Что значит имя?

Роза пахнет розой,

Хоть розой назови ее, хоть нет.

УИЛЬЯМ ШЕКСПИР. РОМЕО И ДЖУЛЬЕТТА (1597)

У каждой буквы свой запах,

у каждого слога — аромат.

Любое слово вызывает в памяти

место с его духом.

ФИЛИПП КЛОДЕЛЬ, ФРАНЦУЗСКИЙ ПИСАТЕЛЬ И КИНОРЕЖИССЕР

Прямо в центре стокгольмского парка Хумлегорден возвышается статуя. Это принц — и выглядит он по-настоящему величественно, несмотря на то что не принадлежал к королевскому дому Бернадотов, предков нынешнего короля Швеции Карла XVI Густава. Речь идет о другой аристократической семье: Princeps botanicorum («Принц ботаников»), Плиний Севера, Второй Адам — вот лишь немногие из метафорических имен, которыми был награжден этот человек в середине XVIII века. Великий классификатор, шведский натуралист Карл фон Линней и сам с удовольствием представлялся этими громкими эпитетами, прославляя свое имя.

Ученый не страдал избытком скромности. Его не смущало практически ничего. “Deus creavit, Linnaeus disposuit” («Бог создал, Линней расположил»), — написал он в своем основном труде «Система природы» (Systema Naturae) в 1735 году. При этом Линней нисколько не преувеличил свои заслуги. До его системы классификации в биологии царил полный хаос. Растениям и животным давали длинные запутанные названия, сложные для запоминания. Например, томат назывался Solanum caule inermi herbaceo, foliis pinnatis incises, что означало «пасленовый с гладким травянистым стеблем и перистыми листьями».

Линней предпринял экспедицию в лапландскую морозную тундру. Во время этого путешествия, пробираясь сквозь ледники, он совершил множество открытий и понял, что ему необходимо изобрести собственную систему классификации живых организмов, более простую и логичную. Биноминальная биологическая номенклатура — название, под которым известно великое изобретение Линнея, — оказалась столь эффективной и так быстро завоевала любовь ученых, что одним росчерком пера отменила все старинные классификации, созданные Аристотелем, Галеном и такими натуралистами, как Конрад Гесснер, Андреа Чезальпино и Джон Рэй. «Линней был поэтом, обернувшимся ученым», — как-то сказал шведский писатель Август Стриндберг.

Карл Линней был одним из первых, кто заметил, что биология не сводится к называнию и описанию. Необходимо было классифицировать, упорядочивать, стандартизировать. Гениальность его идеи заключалась в том, что он взял за основу организацию и социальную иерархию современного ему общества: царства, провинции, приходы и поселки — и приложил их к описанию природы. Ученый разделил растения и животный мир на царства, классы, отряды, рода и виды. Он создал единый и универсальный научный язык. И именно Карл Линней подарил имя человечеству, назвав нас Homo sapiens.

Ученого также называли Королем цветов. Именно увлечение растениями в конечном итоге дало ему фамилию Линней (Linnaeus) [127]. Его считали героем не только в родной Швеции, но и в остальной Европе, да и, пожалуй, во всем мире. Вокруг этого невысокого, имеющего обыкновение время от времени впадать в меланхолию человека сложился настоящий культ.

Биографы упомянули и некоторые заблуждения ученого. Например, Линней был убежден, что у человека мог начаться приступ эпилепсии, если он мыл себе голову. Подсчитав, что в мире должно быть около сорока тысяч видов животных, он также включил в свою классификацию несколько видов Homo monstrosus («человека чудовищного»), о которых ходили слухи среди моряков: Homo ferus («человек дикий»), ходящий на четвереньках и не владеющий речью; Homo caudatus — человек с хвостом. Линней писал: «Мне хотелось бы верить, что Земля такая древняя, как утверждают китайцы, но мне не позволяет Писание».

Линней был одержим классифицированием и классифицировал все, что его окружало: растения, птиц, минералы, насекомых. А когда эти категории объектов закончились, он принялся каталогизировать запахи. Не то чтобы это стало совсем уж неожиданностью: с раннего детства его окружали сладкие ароматы цветов и других растений, например валерианы, которая у северных народов считается волшебной травой, способной разрушать чары домовых и оборотней, или душистой сосновой и еловой смолы. По мнению Линнея, боярышник и некоторые сорта роз пахнут женским лобком, а цветы бузины, липы и каштана напоминают запах спермы.

Итак, в 1752 году ученый предпринял попытку сделать то, что до него никто не осмеливался. Он разделил все известные запахи на семь категорий, которые, в свою очередь, распределил на две группы: приятные (ароматические, например гвоздика, и бальзамические — цветы) и неприятные (амброзиальные, например мускус и амбра; луковые — чеснок; каприловые — козлиный; тошнотворные — запах падали от некоторых растений; отталкивающие).

Как нам теперь видно, далеко не все известные запахи укладываются в перечисленные категории. В действительности Линнея больше всего интересовало описание медицинских свойств растений и то, каким образом их аромат влияет на эмоции (или нервы). Он даже назвал свое исследование «Медицинские запахи» (Odores medicamentorum). Линней был убежден, например, что терапевтическое воздействие растения можно предсказать по его запаху: растения с сильным ароматом обладают большим фармакологическим потенциалом, тогда как слабопахнущие полезными для медицины считаться не могут.

Эта классификация не пользовалась большой популярностью, однако авторитет Линнея был велик, и впоследствии предпринималось немало попыток разработать научную осмологическую систему. В 1857 году английский химик и парфюмер Джордж Уильям Септимус Пиесс предложил новаторский подход, расположив запахи по музыкальной шкале, чтобы показать, как можно создавать духи, руководствуясь законами гармонии. Он первым протянул мост между миром ароматов и языком музыки и ввел термин «нота» по отношению к запахам. Пиесс также использовал термины «аккорд», «гармония» и «прогрессия» в парфюмерии. В наше время при создании аромата духов парфюмеры различают верхние ноты (самые летучие ингредиенты), ноты сердца (они длятся около двух часов) и базовые ноты (самое стойкое впечатление от аромата). После публикации своей книги «Искусство парфюмерии» (The Art of Perfumery) Пиесс изобрел одофон — инструмент для превращения ароматов в музыку. При нажатии клавиш одофон воспроизводил запахи вместо звуков. Самая нижняя нота соответствовала пачули, а верхняя — розе.

Эта теория обрела множество последователей. В своем труде «Физиология обоняния» (Die Physiologie Des Geruchs, 1895) голландский психолог Хендрик Цваардемакер расширил систему классификации Линнея до девяти категорий, добавив еще две: эфирные (запах спелых фруктов) и пригорелые (жареный кофе, хлебные тосты, табак, смола, нафталин, бензол). Он также изобрел устройство под названием «ольфатометр» для их измерения. Немецкий психолог Ханс Хеннинг в 1916 году предложил альтернативную схему классификации запахов, визуализировав ее в виде призмы. Это была первая попытка изобразить ароматы графически — диаграмма с шестью базовыми запахами в основании: цветочный (лаванда или розовые лепестки), эфирный (чистящая жидкость), смолистый (резина или скипидар), пряный (корица или мускатный орех), гнилостный (фекалии или тухлые яйца) и горелый (мазут) — и дополнительными запахами на ребрах и гранях.

Время шло, и появлялись все новые классификации. В 1936 году парфюмер Рене Гербело предложил объединить запахи в сорок пять категорий. Стивен Арктандер в своей книге «Парфюмерные и ароматические материалы природного происхождения» (Perfume and flavor materials of natural origin, 1960) насчитал восемьдесять восемь групп запахов. А британский биохимик Джон Эймур предложил классифицировать ароматы, основываясь на размере и форме молекул, которые их производят: камфарные, мускусные, мятные, цветочные, эфирные, едкие и гнилостные. В моду вошли так называемые колеса ароматов и запахов — цветные диаграммы в форме круга, которые каталогизировали ароматы по их сходству и различию: от древесных к цветочным, фруктовым и цитрусовым. Эти визуальные карты были весьма полезны для энологов и парфюмеров. Однако у этой классификации есть существенный недостаток: она учитывает только приятные ароматы. Ни одно колесо ароматов не включает в себя запах фекалий, мочи, рвоты или испорченных продуктов.

Несмотря на множество попыток систематизировать запахи, никому так и не удалось создать единую, исчерпывающую классификацию. Сложность этой задачи заключается также в том, что, в отличие от цветов, не существует первичных ароматов. Ни одна система или идентификационная сравнительная таблица, как, например, та, что была разработана компанией Pantone для цветов, не может упорядочить запахи по номерам. Как пишет французский антрополог Дан Спербер, «хотя человеческое обоняние может различать сотни тысяч различных запахов и в этом отношении сопоставимо со зрением и слухом, ни в одном из языков мира, похоже, не обнаруживается классификации запахов, подобной, к примеру, цветовым классификациям. Семантического поля запахов не существует».

Универсальной системы классификации запахов не существует, вероятно, потому, что ароматы субъективны, зависимы от культуры и истории, это явление не только сугубо химическое, но и морального порядка, поэтому кажется естественным, что они не могут представлять собой непрерывный спектр. К тому же аромат — это всегда смесь сотен или тысяч молекул.

Неслучайно, что первые наброски таблиц, в рамки которых попытались заключить запахи, появились не раньше конца XVIII века. Именно тогда, параллельно с борьбой с дурными запахами, развернутой гигиенистами сначала во Франции, а затем почти по всему миру, возникла необходимость создания языка, способного выразить то, что воспринимается посредством обоняния; метода, который преодолел бы неопределенность и субъективность самого предмета описания. Однако запахи сопротивлялись попыткам классификации. Невидимые, неосязаемые, изменчивые, мимолетные — они бросали вызов тем, кто пытался их препарировать. «То, что воспринимается обонянием, — пишет историк Ален Корбен, — ускользает из сетей научного языка».

В то время пока натуралисты, химики и другие ученые охотились за газами, исследовали их и пытались классифицировать, набирающая силу дезодорация французского общества XVIII и XIX веков привела к неожиданным последствиям. Как отметили немецкий психиатр Рихард фон Крафт-Эбинг, автор монографии «Половая психопатия» (Psychopathia sexuales, 1902), и сексолог Иван Блох, чрезмерное общественное подавление чувства обоняния спровоцировало ответный интерес к разнообразным фетишам, связанным с запахами, таким как платки, обувь, нижнее белье, ступни ног, пот, гениталии и экскременты.

Особенно это вдохновило писателей и поэтов, например, таких как Шарль Бодлер, Гюстав Флобер, Оноре де Бальзак, Артюр Рембо и Марсель Пруст, которые среди многих других уловили в ароматах способность вызывать отголоски памяти и открывать дверь в ностальгическую атмосферу вчерашнего дня, утраченного прошлого, которое так хочется вернуть. Запахи, на которые раньше никто не обращал внимания, заняли свое место в их произведениях, и не в качестве второстепенных персонажей, а как тот фундамент, на котором покоится рассказанная история.

Бросив жесткий вызов существующим эстетическим условностям, французские литераторы стали flaireurs — «разнюхивающими», утонченными жителями городов, которые шатаются по улицам, упиваясь ароматами — благоуханными и отвратительными, — насыщающими окружающий их мир. По аналогии с flâneur («фланер»), праздно гуляющему по городу и наблюдающему за его жизнью, flaireur делал примерно то же самое, но не только получал визуальное наслаждение от районов, где ранее никогда не бывал, но и неспешно обходил торговые пассажи, рынки и улицы, впитывая их запахи и при помощи обоняния погружаясь в оттенки и контрасты того прошлого, которое невозможно было бы обнаружить при помощи одного лишь зрительного наблюдения. Они не обладали какими-то особенно чувствительными носами. Скорее, они просто осознавали присутствие запахов. Они нарочно фокусировались на них и находили ароматы вещей, мест и живущих в них людей невероятно интригующими.

Шарль Бодлер был и flâneur, и flaireur. «Проклятый поэт» рассматривал город как спектакль, затрагивающий все органы чувств. Вдохновленный идеями журналиста и критика Теофиля Торе, который в своем произведении «Искусство ароматов» (L’Art des perfumes, 1836) рассуждал о том, что запахи могут быть столь же выразительными, как цвета, Бодлер — основоположник символизма — с ювелирной точностью писал биографию запахов, наслаждаясь ими как истинный гурман ароматов. Завсегдатай поэтических дискуссий, человек с обостренными чувствами, он писал в сонете «Соответствия» из сборника «Цветы зла» (1857):

Есть запах девственный; как луг, он чист и свят,

Как тело детское, высокий звук гобоя;

И есть торжественный, развратный аромат

Слиянье ладана и амбры и бензоя:

В нем бесконечное доступно вдруг для нас,

В нем высших дум восторг и лучших чувств экстаз! [128]

Бодлер наполнил поэзию ароматами. Он научил нас воспринимать через них красоту, переживать духовный экстаз и каждый раз заново сотворять свой внутренний мир. В поэзии Бодлер был революционером и реакционером одновременно. Он восхваляет женские телесные запахи: в стихотворении «Экзотический аромат» он описывает чувственное наслаждение от аромата «твоих нагих грудей»: «За острым запахом скользя к счастливым странам» [129]. А в стихотворении в прозе «Полмира в волосах» восклицает: «Позволь мне долго-долго вдыхать аромат твоих волос, жадно окунать в них все свое лицо, как измученный жаждой путник окунает лицо в воду ручья; перебирать их пальцами, как тончайший благоуханный платок, чтобы дать свободу воспоминаниям. Знала бы ты, что я вижу, что я чувствую, что слышу в твоих волосах! Их дивный запах увлекает мою душу в мечты, как других людей — музыка» [130].

Признанный апологет ароматов сражался с геноцидом запахов своей эпохи с помощью поэзии, призывая своих поклонников вновь ощутить, как пахнет окружающий мир. В стихотворении «Аромат» он вопрошает:

Читатель мой, скажи, вдыхал ли ты

В медлительном и сладком упоенье

Вздох ладана среди церковных теней

Иль хрупкие, засохшие цветы?

Глубоких чар немое опьяненье!

Мы видим в нем прошедшего черты [131].

Как и другие символисты, Поль Верлен и Артюр Рембо, обращаясь к безымянным запахам, Бодлер отказывается признавать новые условности буржуазного дезодорированного мира.

Первый большой успех пришел к Эмилю Золя после публикации романа «Западня» (1876), который, как автор указывал в прологе, стал первым романом «о народе, в котором нет лжи и от которого пахнет народом». Отец натурализма был настоящим художником ароматов. Описание запахов он использовал, чтобы с невероятным мастерством обнажить суровую правду о французском обществе и том неравенстве, от которого страдали жители бедных районов Парижа. В романах «Чрево Парижа» (1873) и «Жерминаль» (1885) Золя изобразил своих героев и места их обитания через знакомые всем запахи, заставляя читателя ощутить их с помощью воображения: вонючая сырость в спертом воздухе пансионов; ароматы еды (жареный лук, рагу из кролика) — «крепкий кухонный запах рабочих окраин»; вонь человеческого пота с примесью запаха джина; запах супружеских измен, забытый запах солнца, «запах нужды в порывах ветра». В романе «Радость жизни» (1884) Золя описывает, как некоторые животные запахи могут стать афродизиаками: «С помощью мускуса она предается запретным удовольствиям. У нее есть привычка потихоньку нюхать мускус в постели. Этот аромат настолько опьяняет ее, что она ощущает оргазмические судороги».

Несколько десятков лет ранее другой великий романист, Оноре де Бальзак, заложил основы ольфакторной литературы, наполнив свою «Человеческую комедию» множеством разнообразных ароматов: «В интернате смрад, исходящий от стен, мешается с зловонием от пота прислуги и запахом семени сторожа и мальчиков, занимающихся самоудовлетворением. Эта особенная мужская вонь заставляет еще больше ностальгировать о женском присутствии».

Как считает историк Ален Корбен, интерес к ускользающим ароматам, характеризующим определенный период времени, в эту эпоху все больше возрастал. Ольфакторные реминисценции стали культурным лейтмотивом. Например, Виктор Гюго был убежден, что запах может стимулировать мышление. В «Отверженных» (1862) он исследует запахи подземного мира Парижа, безграничной клоаки, до которой не добрались гигиенисты, оборотную сторону буржуазного общества, которая одновременно является его основой: «В начале нынешнего века клоака Парижа все еще оставалась таинственным местом. Грязь нигде особенно не восхваляли, но здесь ее дурная слава вызывала ужас. Париж знал кое-что о мрачном подземелье, которое под ним таилось. Рим еще окружал свою клоаку известной поэтичностью и называл ее Гемониями; Париж поносил свою и обзывал ее Вонючей дырой. Она внушала ужас и науке, и суеверию. Гигиена относилась к Вонючей дыре с таким же отвращением, как и народные предания» [132].

Так писатели XIX века, от реалистов и до символистов, принялись охотиться за мимолетными запахами — либо ради пущей достоверности своих сюжетов, либо ради создания узнаваемой атмосферы, в которой разворачивается действие. Они использовали их также для того, чтобы заявить о своей политической позиции. Литераторы знали, какой властью обладают запахи (иногда даже зловонные), способные стереть разницу между прошлым и настоящим.

Устав от современной жизни, писатель-декадент Жорис-Карл Гюисманс направил свои усилия на то, чтобы сочинить роман «Наоборот» (À rebours, 1884), герой которого, юный денди и аристократ Жан Флоресса дез Эссент, испытывает отвращение к окружающему буржуазному миру и удаляется от него, чтобы подробно исследовать свои чувства и вкусы: к литературе, живописи и ароматам. Умирая от скуки, он с педантичностью эрудита изучает все возможности обоняния, поставив своей целью «расшифровать его сложный язык», «овладеть грамматикой, понять синтаксис запахов» и, наконец, разгадать, каким законам оно подчиняется. Дез Эссент творит «симфонии запахов» и «ароматную гармонию», открывая закупоренные флаконы, содержащие причудливые комбинации ароматов. Он пытается «выделить структуру сложного аромата» и развивает в себе способность определять различные запахи и наслаждаться ими. «Обоняние, как ему казалось, могло приносить ничуть не меньшее наслаждение, чем слух и зрение», — восклицает автор устами своего героя.

Кто действительно хорошо разбирался в ароматах — так это Фридрих Ницше. Страдающий частыми мигренями немецкий философ гордился своим обонянием и «чутьем» на декаданс и смерть, наполнявшие философские и религиозные течения, которые проповедовали пренебрежение к плоти и даже ее умерщвление. «Я первый открыл истину через то, что я первый ощутил — вынюхал — ложь как ложь… Мой гений в моих ноздрях…» [133] — восклицает он в сборнике «Антихрист. Ecce Homo». Хотя за пять лет до того, как Ницше написал эти слова, итальянский журналист Карло Коллоди уже выдвинул идею носа как своего рода «светофора правды» в своем знаменитом произведении «Приключения Пиноккио».

Тем временем галльское чутье стало выходить за пределы своей страны. В России этот ольфакторный энтузиазм подхватил Николай Гоголь. Герой его абсурдистской повести «Нос» (1836) — чиновник Платон Кузьмич Ковалев, — проснувшись однажды утром, смотрит в зеркало и не обнаруживает на лице носа. Он выходит на улицу и неожиданно встречает свой выряженный в мундир чиновника нос, который направляется в церковь. «За что это такое несчастие? Будь я без руки или без ноги — все бы это лучше; будь я без ушей — скверно, однако ж все сноснее; но без носа человек — черт знает что: птица не птица, гражданин не гражданин, — просто возьми да и вышвырни за окошко!»

Таким образом Гоголь сатирически откликнулся на охватившую Европу моду на дезодорацию. И он был не единственный русский автор, поддавшийся французскому влиянию. Иван Тургенев в повести «Первая любовь» (1860) и романе «Отцы и дети» (1862) описал ароматы крестьянского мира и российского дворянства. А Федор Достоевский в «Преступлении и наказании» окунает читателя в запахи мрачной стороны Петербурга: невыносимый смрад трактиров, нищеты, одиночества и морального разложения большого города.

В Британии вслед за Чарльзом Диккенсом Оскар Уайльд продемонстрировал общественную аносмию — «глухоту» к запахам — в «Портрете Дориана Грея» (1890). Сквозь опиум и ароматы цветов и духов он пробирается к подсознательным мыслям и эмоциям героя: «Он принимался изучать свойства ароматических веществ и тайны их приготовления, перегоняя благовонные масла и сжигая пахучие смолы Востока. Он познал, что всякое настроение мысли имеет соответствующее настроение в жизни чувств, и задался целью открыть их истинные соотношения, доискиваясь, почему ладан вызывает мистическое настроение, серая амбра возбуждает страсти, фиалки будят память об умершем увлечении, мускус туманит ум, а чампак развращает воображение» [134].

После того как запахи и ароматы — приятные, дурные, неопределенные, чудовищные и непонятные — были изгнаны с улиц, из помещений и интимной жизни, начиная с XIX века они нашли себе убежище на страницах книг тех авторов, которые считали их важнейшим аспектом человеческого опыта, отношений между людьми и познания окружающего мира. Из 1175 стихотворений, созданных американской поэтессой Эмили Дикинсон, приблизительно 400 посвящены цветам и их аромату. Английский писатель Д. Г. Лоуренс отвел особое место запахам в своем рассказе «Запах хризантем» (1909).

В своем романе «Записки Мальте Лауридса Бригге» (1910) австрийский поэт Райнер Мария Рильке описывает парижское здание, в котором «стояли болезни, обеды, годами копившиеся вздохи, дым и пот, пятнавший подмышки и лубянивший платья, сивушная вонь немытых ступней. В нем стояли едкость мочи, и серый картофельный чад, и тяжелая, скользкая горклость сала. Сладкий стойкий запах неухоженных сосунков, и запах школярского страха, и запах похоти от кроватей мужающих мальчиков» [135].

Со столь же пристальным вниманием к запахам отнеслась Вирджиния Вулф в своей ставшей бестселлером книге «Флаш: Биографический очерк» (1933) — биографии кокер-спаниеля, чья история рассказана с точки зрения собаки. «К запахам еды примешивались еще запахи — запах черного дерева, и сандала, и красного дерева; запах мужских тел и женских; слуг и служанок; сюртуков и брюк; мантилек и кринолинов; гобеленовых занавесей; плюшевых занавесей; угольной пыли и дыма; вина и сигар. Каждая комната, когда он проходил мимо — столовая, гостиная, библиотека, спальня, — чего-то добавляла к букету» [136].

К теме запахов обращались Лев Толстой («Смерть Ивана Ильича»), Брэм Стокер («Дракула»), Говард Лавкрафт («Склеп»), Уолт Уитмен («Песня о себе»), Уильям Фолкнер («Шум и ярость»), Итало Кальвино («Имя, нос»), Олдос Хаксли («О дивный новый мир»), Хулио Кортасар («Некто Лукас» и «Врата неба»), Алехандра Писарник («Дневники»), Камило Хосе Села («Семья Паскуаля Дуарте»), Эдуардо Галеано («Зеркала: почти Всемирная история») и Габриэль Гарсия Маркес, который в «Аромате гуавы» обращается к детским воспоминаниям посредством специфических фруктовых ароматов Карибского региона. Или каталанская писательница Кармен Лафорет, в своем романе «Ничто» (1944) выражающая через запахи и их восприятие то чувство опустошенности, что царило в Испании сразу после окончания гражданской войны: «И тотчас же всплыл образ, зыбкий, но сочный и свежий, словно навеянный запахом недавно сорванного плода, образ того, что было в моей памяти Барселоной». Французская писательница Сидони-Габриэль Колетт, прославившаяся повестью «Жижи» (1944), сама называла себя «певцом ароматов».

После «Цветов зла» наиболее насыщенным ароматами литературным произведением в мире, вероятно, является роман Патрика Зюскинда «Парфюмер: История одного убийства» (1985). Этот роман мечтали воплотить на киноэкране Стэнли Кубрик, Мартин Скорсезе, Ридли Скотт и Тим Бертон: их завораживала история о преступлениях Жан-Батиста Гренуя, парфюмера XVIII века, одержимого идеей создания соблазняющего аромата с запахами кожи девственниц, перед которым никто не может устоять. Этот персонаж популярнейшего во всем мире романа обладает сверхъестественным обонянием, но его главными героями являются сами запахи. И язык, который их описывает: Зюскинд невероятным образом погружает читателя в пучину парижских ароматов, используя для этого огромный арсенал стилистических приемов: гиперболы, литоты, метонимии, многосоюзия, метафоры, создавая яркие картины быстротечного душистого мира. «Ее пот благоухал, как свежий морской ветер, волосы — как ореховое масло, чресла — как букет водяных лилий, кожа — как абрикосовый цвет» [137].

Благодаря таланту немецкого писателя, обрушивающего на нас синестезическую смесь прозы и поэзии, мы ощущаем запах навоза на парижских мостовых и другие «тысячи и тысячи запахов, которые создавали невидимую лаву, наполнявшую пропасти улиц»; смрад от мочи, накапливавшейся во внутренних дворах домов; запах пота и вонь давным-давно нестиранной одежды. Вот в таком мире, где все кругом смердело, приходилось жить Греную, чей «тонкий нюх распутывал узел из испарений и вони на отдельные нити основных, более неразложимых запахов».

Несмотря на свое уникальное обоняние и страсть к познанию ароматов, главный герой, так же как и все человечество, страдает от недостатка языковых ресурсов для того, чтобы описать всю гамму окутывающих его ароматов: «Обиходного языка вскоре оказалось недостаточно, чтобы обозначить все те вещи, которые он собрал в себе как обонятельные представления».

Наш словарный запас оказывается слишком скуден, когда мы испытываем необходимость описать тех, кто были одними из самых древних обитателей нашей планеты. Запахи — это вызов для любого языка. Слова, которые пытаются передать их особенности, — туманные, нечеткие, субъективные, эмоциональные, это так называемый феномен «вертится на кончике носа» — по аналогии «вертится на кончике языка». Назвать и подробно описать аромат очень непросто, это описание всегда будет чем-то приблизительным и неполным.

Только самые талантливые писатели, блестяще владеющие искусством жонглировать словами и выбирать идеально точные термины, называя то, что большинству из нас кажется не имеющим названия, смогли вплотную подобраться к бесконечной вселенной ароматов. По крайней мере отчасти. «Кажется, что запахи проникают в самую глубину подсознания, исследовать которое способны только самые великие художники», — пишет шотландский исследователь Майкл Стоддарт. Например, Марсель Пруст описывал запахи «средние, вязкие, пресные, тяжеловесные и фруктовые». Тем, кто не обладает подобным литературным талантом, ничего не остается, кроме как смириться перед неспособностью языка выразить все богатство нашего обонятельного восприятия.

Для выражения вкуса существует множество слов: горький, сладкий, кислый, соленый, кисло-сладкий; то же происходит и с осязанием: мягкий, шелковистый, твердый, шершавый, однако вокабуляр, связанный с описанием ароматов, крайне беден. Запах или аромат может быть резким, богатым, отвратительным, приятным или ужасным. И мало каким еще. В большинстве случаев запахи описывают, называя их источник: аромат кофе, запах хлеба, запах краски, травы или шоколада.

Разумеется, лучшим ольфакторным словарем обладают люди, для которых умение разбираться в запахах является профессиональным навыком, — парфюмеры или винные критики. Для последних существуют, например, сероводородный, бальзамический и проникающий ароматы. Парфюмеры, начиная с Септимуса Пиесса, часто прибегают к музыкальным терминам: для создания новых композиций многие используют так называемый парфюмерный орган — специальный профессиональный стол с полками, на которых расставлены флаконы с ароматическими эссенциями и маслами. На нем составляются аккорды: из острых, тяжелых, гармоничных, диссонансных или глухих ароматов.

Ученые, начиная от Платона и заканчивая специалистом по экспериментальной психологии Стивеном Пинкером, были уверены, что опыт восприятия запаха невозможно выразить с помощью слов. «У разновидностей запаха нет имени, но они различаются только как болезненные и приятные», — утверждал греческий философ в IV веке до н.э. Его коллега Иммануил Кант, живший в XVIII веке, писал: «Обоняние не поддается описанию, а только сравнению через подобие другому чувству». «Запах — немое чувство, — говорит Диана Акерман в “Естественной истории чувств”. — Обоняние может работать чрезвычайно точно, и все же вряд ли кто-то способен описать словами тот или иной запах человеку, который никогда его не ощущал. Мы описываем запах, сравнивая его с другим, или при помощи других чувств, таких как зрение или осязание: запах, нежный, словно бархат; аромат, густой, как черный агат; духи, сладкие, как кусочек жженого сахара».

Возможно, это связано со структурой нашего мозга. Хотя механизм, лежащий в основе этого феномена, еще не до конца изучен, можно предположить, что зоны мозга, отвечающие за обработку речи, не слишком тесно связаны с системой обоняния. Вероятно, это следствие эволюции, сделавшей выбор в пользу зрения. Однако, согласно наблюдениям этнографов, эти слепые зоны в нейрокоммуникации не являются универсальной константой, а бедность ольфакторного словаря довольно существенно варьируется в каждом из приблизительно семи тысяч языков, существующих на нашей планете.

Выяснилось, что в обществах, где запахи важны для выживания, ольфакторный словарь оказывается значительно богаче. В 2014 году исследовательница Азифа Маджид из Института психолингвистики Макса Планка в Нидерландах обнаружила, что в популяции охотников и собирателей полуострова Малакка в Юго-Восточной Азии, говорящих на языке джахаи (он находится на грани вымирания, и в настоящий момент на нем говорят около 1000 человек), описывают запахи с такой же легкостью, с которой носители английского, французского или испанского языков описывают цвета. В частности, они используют точные термины, которые обозначают различные качества запаха, чтобы описать совокупность ароматов, похожих между собой: слово ltpɨt означает запах некоторых цветов, плода дуриана, мыла и черного бинтуронга. Абстрактное понятие Cŋɛs (произносится «ченгус») используется для обозначения запаха бензина, дыма, помета летучих мышей, некоторых видов тысяченожек и корня дикого имбиря. А слово plʔεŋ означает «запах крови, привлекающий тигров» — обычно так говорят о сырой рыбе и мясе.

Для этих общин, живущих в гористых лесах на границе Таиланда и Малайзии и не имеющих своей письменности, способность точно описывать ароматы является жизненно важной. «Запах мочи тигра для них имеет очень большое значение», — пишет Азифа Маджид. Мир, полный запахов, требует особого языка, приспособленного для его описания.

Этническая группа мани (Maniq) из Таиланда, которую составляют около трехсот человек, использует пятнадцать различных терминов для описания запахов. Они считают, что сильные порывы ветра являются источником неприятного запаха, который обозначается глаголом paleŋ. Солнце для них также обладает ароматом — hamis. Запахи — неотъемлемая часть жизни племени, поэтому их знание является ключевым для поиска пищи, сбора медицинских трав и проведения ритуалов.

Народность серер-ндут, проживающая в Сенегале, разделяет все запахи на несколько категорий: sun (запах мочи), hot (гнилостный), hes (молочный или рыбный), pirik (кислый), hen (душистый, цветочный), а также на две более общие категории: kiili (человеческие запахи) и nget (нечеловеческие). Этническая группа фанг в Габоне и Камеруне обозначает словом à-bàm запах мочи и словом `n-tsimà аромат циветты. А в языке Li Waanzi, на котором говорят другие племена на этих же африканских территориях, слово mùfúúmbú означает запах кишечных газов, а слово pòrí — запах затхлой воды.

Проживающие в джунглях Амазонки люди племени дессана различают приятные запахи — waro sëríge (цветы) и неприятные — nyéro sëríge (менструальная кровь). Лингвист Эктор Мануэль Энрикес Андраде, исследователь языка тотонако, на котором говорят общины в Веракрусе и Пуэбле в Мексике, обнаружил, что в нем есть двадцать один специальный термин для описания ароматов: например, skgiha означает «вкусный запах, как от готовящейся еды», puksa — «вонь, смрад, невыносимый дурной запах, как от экскрементов или падали», haksa — «запах лисы, табака или поднятой ветром пыли».

Подобное лингвистическое богатство бросает вызов общепринятому в научных кругах мнению, согласно которому наша неспособность давать абстрактные названия запахам обусловлена биологически. Народы мани, джахаи, дессана, серер-ндут и многие другие носители неиндоевропейских языков доказывают, что наши сенсорные способности формируются языком и культурой. Таким образом, выразительные возможности запаха будут зависеть от языка, на котором мы говорим. «Сенсорное восприятие, — говорит антрополог Констанс Классен, — это как культурный, так и физиологический акт».

Однако психолингвист Азифа Маджид предлагает совсем другой взгляд. Она полагает, что в обществах, где запахи играют основополагающую роль, у людей с детства в мозге формируются нейронные сети, позволяющие называть и описывать их.

Возможно, и мы в принципе способны выйти за рамки, очерченные нашей биологией. Во всяком случае, мы можем тренировать и развивать наш мозг. Чтобы сделать наш ольфакторный словарь богаче и точнее, необходимо не только читать произведения таких гениев, как Бодлер и Зюскинд, но и постараться воспринять и осознать существование ароматов, которые окружают нас и исходят от нас самих.

[128]. Перевод Эллиса.

[127]. Отец ученого, Нильс Ингемарссон, был увлеченным цветоводом и выбрал фамилию Линней от названия огромной трехствольной липы (Lind), которая росла неподалеку от дома и считалась чем-то вроде родового символа.

[129]. Перевод В. Брюсова.

[131]. Перевод А. Ламбле.

[130]. Перевод Р. Квинта.

[137]. Перевод Э. Венгеровой.

[136]. Перевод Е. Суриц.

[135]. Перевод Е. Суриц.

[134]. Перевод Ликиардопуло.

[133]. Перевод Ю. Антоновского.

[132]. Перевод Н. Эфрос, М. Вахтеровой, В. Левика, К. Локс, Н. Коган, Д. Лившиц.