Обоняние есть ощущение

воспоминания и желания.

ЖАН-ЖАК РУССО

Запахи скорее, нежели звуки или образы,

заставляют звучать струны нашего сердца.

РЕДЬЯРД КИПЛИНГ. ЛИХТЕНБЕРГ (1901)

Когда я нахожусь где-то в большом мире,

мне достаточно запаха эвкалипта,

чтобы вспомнить о затерянном мире Адроге,

который сегодня, несомненно, существует

только в моих воспоминаниях.

ХОРХЕ ЛУИС БОРХЕС

Меланхоличный, чувствительный и талантливый юноша почти все время проводит в постели. В промежутках между приступами астмы он исписывает лист за листом своим бисерным почерком, сплетая слова и запятые во фразы километровой длины. Юноша-ипохондрик глубоко вдыхает и снова дает волю нескончаемому потоку идей, мыслей и впечатлений, хирургически точно проводя психологическую вивисекцию французской «бель эпок»; исследуя природу реальности и нюансы человеческих отношений, он создает свою эпопею из трех тысяч страниц в семи томах. Так рождается «В поисках утраченного времени», перекресток эпох, на котором заканчивается романистика XIX века и начинается романистика века ХХ.

За пределами наглухо закупоренной версальской квартиры никто и не подозревает, что в ее стенах болезненный человек тридцати шести лет от роду, пребывающий в депрессии после смерти отца — врача-эпидемиолога и матери — утонченной, прекрасно образованной женщины, пишет, будто одержимый, без сна и отдыха, до семи утра, свой роман — один из самых амбициозных и величественных романов в истории мировой литературы. И, разумеется, никто не знает, что этим романом писатель Марсель Пруст открывает дверь в неизведанную доселе область, известную нам сегодня под названием нейронауки.

Он просто позволяет себе плыть в потоке своего сознания, увлечь себя течением, провести по запутанным лабиринтам своего прошлого, чтобы снова прожить и прочувствовать его до мельчайших подробностей. Внезапно писателю в голову приходит одна идея. Она ошеломляет его. Он вдруг понимает, что ему нужен детонатор, триггер, спусковой крючок ностальгии, сжатая пружина памяти. Писатель размышляет, ложится в кровать, снова размышляет. Записывает первое, что приходит ему на ум: тост с медом. Нет, это не то. Проваливается в беспокойный сон. Просыпается и записывает следующий вариант: сухой бисквит, галета. Нет, снова не то. Затем, после долгих раздумий, вырвавшись из плена простыней, он закуривает одну из своих сигарет. И внезапно он представляет ее себе, видит, чувствует ее аромат: пухлая мадленка. И без всякого предупреждения этот аромат захватывает его и уносит в путешествие во времени.

«Я машинально поднес к губам ложечку чаю, в котором размочил кусок мадленки. Но в тот самый миг, когда глоток чаю вперемешку с крошками печенья достиг моего нёба, я вздрогнул и почувствовал, что со мной творится что-то необычное. На меня снизошло восхитительное наслаждение, само по себе совершенно беспричинное. Тут же превратности жизни сделались мне безразличны, ее горести безобидны, ее быстротечность иллюзорна. Я уже не чувствовал себя ничтожным, ограниченным, смертным. Откуда взялась во мне эта безмерная радость?» [123].

В ту самую минуту, когда аромат сладкого печенья из муки, сахара и масла в форме ракушки становится для рассказчика «По направлению к Свану» (1913) потрясением, невольно перемещает его во времена счастливого детства и позволяет вновь увидеть свою тетю Леонию, рождается так называемый феномен Пруста: невероятная способность запахов открывать потайные двери мозга, запускать процесс необычайно ярких воспоминаний и возвращать нас в давно забытый миг нашего прошлого.

Аромат самой знаменитой мадленки западной литературы может принимать разные формы. Он может настичь нас в булочной или прачечной, в момент, когда мы наводим порядок в старом шкафу или находим коробку, давно погребенную под горой осколков прошлого, — запах свежего хлеба только что из печи, запах мокрой земли, аромат поленты или запах бумажных книг, который встречает нас в книжной лавке. Этот запах завораживает нас и отправляет в детство, он способен вернуть давно ушедшего любимого человека. Он подобен забытой мелодии, которая вдруг возникает из самых темных уголков нашей памяти. «Запах — это могущественный волшебник, который переносит нас на тысячи километров в пространстве и позволяет вернуть любое мгновение нашей жизни, — говорила американская писательница и общественная активистка Хелен Келлер [124]. — Запах фруктов переносит меня домой, к моим детским играм в саду. Другие запахи, внезапные и мимолетные, заставляют мое сердце биться от радости или сжиматься от боли».

Запахи продолжают жить после смерти человека или разрушения вещи. По словам философа Хан Бён-Чхоля, запахи — это острова в бурном потоке времени.

Специалист по обонянию Эйвери Гилберт считает, что психологи и нейроученые сделали Пруста своим идолом в том, что касается обонятельной памяти, прежде всего потому, что именно он в какой-то мере интуитивно обнаружил и описал процесс реконсолидации (перезаписывания) памяти. Первая попытка эмпирически изучить «феномен Пруста» была предпринята в 1984 году.

За нашими глазами, за носами и бровями наших родителей, братьев и сестер, детей и друзей находится небольшая, но густонаселенная вселенная. Это не просто метафора: наш мозг, эта студенистая масса, с помощью которой мы обрабатываем информацию о внешнем мире и наделяем ее смыслом, состоит из запутаннейшей сети — нейронов и глиальных (от греч. γλοιός — «клей») клеток. И хотя никто никогда не подсчитывал их точное количество, нам известно, что речь идет о миллиардах клеток, каждая из которых подобна мегаполису по сложности своей организации.

Все наши мечты, надежды, страхи и желания рождаются именно из этого загадочного органа, который постоянно работает в полную силу и никогда не отключается, даже когда мы засыпаем. Тысячи лет философы, художники, богословы и ученые пытаются понять, как именно он функционирует, каковы источники нашего мышления, способности к творчеству, эмоций, любви, свободы воли и других основных функций, например, таких как память, которые и составляют нашу индивидуальную, неповторимую сущность. Чем больше человечество размышляет и узнает, тем больше загадок предлагает наш мозг. Возможно, самым парадоксальным и удивительным открытием в итоге окажется то, что ключ к разгадке находится внутри нашей головы, а не вне ее.

В конце XIX века начали активно развиваться нейронауки — междисциплинарная область, включающая в себя целое созвездие дисциплин, таких как генетика, физика, эволюционная биология, химия, наука о поведении. Их общей задачей было решить наконец грандиозную головоломку, которую представляют собой нейронные процессы человеческого мозга. В какой-то момент исследователи тайн разума поняли, что им придется разрушить то метафорическое здание, которое сотни лет воздвигалось учеными. На протяжении ХХ века представление о мозге как о своего рода библиотеке со шкафами, полными книг-воспоминаний, неизменных, ждущих, чтобы их достали с полки и прочитали, было полностью пересмотрено. Стало очевидным, что клетки мозга, так же как все остальные клетки тела, находятся в постоянном процессе изменений. Ушла в прошлое эпоха, когда считалось, что человеческая память работает как видеокамера, которая фиксирует все, что мы видим и слышим, и позволяет потом пересматривать эти записи по собственному желанию, достаточно нажать кнопку Play.

Теперь память воспринимается не как хранилище постоянной информации, а как непрерывный процесс, в котором активную роль играет забывание: каждый раз, когда мы что-то вспоминаем, нейронная структура претерпевает определенную трансформацию, называемую «реконсолидация» («перезаписывание»). Сегодня нейроученые знают, что мозг — самый ненадежный орган нашего тела. Он великий сказочник: воспоминания — разрозненные фрагменты памяти, совокупность химических и биологических изменений, которые обеспечивают хранение информации, — не являются цельной сущностью, а воссоздаются заново, когда мы их вызываем. Мы заново переписываем и редактируем наши воспоминания, и каждый раз, когда мы обращаемся к ним, они уже другие. Пруст интуитивно почувствовал этот процесс: писатель, который заключил в литературную капсулу боль, любовь, тревогу и пресыщенность праздностью, знал, что в тот самый момент, когда мы откусываем кусочек мадленки, мы начинаем видоизменять воспоминание о ней, приводя его в соответствие со своим личным нарративом. И он оказался прав: память — зыбкая почва, сам акт вспоминания меняет его. Наши воспоминания способны подвергаться искажениям — таким образом, чтобы адаптироваться к нашим ожиданиям и убеждениям. Именно поэтому прошлое всегда лучше настоящего, а адвокаты и судьи должны осознавать, что нет ничего менее заслуживающего доверия, чем память свидетеля. Наша память о прошлом несовершенна.

«Каждое воспоминание — это новая интерпретация того, что на самом деле случилось. Каждый раз, когда человек что-то вспоминает, он проживает это иным образом, перезаписывает свое воспоминание, — писал аргентинский нейробиолог Иван Искьердо. — Отец Луиса Борхеса однажды спросил его: “Когда мы вспоминаем о какой-то вещи, мы вспоминаем о ней самой или о последнем воспоминании о ней?” И выяснилось, что это правда. Мы частично вспоминаем об изначальном событии, а частично о нашем последнем воспоминании о нем. Каждый раз нейронная структура нашей памяти немного меняется».

Как показал Пруст в эпизоде с мадленкой, запах обладает психическим измерением: он приводит в действие эмоции и чувства. «Действие запаха на нас не имеет границ, можно сказать, что мы погружаемся в него», — писал немецкий психиатр Хубертус Телленбах. Запах может вызвать мучительную ностальгию и запустить стремительный поток сильнейших чувств, так как он задействует яркие эмоциональные образы прежде, чем мы успеваем обработать их. Запах — это машина времени, которая может перенести нас в очень далекие времена, не требуя оплаты билета.

И десятки лет спустя после ароматических путешествий Пруста ученые разобрались, почему это происходит. Обоняние является сильнейшим из чувств, потому что только оно напрямую связано с гиппокампом, частью лимбической системы головного мозга, формирующей долговременную память. Запахи не просеиваются сквозь сито разума и не подвластны нашему контролю: мы полностью беззащитны перед их колдовством.

Все начинается со вторжения. Как только летучие молекулы нового запаха проникают в глубину наших носовых пазух, они попадают на поверхность обонятельного эпителия — рецепторов, которые улавливают химические соединения и по длинной нервной цепи передают электрический сигнал в обонятельную луковицу. Обонятельные луковицы представляют собой продолговатые образования и являются центром распределения обонятельной информации в различные части головного мозга, в первую очередь в лимбическую систему (местонахождение гиппокампа), в миндалевидное тело и другие структуры, отвечающие за инстинкты и физиологические ответы нашего организма. Именно там рождается связь, возникает ассоциация, долговременный союз: миндалевидное тело — структура миндалевидной формы — связывает аромат с эмоцией, а гиппокамп ассоциирует его с человеком, событием, предметом или даже каким-то моментом. Например, стоит вдохнуть аромат лилий — и в мозгу немедленно возникает картина похорон. Неважно, прошло двадцать или больше лет: как только появляется запах, ассоциация активируется вновь, и воспоминания расцветают.

По словам аргентинского нейроученого Родриго Киана Кироги, до второй половины ХХ века ученые считали, что функция памяти распределена по всему мозгу. Сегодня известно, что память — это не единое целое, а сложная система, в которой воспоминания хранятся в основном в коре головного мозга и в височных долях, а решающая роль в их формировании отводится гиппокампу. «Эта часть мозга, имеющая форму морского конька, работает как офисный секретарь: сортирует и сохраняет архивы, кодирует, фильтрует, создает абстрактный концепт и, таким образом, формирует мысли и воспоминания. Гиппокамп выбирает все, что подлежит запоминанию, и отправляет это в кору мозга, где оно сохраняется».

Воспоминания с сильным эмоциональным окрасом, неважно, приятные они или болезненные, сохраняются лучше всех. Без чувств нет памяти. События, которые не имеют для нас особого значения, не вызывают эмоционального отклика, обычно быстро забываются. Кроме того, надо иметь в виду, что существуют разные типы памяти: кратковременная и долговременная; память для автоматических навыков — например, таких как вождение автомобиля, и осознанная память; эмоциональная и автобиографическая, фиксирующая вашу личную историю. И у каждого типа памяти собственная траектория в нашем мозге. Ольфакторная память индивидуальна, и, в отличие от зрительной или слуховой памяти, она гораздо лучше противостоит ходу времени. Если человек ассоциировал определенный аромат с каким-то приятным чувством или хорошим моментом в жизни и впоследствии встречает его снова (иногда ароматы сами находят нас), забытые воспоминания активируются и проигрываются заново, снижая тревожность и уровень кортизола (гормона стресса) в крови.

Как писал Джордж Оруэлл в книге «Глотнуть воздуха» (Coming Up for Air, 1939), «любопытная штука — прошлое. Оно всегда с тобой; думаю, часа не проходит без мысли о чем-то, что было десять-двадцать лет назад. Причем обычно это будто не из жизни, а из учебника истории. Но иной раз какой-нибудь вид или запах (в особенности запах) — и ты не просто вспомнишь, ты окажешься там, в прошлом» [125].

Запахи, таким образом, имеют мнемотехническую функцию. Однако не все ароматы попадают в долговременную память. Несмотря на это, как считает нидерландский психолог Пит Вроон, связь между запахами и памятью может служить не только мостом между прошлым и настоящим, она может оказаться весьма полезной, например, в процессе обучения. В 2003 году Марк Мосс, психолог из Нортумбрийского университета (Великобритания), провел серию когнитивных экспериментов, связанных с влиянием на испытуемых различных ароматов. Те, кто нюхал лаванду, обнаружил он, существенно хуже других справлялись с тестами на рабочую память. Те же, кому давали понюхать розмарин, напротив, лучше запоминали предоставленную информацию, хотя их скорость реакции была ниже. Нам следует иметь в виду, что каждый раз, когда мы дарим кому-то флакон духов, мы на самом деле дарим ему бутылочку с жидкой памятью.

Не Пруст первый обратил внимание на способность запахов пробуждать воспоминания. В декабре 1844 года Эдгар Алан По записал в своих «Маргиналиях», сборнике очерков, где фиксировал мысли по поводу прочитанного: «Я думаю, что запахи имеют совершенно особенную силу воздействовать на нас посредством сочетания; силу, отличающуюся существенно от сил предметов, обращающихся к осязанию, вкусу, зрению или слуху» [126]. В 1858 году врач и поэт Оливер Уэнделл Холмс писал в одном из эссе сборника «Автократ за обеденным столом» (The Autocrat of the Breakfast Table): «Достучаться до памяти, воображения, давно забытых чувств и ассоциаций через обоняние легче, чем через любое другое ощущение».

Историк и литературный критик Чарльз Роуз считает, что Пруст в своем творчестве мог опираться на книгу «Материя и память» (Matière et mémoire) французского философа Анри Бергсона, а также, возможно, был знаком с трудами политика, геолога и ботаника Луи Рамона де Карбонньера, который за несколько десятков лет до появления эпопеи об утраченном времени писал: «Есть в запахах какая-то тайна, которая будит в нас яркие воспоминания о прошлом… Аромат букетика фиалок вновь дарит душе наслаждение, которое она испытала много лет назад».

То обилие лекарств, которые писатель принимал, чтобы облегчить свои страдания от приступов астмы, превратило его в настоящего сомелье запахов: знатока ароматических нюансов сигарет Espic, порошков Legras, разного рода снотворных — трионала, веронала и валерианы, вод, насыщенных мышьяком, кремнием и железом. Кроме того, он нарочно окуривал помещения, где находился, так, чтобы стены и книги с тетрадями буквально пропитывались дымом, из-за которого было еще труднее дышать. Как писал биограф писателя Жан-Ив Тадье, «у Пруста был взгляд сына врача на мир, жизнь, страсти: он все видел как патологию и симптомы болезни, и каждое описание у него превращается в постановку диагноза, особенно в том, что касается любовных переживаний».

Так, благодаря своей повышенной обонятельной чувствительности Пруст лучше, чем кто-либо, уловил и описал ароматическую суть своего времени и способность некоторых предметов (его маленькая мадленка, эвкалипты у Борхеса) пробуждать далекие воспоминания и воскрешать в памяти давно ушедших людей. «Каждый запах из детства — это светящийся ночник в том месте, где спят воспоминания», — пишет философ Гастон Башляр в «Поэтике грезы» (La poétique de la rêverie).

Для наших органов чувств вещи — это не просто предметы. У каждой из них есть своя жизнь и своя история. Например, книги обладают невероятной властью над многими из нас. Маленькие и большие, короткие и длинные, новые и старые: каждая книга — это целая гамма ароматов, сочетание запахов клея, химических отбеливателей бумаги (например, хлора) и типографской краски. Две книги, как два человека, никогда не будут пахнуть одинаково. Книга, только что вышедшая из печати, пахнет не так, как старинный фолиант, а аромат тома, изданного в Аргентине, отличается от запаха того, что отпечатан в США.

Многие люди не могут устоять от искушения наслаждаться запахом раскрытой книги, у этого явления есть даже свой термин — библиосмия, некий способ, пусть даже воображаемый, вдыхать истории и идеи, на физическом уровне впитывать в себя культуру. Лучше всего пахнут старинные книги. Их чарующий запах возникает благодаря химической реакции органических компонентов при дополнительном воздействии света, температуры и влажности и меняется с течением времени. Например, лигнин, вещество, придающее жесткость бумаге и древесине, со временем начинает окисляться и разлагаться, источая приятный запах с нотками ванили (органическое вещество ванилин) и миндаля (бензальдегид и фурфураль). Толуол и этилбензол придают аромату старых книг сладковатый оттенок, а 2-этилгексанол — цветочный оттенок. Британский писатель Джордж Гиссинг говорил: «Я знаю каждую свою книгу по ее запаху, и мне достаточно просто сунуть нос между страницами, как они мне оживляют у меня в памяти самые разные вещи».

Новые книги, напротив, не пахнут лигнином, так как для их производства используется бескислотная бумага с нейтральным pH. На самом деле, приближая свой нос к страницам старинных книг, мы ощущаем запах их медленной смерти и разложения, хотя бумага может жить в течение долгих веков.

Собранные в библиотеке, старинные тома представляют собой целую симфонию ароматов, великое множество запахов, которые раскрывают секреты людей, которым они принадлежали, и мест, в которых они хранились. «Загляните в библиотеку, — советует Рэй Брэдбери, — погрузитесь в реку времени, прикоснитесь к книгам, полистайте их, вдохните запах книг, загните страницы на чертовски интересных местах. Пройдитесь между темными стеллажами, вы можете встретить там Жюля Верна, отправляющегося на Луну. Возьмите десяток книг домой и наслаждайтесь их запахом теплого хлеба, их горящими глазами и ярким языком».

Мы на них наглядеться не можем, ласкаем, обнимаем, берем их на руки, как величайшую хрупкую драгоценность. А еще мы постоянно вдыхаем их запах, вплотную приближая нос к крошечной головке. Потому что запах младенца — один из самых чарующих ароматов в мире.

В 2013 году шведский нейропсихолог Йохан Лундстрем из Центра химических ощущений Монелла (Monell Chemical Senses Center) в Филадельфии (США) провел исследование, как женский организм реагирует на запах новорожденных. Команда ученого, в состав которой входили специалисты в разных областях, привлекла к эксперименту тридцать женщин: пятнадцать из них были недавними роженицами, а у пятнадцати еще не было детей. Им предложили нюхать младенцев, которым было меньше двух дней от роду. Результаты исследования подтвердили то, что матери всего мира и так знают с начала времен: запах младенца вызывает непреодолимое желание ощущать его снова. Сканеры головного мозга показали, что у этих женщин активировались зоны, связанные с системой вознаграждения. При этом даже не важно, рожала женщина или нет: мозг испытуемых реагировал на запах младенца, выделяя дофамин — нейромедиатор, отвечающий за проявление удовольствия.

«Мы считаем, что речь идет о механизме вознаграждения, который развивался в процессе эволюции: между младенцем и родителями, особенно матерью, устанавливалась очень прочная связь, гарантирующая выживание потомства», — пишет Иоганнес Фраснелли, профессор анатомии Университета Квебека, принимавший участие в эксперименте. Этот аромат действует как эволюционный стимул, способствуя тому, чтобы мать признала своего ребенка и установила с ним связь. По мнению антрополога Хелен Фишер, таким образом эволюция побуждает нас испытывать привязанность и вскармливать своих детей: «Наш мозг подготовлен к тому, чтобы воспринимать такие характеристики, как большие глаза и нежный розовый цвет кожи младенца, как привлекательные, заставляя нас испытывать привязанность к новорожденным и помогать им выживать. Человеческий детеныш очень уязвим, и, если бы он не обладал чертами, которые делают его для нас столь привлекательным, мы бы не ощущали стимула заботиться о нем, что привело бы к гибели всего биологического вида».

Никто точно не знает, откуда берется этот свежий и чуть сладковатый запах младенцев. Есть разные гипотезы: некоторые ученые полагают, что его выделяют еще неразвитые потовые железы, не так активно работающие, как у взрослых. Другие считают, что это специфический запах амниотической жидкости или первородной смазки (vernix caseosa) — беловатой воскообразной жидкости, которая покрывает тело ребенка в момент рождения. Обычно смазка смывается сразу после появления ребенка на свет, но ее запах может сохраняться на коже еще в течение шести недель, после чего в большинстве случаев исчезает. Этот аромат универсален, во всем мире он считается настолько приятным, что косметическая и парфюмерная промышленность безуспешно пытается воспроизвести его, используя такие ингредиенты, как ваниль и флердоранж (белые цветы апельсинового и лимонного деревьев и других цитрусовых) для производства тальков и масел с «запахом младенца».

Мы нюхаем младенцев, а они нюхают нас, именно посредством обоняния устанавливая контакт и узнавая окружающую среду вне материнской утробы. Новорожденные почти не могут видеть и ощущают присутствие матери по запаху. Американский психоаналитик Рене Шпиц считает, что через несколько секунд после рождения ребенок инстинктивно ищет на ощупь сосок матери, ползая по ее груди и руководствуясь только запахом молока и материнского пота. Младенцы чувствуют запах матери, когда она входит в комнату, даже если еще не могут ее видеть.

Более того, согласно некоторым исследованиям, уже на третий день после рождения младенцы могут отличать запах молока своей матери от молока другой женщины. Запах матери утешает ребенка и дает ему чувство безопасности: груднички меньше плачут, если рядом с их головой положить какую-то вещь, которая сохраняет его.

Ароматы завораживают нас с самых первых дней жизни. Обонятельная память каждого человека начинает формироваться очень рано, даже до его рождения. Нос формируется на седьмой неделе беременности, а еще через неделю появляются носовые пазухи. На десятой неделе беременности у плода начинается формирование обонятельных рецепторов. Уже в утробе матери ребенок через амниотическую жидкость может ощущать вкус и запах того, что она употребляет в пищу. Он привыкает к этим ароматам и поэтому успокаивается, когда чувствует те же запахи, которые ощущал в период вынашивания.

На протяжении всей своей долгой и неоднозначной истории обоняние и, разумеется, вследствие этого запахи обзавелись длинным списком недоброжелателей и врагов. Платон ставил обоняние в ряд низших инстинктов. Рене Декарт и Гегель считали его ненадежным чувством, которое нельзя использовать для научной оценки, так что роль его в познании вещей и явлений заведомо крайне скромна. В XVIII веке Жан-Жак Руссо превозносил обоняние, называя его «чувством воображения», а его современник, Жан-Франсуа Сен-Ламбер, восхвалял человеческий нос за то, что он дает нам «самые непосредственные ощущения, независимые от разума». А вот кенигсбержец Иммануил Кант примерно тогда же считал обоняние источником скорее неприятностей, чем удовольствия. Автор «Критики чистого разума» поставил его на последнее место в иерархии чувств, назвав «самым неблагодарным внешним чувством, без которого, как кажется, легче всего обойтись». Позднее, уже в XIX веке, французский нейрохирург и анатом Поль Брока стал автором одного из наиболее устойчивых мифов об обонянии — и это при том, что не обнаружил никаких доказательств своего утверждения: якобы обоняние человека значительно уступает обонянию других млекопитающих, особенно грызунов и псовых.

Однако последний гвоздь в крышку этого гроба вбил Зигмунд Фрейд. Как и его современники, специализировавшиеся в антропологии и естественных науках, например Чарльз Дарвин, он считал, что снижение роли обоняния в жизни человека в процессе эволюции — одна из ступеней его развития на пути культурного прогресса и цивилизованности. Сам Фрейд назвал его чувством вожделения, влечения, инстинктов и импульсов, которые свойственны животным.

Отец психоанализа не был поклонником ни носов, ни запахов. Он относился к обонянию с пренебрежением и полагал, что наша способность ощущать запахи — это пережиток прошлого, некий атавизм в области органов чувств, подобно аппендиксу в теле. Будь его воля, он бы избавился от него. Фрейд считал, что роль обоняния убывала по мере освоения нашими эволюционными предками прямохождения: расстояние между носом и землей увеличивалось, и на первый план выходили визуальные и звуковые впечатления. Встав на две ноги, человек начал отдаляться от своей животной природы.

Фрейд заинтересовался запахами, когда взялся за изучение развития ребенка на первых этапах жизни. Например, ему показалось любопытным, что маленькие дети не испытывают отвращения к запаху экскрементов, ни своих, ни чужих. Они наслаждаются им, не ощущая ни стыда, ни какого-либо отторжения. Копрофилия — ощущение удовольствия от запаха фекалий — кажется одним из первичных младенческих влечений. Однако по мере роста ребенка ситуация меняется. Фрейд отметил, что большинству взрослых отвратителен резкий запах чужих экскрементов. Он приписал это изменение атрофии обоняния, органическому подавлению или отказу от ольфакторных удовольствий раннего детства как результату нормального культурного развития.

Австрийский психиатр полагал, что в процессе развития ребенок повторяет историю своего вида, и, таким образом, изначальный интерес младенца к запахам уменьшается с возрастом. Необходимость избавляться от собственных фекалий, по мнению Фрейда, вела к тому, что предположительное изначальное удовольствие от их запаха сменялось отвращением. Как следствие этого, многие приятные ощущения заменялись отвращением, и потеря обоняния в какой-то мере вела и к подавлению сексуального влечения. В трактате «Недовольство культурой» (Das Unbehagen in der Kultur, 1929) Фрейд писал: «У других пациентов, страдающих неврозом навязчивых состояний или истериками, я замечал нечто подобное и научился учитывать ту роль, которую в развитии невроза имеет подавленное в детстве обонятельное сексуальное наслаждение. В целом можно поставить вопрос о том, насколько существенно на формирование нервных болезней влияет уменьшение значения обоняния при увеличении расстояния между лицом человека и землей и соответствующее органически обусловленное подавление обонятельного удовольствия. Это объяснило бы, каким образом культурное развитие требует все большего подавления сексуальности. Ведь известно, что очень тесная связь наблюдается в животном мире между сексуальным инстинктом и обонятельной функцией».

Ортодоксальным психоаналитикам, например, таким как Абрахам Брилл, ясно, что психологически зрелые взрослые должны оставить позади очарование запахами, а те, кому это не удается, становятся извращенцами или невротиками. Разного рода принюхивание, вынюхивание, возбуждение от резких животных запахов, получение удовольствия от запаха гениталий выглядит подозрительно.

Некоторые считают, что причиной этого пренебрежения к обонянию был многострадальный нос самого знаменитого психиатра в истории. Согласно записям Эрнеста Джонса, официального биографа Фрейда, тот курил как паровоз: приблизительно по двадцать сигар в день. Курил, когда писал свои труды, гулял, шел в туалет или принимал своих пациентов. Один из них, Раймон де Соссюр, писал, что в приемной домашней клиники Фрейда постоянно висело табачное облако, и этот аромат создавал некую чувственную связь между пациентом и доктором.

В 1890-е годы Фрейд перенес несколько назальных инфекций. Его друг, берлинский отоларинголог Вильгельм Флисс, был вынужден сделать ему прижигание слизистой носа. Он также назначил своему пациенту лечение, сформировавшее зависимость от психотропных веществ. Следствием этого лечения, по мнению психолога Эйвери Гилберта, стала гипосмия — почти полное снижение способности воспринимать запахи. «Нос Фрейда уже представлял собой медицинскую катастрофу, когда в 1897 году он разрабатывал свою теорию обоняния. Мне кажется, у него уже тогда были проблемы с восприятием запахов, — пишет Гилберт. — Весной 1889 года в возрасте тридцати трех лет Фрейд перенес грипп. Заболевание прошло тяжело, в качестве осложнения у него появилась постоянная сердечная аритмия, так что та же инфекция могла повлиять и на его нос. В своих письмах Флиссу, написанных с 1893 по 1900 год, Фрейд часто жаловался на заложенность носа и гнойные выделения — симптомы синусита и воспаления. Когда он написал “Недовольство культурой”, ему было семьдесят четыре года, и он страдал от рака челюсти. Я думаю, интеллектуальное равнодушие Фрейда к запахам было результатом сенсорной депривации».

Как раз в тот исторический момент, когда парфюмерная промышленность обрела новый импульс для своего развития благодаря появлению первых синтетических духов — «Шанель № 5», созданных для Габриэль (Коко) Шанель русским эмигрантом Эрнестом Бо, Фрейд с презрением и отвращением отверг мир запахов, и его мнение продолжает влиять на их восприятие даже сегодня. Он использовал весь свой весомый авторитет, чтобы способствовать воцарению идеальной асептической атмосферы — дезодорации помещений и тел. Это, в свою очередь, подстегнуло развитие социальной одорофобии и присущей современному обществу демонизации запахов.

Если бы Фрейд повстречал Марселя Пруста, он, несомненно, счел бы его извращенцем.

[126]. Перевод К. Бальмонта.

[125]. Перевод В. Домитеевой.

[124].  Хелен Келлер (1880–1968) — американская писательница. Уже в детстве была лишена зрения и слуха, для восприятия окружающего мира использовала обоняние и осязание.

[123]. Перевод Е. Баевской.