помогает прочищать горло и останавливать икоту. Римляне надевали венки из мяты как тонизирующее средство, способствующее ясности ума. В Средние века люди верили, что она идеальное средство от блох, а также способствует хорошему пищеварению. В Японии когда-то полагали, что мята — эффективный контрацептив. А на островах Тробриан свежую мяту использовали для привлечения возлюбленного или возлюбленной: надо было пролить зелье, сваренное из мяты и кокосового масла, на грудь объекта страсти, чтобы ночью он увидел того, кто это сделал, в эротическом сне, а утром поспешил к нему в объятия. Индейский народ меномини лечит чаем с мятой воспаление легких, а племя лакота — головную боль. В древнем Иране гостям подносили мятный чай в качестве приветствия, эта традиция существует и сегодня в некоторых местах Азии и Ближнего Востока.

Как показывают исследования в области психологии запаха, проведенные ученым Рэйчел Герц, ароматы, излюбленные одной культурой, вовсе не обязательно являются такими же для другой. Например, сирийцы считают очень привлекательными ароматы розы и жасмина. Жителям Квебека нравится запах красных ягод смилакса (сарсапариля), а индонезийцам — аниса. Ольфакторная культура каждого народа оригинальна: японка не выберет те же самые духи, что американка, а любимый парфюм жительницы Скандинавии будет отличаться от предпочтений испанки. Например, по статистике, многие немки любят духи с нотами мяты и эвкалипта, а для француженок эти запахи ассоциируются скорее с гигиеной и здоровьем. Американцам нравятся ароматы корицы и гвоздики, французам же они напоминают о кабинете стоматолога. Лаванда, столь популярная во Франции, почти не используется в США, а в мусульманских странах рекомендуется избегать этого аромата — его камфорный оттенок ассоциируется с погребальными обрядами.

Тем не менее в любой части нашей планеты люди предпочитают телесный запах своего партнера, детей, родственников и друзей запаху незнакомцев. Нас также объединяет отвращение к одним и тем же запахам: мочи, пота, экскрементов, рыбы и галитоза. Еще одной общей чертой всех народов и цивилизаций является использование благовоний для коммуникации с божественным или в качестве защитного оберега: на островах Тробриан это мята, у народа умеда — имбирь, а у католиков — ладан.

Одним из самых великих исследователей запахов в ХХ веке был Паоло Ровести, описавший свои ольфакторные экспедиции в книге «В поисках потерянных ароматов» (In Search of Perfumes Lost). В 1980 году этот химик и фармацевт, работавший в Миланском университете, совершил путешествие к народу орисса в Индию. «Они жили в горах, совершенно обнаженными, будто в каменном веке. Несмотря на то что мы находились достаточно далеко от их деревни, они по запаху узнали о том, что мы направляемся к ним. Так я понял, что их обоняние было необычайно острым».

Это не единственный случай такого рода чутья на запах чужаков. Канадский антрополог Дайамонд Дженнесс описывал свое общение с группой инуитов китлинермиут во время Канадской арктической экспедиции, совершенной в 1913–1918 годах: «Похоже, что от их кожи исходит очень специфический запах, отличающий их от белых. Одна старая женщина как-то спросила меня, заметил ли я резкий неприятный запах от ее соплеменников, когда мы впервые прибыли на их земли. Я ответил, что вся наша команда это заметила, и она сказала: “Это меня не удивляет, потому что мы испытываем такие же чувства по отношению к вашему запаху”».

Не все культуры негативно относятся к телесным запахам. Жаль, что этот момент довольно редко принимается во внимание в дипломатии и международной торговле. Американский антрополог Эдвард Т. Холл отмечал в своей книге «Скрытое измерение» (The Hidden Dimension, 1966), что люди из различных культур «живут в разных сенсорных мирах» и для межличностной и транскультурной коммуникации это иногда более важный фактор, чем то, что они изъясняются на разных языках.

Например, дышать на другого человека — обычная практика в таких странах, как Саудовская Аравия, Катар и ОАЭ. «Эта привычка отражает не просто разницу в этикете, — пишет Холл. — Для араба обмен запахами — это способ дружелюбного общения с другими людьми. Вдыхать запах друга не только нормально, но и желательно, потому что не делать этого означало бы стыдиться его. Американцы, напротив, стараются никогда не дышать в лицо другому человеку».

Холл считает, что регрессивная эволюция обоняния у человека в конце концов стала нашим преимуществом: это, например, позволяет нам выдерживать пребывание в толпе людей или в переполненном общественном транспорте. «Если бы нос человека был таким же, как у крысы, люди постоянно воспринимали бы всю гамму эмоциональных перемен в тех, кто их окружает. Мы ощущали бы запах гнева других людей. Жизнь была бы гораздо беспокойнее. Наш сознательный контроль был бы меньше, так как обонятельные центры мозга более древние и более примитивные, чем зрение».

В некоторых частях света дезодорация достигла беспрецедентных масштабов. Французский историк Анник Ле Герер считает, что на Западе люди превратились в «обонятельных инвалидов», заперев запахи и ароматы в специально выделенных для этого пространствах, ольфакторных гетто типа клиник ароматерапии или парфюмерных магазинов. По мнению Холла, чрезмерное использование дезодорантов, уничтожение любых запахов в публичных местах и паранойя по отношению к телесным запахам, как собственным, так и чужим, приравненным в наши дни к проявлениям варварства и общественному оскорблению, привели к тому, что наш мир стал местом, где царит ольфакторное однообразие и обоняние подавляется. Антрополог Мерибет Макфи считает, что американское общество представляет собой слаборазвитую культуру, вытесняющую ароматы, которые считаются антитезой прогресса. Запах современных Соединенных Штатов Америки — это полное отсутствие запаха.

«Требования этикета с каждым разом становились все строже в отношении к запрету на разговоры о запахах, — пишет историк Мелани А. Кихле в книге “Детективы о запахах: ольфакторная история городов Америки XIX века” (Smell Detectives: An Olfactory History of Nineteenth-Century Urban America). — Насаждение этой обонятельной немоты привело к замалчиванию запахов в силу культурных запретов и отсутствия лексики для их описания, поэтому их крайне сложно обнаружить в письменных исторических источниках».

В этом отношении все общества делятся на две категории: общества-одорофилы, в которых их члены взаимодействуют друг с другом и с окружающим миром через запахи, наполненные значением; и общества-одорофобы с чрезвычайно низкой обонятельной толерантностью, пытающиеся подчинить, адаптировать или подавить любой запах, каким бы нейтральным он ни казался. «Мы общество, стремящееся уничтожить запах», — отмечает американка Рут Винтер в книге «Книга запахов: ароматы, секс и общество» (The Smell Book: Scents, Sex, and Society, 1976).

Польскому социологу Зигмунту Бауману кажется, что нет ничего удивительного в том, что современное общество объявило запахам войну: в сияющем храме совершенного порядка, воздвигнутого современностью, им не осталось места. «Запахи — самые буйные, самые непостоянные, самые неуправляемые из всех чувств. Они приходят, когда им заблагорассудится, и раскрывают страшнейшую из наших тайн: не все находится под нашим контролем».

В Японии благовония не нюхают. Их слушают. Это отличительная особенность японского восприятия лежит в основе древней традиции — искусства кодо, или «пути ароматов». В течение многих веков эта практика, по сложности сопоставимая с японской чайной церемонией (тядо) и искусством компоновки растений (икебаной), прославляет наслаждение ароматами. Искусство кодо возникло в период Муромати (1336–1573) как досуг высших классов: аристократов, воинов, мудрецов и священнослужителей, которые собирались, чтобы воскурить благовония и послушать их «слухом духа» (Ko wo kiku). Собравшиеся передавали по кругу курильницы с кусочками трех типов ароматной древесины, обсуждали ароматы и запоминали их. Затем курильницы снова проносили по кругу, но уже в ином порядке и не называя сорт дерева, чтобы каждый участник церемонии угадал в поэтической форме, какое благовоние ему поднесли. Цель этой благородной игры заключалась в том, чтобы развить искусство определения оттенков различных благовоний и, в более широком смысле, «замедлить сознание и обрести смысл среди материалистического мира, находясь в окружении друзей». По словам китайского поэта XI века Хуан Тинцзяня, благовония облегчают взаимодействие с трансцендентальным, очищают тело и сознание, избавляют от навязчивых мыслей и умиротворяют дух, делают более острым ум, скрашивают одиночество и приносят успокоение в моменты тревоги.

Как отметил антрополог Дэвид Хоуз, в этой практике ощущается влияние сенсорной космологии буддизма, одной из основных японских религий: «В мире Будды все благовонно, как ладан, в том числе слова и наставления Будды, которые по этой причине должны быть восприняты обонянием так же, как слухом».

Есть разные версии церемонии кодо. Большинство из них связаны с путешествиями: каждое благовоние ассоциируется с определенным местом, и, когда участник вдыхает его аромат, воображение переносит его в некую страну или город. «В Японии ароматы переносят тебя в иные места, в этом японское отличие от Запада, где они просто пробуждают воспоминания», — пишет Хоуз.

Благовония из ароматных смол занимают важное место в японской культуре: ладан был официальным ароматом самураев и сёгунов и стал основой для развития искусства парфюмерии и появления первых парфюмеров в XVI веке в имперской столице Киото, например, таких как Ясуда Матаэмон. В современной Японии благовония курятся практически в каждом доме. Японцы всякий день жгут ароматные палочки сандала или алоэ перед домашними алтарями или просто для удовольствия. Названия благовоний часто связаны с природными явлениями: «Голубое облако» (Sei’un), «Традиционный ветер» — или с музыкой: «Алый вальс» и «Гармония твоего сердца». Ароматы обычно разделяются на сладкий (amai), кислый (suppai), соленый (shiokarai), горький (nigai) и пикантный (karai).

В отличие от США и других стран Запада, Япония уважает свои ароматы. Японцы составили список из «Ста ароматных мест», которые находятся во всех сорока семи префектурах, и включили в него все приятные ароматы — от морского бриза Кусиро до запаха рисовых хлебцев Nanbu из Мориоки, характерный запах клея, которым пропитан воздух вокруг мастерских изготовителей традиционных кукол в Корияме, и атмосферу улицы Канда в Токио, где расположены лавки букинистов. Все эти места находятся под охраной государства.

Диалог с ароматами всегда неоднозначен: он зависит от традиций, культуры и от нашей биологии. Обонятельные способности различны и индивидуальны. Не существует двух людей, которые ощущали бы запахи окружающего мира одинаково. В носу человека находятся около четырех миллионов обонятельных клеток. Они делятся приблизительно на четыреста типов обонятельных рецепторов, каждый из которых может иметь свои варианты. Это похоже на замочные скважины: молекулы запаха, которые попадают к нам в нос, сталкиваются с рецептором и адаптируются под него, создавая уникальный «молекулярный ключ». Например, рецептор с лаконичным названием OR7D4 отвечает за восприятие специфического запаха, которым обладают тестикулы хряков, а также пот некоторых людей. Ген этого рецептора может иметь разные последовательности ДНК, и в зависимости от этого люди по-разному воспринимают описанный запах, вызванный феромоном, который называется андростенон: кто-то находит его тошнотворным и похожим на резкий запах мочи; для других это сладкий мускусный или цветочный аромат; а для кого-то он абсолютно неощутим.

Среди 2200 человек из 43 населенных пунктов, которые участвовали в исследовании, проведенном Мэттью Коббом из Манчестерского университета, обитатели Африканского континента могли ощущать этот запах, а жители Северного полушария были к нему невосприимчивы. Это навело ученых на вопрос, могли ли наши первобытные предки воспринимать значительно больше запахов, чем современные мужчины и женщины. Одна из гипотез заключается в том, что в какой-то момент группы людей, в особенности в тех местах Азии, где одомашнивали свиней, прошли естественный отбор, в ходе которого потеряли способность ощущать запах андростенона. Понижение чувствительности к нему делало кабанье мясо более привлекательным для употребления в пищу нашими неолитическими предками.

Обонятельные способности во многом обусловлены генетически: например, способность ощущать запах фрезии. Людей можно поделить на две категории: те, кто чувствует аромат этого цветка, и те, кто нет. Андреас Келлер, генетик из Рокфеллеровского университета в Нью-Йорке, предположил, что у каждого человека есть по крайней мере один запах, который он не может обнаружить, — специфическое обонятельное «слепое пятно», унаследованное от родителей. Например, есть люди, неспособные ощущать запах ванили.

Подобные исследования начали проводиться относительно недавно. Американские ученые — нейрофизиолог Линда Бак и нейробиолог Ричард Аксель — в начале 1990-х смогли идентифицировать гены, которые отвечают за обоняние, и в 2004 году получили за свою работу Нобелевскую премию. Однако самим генетическим трансформациям нашего обоняния много сотен лет. Дорон Лансет, генетик из Научного института Вейцмана (Реховот, Израиль), считает, что тот фактор, что в ходе эволюции мы предпочли зрение обонянию, повлиял на нашу биологию: гены, отвечающие за наши четыреста обонятельных рецепторов, начали накапливать мутации и изменения: «Это как будто штрихкод, который есть у всех нас, но у каждого он чуть-чуть отличается».

Люди, лишенные зрения, сильнее зависят от обоняния и осязания при взаимодействии с окружающим миром. Они воспринимают сенсорный мир ярче, не из-за того, что их носы более чувствительны, но оттого, что уделяют ему больше внимания, — поэтому у них лучше получается называть и помнить запахи. Пьер Анри описал в своей книге «Жизнь и деятельность Луи Брайля» (La Vie et l’Oeuvre de Louis Braille, 1952) то, как эти люди ощущают мир, обладая способностью получать информацию из запахов, исходящих от других: «Их нос ужасно нескромен: он дает им информацию о здоровье окружающих (запахи таблеток или бинтов), их кулинарных пристрастиях (специи, кофе, вино, ликеры), приверженности или пренебрежении к гигиене, профессии».

И кое-что еще: после проведения исследований в 1955 году стало известно, что женщины различают запахи лучше, чем мужчины, а также описывают их более детально. Обонятельные способности женщин меняются в зависимости от фазы менструального цикла и усиливаются в период беременности. Обоняние курильщиков хуже, чем некурящих. На остроту обоняния влияет возраст, так как количество чувствительных клеток не является постоянным на протяжении жизни человека. Считается, что пик обонятельной восприимчивости приходится на возраст от тридцати до сорока лет, после чего она постепенно снижается, но так медленно, что многие практически не замечают этого.

По словам генетика Андреаса Келлера, «обонятельный мир каждого человека — это уникальный, личный мир».

[139]. Оранг-асли (переводится с малайского как «коренные люди») — термин, используемый для названия всего коренного населения полуостровной Малайзии.

[138]. Перевод Г. Сергеева.