Это сформулировано четырьмя зловещими словами:

«низшие классы дурно пахнут» [106].

ДЖОРДЖ ОРУЭЛЛ. ДОРОГА НА УИГАН-ПИРС (1937)

Нагляднее всего запах, как будто бедность — это гораздо больше отсутствия денег, это физическое ощущение, смрад, что впитывается в голову, от которого невозможно думать. Стоило мне зайти с отцом в здание, я задерживал дыхание, не смея дышать, как будто этот запах мог меня покалечить.

ПОЛ ОСТЕР. ИЗМЫШЛЕНИЕ ОДИНОЧЕСТВА (1982)

В письменном виде дерьмо не пахнет,

Сад может затоплять им партнеров,

мы не ощущаем ни малейшего запаха,

лишь абстрактный знак какой-то неприятности [107].

РОЛАН БАРТ. САД, ФУРЬЕ, ЛОЙОЛА (1971)

В конце октября 1949 года таинственный конверт проскользнул под дверь палаты номер 65 частного крыла клиники Университетского колледжа в Лондоне. Письмо было отправлено из Райтвуда, штат Калифорния, и преодолело шесть тысяч километров, чтобы наконец достичь своего адресата — Эрика Артура Блэра, самого знаменитого пациента госпиталя, более известного под псевдонимом Джордж Оруэлл.

Изумленный автор совсем недавно опубликованного романа «1984», который уже несколько месяцев лечился от обострения туберкулеза, вскрыл конверт и прочел следующие строки: «С вашей стороны было очень мило попросить издателей отправить мне экземпляр вашей книги». Оруэлл заглянул в конец письма, чтобы узнать, кто же слал ему теплые слова так издалека. Внизу листа стояла подпись — Олдос Хаксли. После нескольких вежливых формул, выражающих восхищение книгой, британский коллега Оруэлла, проживающий в эмиграции, вступал с ним в полемику, кратко и точно выражая свою мысль. Хаксли, за несколько лет до этого описавший печальное будущее нашего мира в «О дивном новом мире», писал: «Я считаю, что в пределах следующего поколения мировые правители откроют, что адаптация детей и гипноз куда эффективней в качестве инструментов правительства, чем дубинки и тюрьмы, и что их жажда власти может быть удовлетворена посредством убеждения людей полюбить свое рабство — столь же полно, как и пинки, ведущие людей к подчинению. Другими словами, мне кажется, что “1984” станет кошмаром в мире, больше напоминающем то, что я представлял в “О дивном новом мире”».

Ни один из писателей не дожил до момента, когда можно было бы проверить, воплотились ли в жизнь их пророчества. Оруэлл умер в январе 1950 года, а Хаксли — в 1963-м. Сейчас можно сказать, что их эпистолярная дуэль окончилась ничьей. Призраки «1984» и «О дивного нового мира» терзают наше настоящее одновременно. Если Хаксли пытался проникнуть в будущее с помощью экспериментов с психоделиками, которые описал в «Дверях восприятия» (1954), то Оруэлл предчувствовал будущее, вдыхая запахи. Его творчество — явное свидетельство особых отношений с ними: писатель, журналист и участник гражданской войны в Испании, начиная с политической сатиры «Скотный двор» и заканчивая газетными статьями, он тщательно изучал мир вокруг себя не только глазами, но и носом. Самое главное, говорил он, прежде всего описать физические воспоминания: звуки, запахи, фактуру предметов. В эссе «Вспоминая войну в Испании» (1942) он написал: «Одно из существенных воспоминаний о войне — повсюду тебя преследуют отвратительные запахи человеческого происхождения [108]».

У Оруэлла было прирожденное исключительно чуткое обоняние. Он обладал редкой способностью разделять запахи на составляющие. Его биограф Джон Сазерленд считал, что писатель был одержим запахами.

В книгах он описал запахи своего детства. «В вестибюле пахло вареной капустой и старыми половиками, — говорится в самом начале романа “1984”. — Пахло здесь, как и во всем доме, вареной капустой, но привычный запах оттеняла острая вонь едкого пота, которую оставил после себя кто-то отсутствующий в данный момент» [109].

Подобно своим великим литературным кумирам, таким как ирландский сатирик Джонатан Свифт и американский романист Генри Миллер, Оруэлл уделил особое внимание невидимому ольфакторному измерению мира, не для того чтобы расширить его обонятельные горизонты, а с целью показать, как запахи могут служить своего рода боксерским рингом, на котором разворачивается социальная классовая борьба. Ярче всего это описано в книге «Дорога на Уиган-Пирс» (1937), серии очерков, собранных во время поездок по северу Англии, где Оруэлл исследовал условия жизни рабочего класса: «Здесь мы приближаемся к разгадке глубинного социального противостояния на Западе — к действительной причине того, почему воспитанный в буржуазной среде европеец, даже называя себя коммунистом, без специального напряжения не способен воспринять пролетария равным себе. Это сформулировано четырьмя зловещими словами, которых теперь стараются не произносить, но которые во времена моего детства употреблялись довольно свободно. А формула такая: “низшие классы дурно пахнут”».

По мнению Оруэлла, то, что среднему классу внушалось, «что работяги сплошь темные, ленивые пьяницы и мошенники, это еще ничего, но если мальчик вырос с убеждением в органичной нечистоплотности пролетарского населения, пагубное дело сделано. Нас приучили твердо верить: они — вонючие грязнули». Физическое отвращение становилось непреодолимым барьером.

Анализируя глубинные причины классовой ненависти, Оруэлл обнаруживает их в воспитании: так называемая обонятельная оценка, идентификация определенных запахов в качестве дурных или, напротив, приятных, является, по его мнению, культурной конструкцией. По ходу процесса социализации, который начинается еще в детстве, мы привыкаем к определенному «вкусу» по отношению к запахам. Для детей, утверждает антрополог Давид Ле Бретон, не существует дурных запахов. Это же доказал в 1960-х норвежский психолог Тригг Энген: хотя дети могут различать очень много запахов, до пяти лет они почти не проявляют неприязни к каким-либо из них.

«А когда с раннего детства въелась некая подспудная гадливость, живое чувство потом вряд ли переучишь, — писал Оруэлл. — Ребенком ты смотрел, как здоровенный потный землекоп шагает по дороге с лопатой на плече, разглядывал его линялую рубаху и заскорузлые от грязи плисовые штаны, представлял мерзкие сальные тряпки его нижнего белья и под ним немытое тело, целиком темно-бурое (именно таким оно мне виделось), шибающее резким душком, как от копченой свинины. Запах их пота, сама фактура их кожи неясно чем, но чем-то неприятно отличались» [110].

Классовые предрассудки, описанные Оруэллом, появились задолго до его рождения. «На Западе нас от наших ближних отчуждает обоняние, — писал в свое время Сомерсет Моэм, признанный в 1930 году самым популярным и высокооплачиваемым писателем в мире. — Я не виню рабочего за то, что от него воняет, но от него воняет. И для человека с чувствительным носом это затрудняет светское с ним общение. Ежедневная ванна обеспечивает классовую замкнутость куда эффективнее крови, богатства или образования» [111].

Ратуя за уничтожение неприятных ароматов в общественной и частной жизни и возлагая на них вину за распространение болезней, гигиенисты XVIII века также обратили внимание на «социальные» запахи. Реальные или воображаемые, запахи были важными маркерами социальной принадлежности и служили для оправдания классового и расового неравенства. Английский реформатор этой эпохи Джон Говард, инспектировавший европейские тюрьмы и чумные госпитали, утверждал, что воздух, окружающий бедняка, более заразен, нежели тот, который окружает тело богача, и поэтому необходимо использовать разные методы дезинфекции в зависимости от материального положения больного.

Вдохновленные трудами гигиенистов, антропологи тщательно изучили запах стариков, пьяниц, больных, страдающих гангреной, и матросов после дальнего плавания. «Именно так, при помощи диффамации резких запахов и использования понятия “дурнопахнущий”, буржуазия воздвигла высокие социальные барьеры, — пишет историк Джонатан Рейнарц. — В XIX веке дурно пахнуть начали бедняки, рабочие, кормилицы, прислуга, евреи, негры… Только табаку удалось преодолеть эти ольфакторные границы, так как его аромат первым вмешался в процесс дезодорации и стал хоть и мужским, но первым “демократичным” запахом, который объединил мужчин из разных социальных групп».

Один из величайших писателей, боровшихся против идеи «вони от народа», был Оноре де Бальзак. Всю жизнь преследуемый целой армией кредиторов, он создал грандиозное полотно жизни общества первой половины XIX века, которое еще не до конца оправилось от последствий Великой французской революции: цикл романов «Человеческая комедия». Бальзак детально описывает дух каждого жилища: запах кухонь, вонь грязных комнатушек и холостяцких кабинетов, — проводя параллели между специфическим ароматом каждого обиталища и характером тех, кто в нем живет. Особенное отвращение у писателя вызывает пансион. «Он отдает затхлостью, плесенью, прогорклостью; от него пробирает дрожь, он бьет в нос промозглой сыростью, проникает сквозь одежду; он имеет привкус столовой после обеда; воняет кухней, людской, богадельней, — пишет Бальзак в “Отце Горио” (1835). — Его можно было бы описать, если бы можно было придумать способ подсчета тошнотворных физиологических выделений, которыми портят воздух, каждый по-своему, страдающие катаром постояльцы — молодежь и старики» [112].

Для набирающей силу буржуазии вонь толпы представлялась грозной опасностью, в тесноте и скученности низших классов можно было задохнуться. Это отвращение вызывало страх перед непосредственными контактами. Как полагает французский историк Ален Корбен, медицинский стетоскоп был изобретен не столько для того, чтобы уважать целомудренность пациенток, сколько для того, чтобы врач не соприкасался вплотную с запахом больного. «При ощущении зловония от бедных классов необходимо дезодорировать его либо дезинфицировать, если это предпочтительнее. Нужно избавить простой народ от его животного запаха, не допускать контакта с экскрементами, применять терапевтические методы, которые смогут исправить эту социальную патологию».

В то время как в Англии запахи служили опознавательными знаками, разделяющими социальные слои (простой народ пренебрежительно называли the Great Unwashed, «неумытые»), в Соединенных Штатах очерчивали четкие расовые границы: уже в XVIII веке в британских колониях существовало твердое убеждение в том, что черные тела пахнут хуже, чем белые. Томас Джефферсон в своих «Заметках о штате Вирджиния» (1787) писал, что сама природа «установила различия» между белыми и черными, «как физические, так и моральные». По мнению Джефферсона, различия состояли не только в цвете кожи, например, повышенная потливость придавала черным «сильный и неприятный запах». Впрочем, эти предполагаемые особенности никак не препятствовали белым землевладельцам эксплуатировать своих черных рабов в самых интимных сферах.

По другую сторону Атлантического океана подобные ольфакторные стереотипы поддерживались авторитетными учеными. Например, испанский гигиенист Педро Фелипе Монлау в 1862 году утверждал: «Кожа представителей негроидной расы выделяет жирный пот, черный и зловонный». А немецкий физиолог Карл Фохт в своих лекциях «Человек. Место его в мироздании и в истории земли» (Vorlesungen über den Menschen, seine Stellung in der Schöpfung und in der Geschichte der Erde, 1863) писал: «Запах негра всегда одинаков, каковой бы ни была его личная гигиена и какими бы продуктами он ни питался. Этот запах является свойством расы, так же как аромат мускуса — свойством козла, который его производит».

Это была не региональная, а глобальная стигматизация. Например, после трехсот лет существования рабства в Аргентине, Парагвае, Уругвае и Бразилии в языке гуарани используется слово katinga, обозначающее как неприятный удушливый запах некоторых животных, так и «резкий запах пота негров». «Негативное отношение к запаху тела представителей негроидной расы все еще встречается в Бразилии, — пишет бразильский социолог Патрисия де Сантана Пиньо. — Это призраки эпохи рабства, которые до сих пор преследуют потомков африканцев, вынуждая их постоянно тревожиться по поводу того, как они выглядят и как пахнут».

В США эти ольфакторные предрассудки привели к тому, что в последующие десятилетия афроамериканские женщины использовали значительно большее количество интимных средств гигиены, чем любая другая категория женщин. «Для множества афроамериканцев чистое тело без запаха считалось личным достижением и надеждой на расовую ассимиляцию», — считает Мишель Ферранти, автор исследования «Запах расизма: интимные дезодоранты в афроамериканской среде: культура внешнего вида и реклама» (An Odor of Racism: Vaginal Deodorants in African-American Beauty Culture and Advertising). Пользуясь неуверенностью женщин в себе, компании типа Johnson&Johnson играли на их желании быть социально признанными и в послевоенные годы запустили рекламные кампании своей продукции в афроамериканских церквях и салонах красоты. В 2013 году тысячи женщин подали иск на Johnson&Johnson за сокрытие от потребителей информации о содержании потенциальных канцерогенов в их косметике.

На самом деле Джефферсон выражал мнение, которое было очень широко распространено в его эпоху. Американский психолог Джон Доллард рассматривает дискурс о «запахе козла от чернокожих» как одну из множества защитных тактик белого населения: «сокрушительное доказательство невозможности тесных связей между разными расовыми группами». В подобной парадигме запах служил оправданием сегрегации на институциональном уровне: запрета использования общественных пространств, в которых возможен тесный контакт, — ресторанов, театров, общественного транспорта, и расовой дискриминации в Соединенных Штатах, так же как это происходило с социальными и классовыми предрассудками в Англии.

Во всех известных культурах страх перед чужаками становился причиной самых разных вариантов ольфакторной дискриминации. Ни одно общество в процессе построения собственной идентичности не обошлось без принижения иноземцев. Чужаки всегда дурно пахнут. Первое, что отметили японцы, вступив в контакт с иностранцами в XVI веке, был исходящий от них удушающий запах сыра и скисшего молока, описанный писателем Сюсаку Эндо. С тех пор в обиходе японцев появились выражения bata kusai («воняет маслом») и gaijin kusai («воняет иностранцем»), которые используют применительно к человеку, чьи привычки кажутся японцам странными.

23 апреля 1915 года французский психиатр Эдгар Берильон весьма расширил границы галльского обонятельного воображения, представив в Парижском медицинском обществе свою диссертацию «Зловонный бромгидроз немецкой расы» (La bromidrose fétide de la race Allemande), основанную не на клинических исследованиях, а на свидетельствах французских солдат, проведших определенное время в контакте с немецкими военнопленными. Согласно доктору Берильону, врачу-инспектору психиатрических больниц Парижа, все немцы поголовно страдали от заболевания кожи, служившего причиной исходящего от них ужасного запаха. Кроме того, их «эмоциональная несдержанность» вызывала чрезмерное потоотделение. Светловолосые люди, утверждал Берильон, часто пахнут прогорклым жиром и каштановым пудингом. Как продемонстрировала в своем эссе «Запах врага» (L’odeur de l’ennemi) историк Жюльетт Курмон, подобные ольфакторные предрассудки играют основополагающую роль в процессе демонизации противника: дегуманизация врага облегчает его уничтожение.

Несколькими десятилетиями ранее, в 1870 году, историк Эрнест Лависс уже описал тошнотворную вонь, которая исходила от прусских солдат. Представление о том, что врага сопровождает отвратительный запах, было не только военной пропагандой, это был глубоко укорененный во французском обществе предрассудок, распространенный также среди интеллектуалов, что придавало ему видимость научности. Запах врага позволял провести невидимую, но четкую границу между немцами и французами.

То же самое происходило с еврейскими общинами. Так называемое foetor judaicus («еврейское зловоние») было краеугольным камнем оправдания антисемитизма на протяжении многих веков, моральным обоснованием для того, чтобы сгонять иудеев в гетто, а иногда просто уничтожать их. По мнению французского историка Рене Жирара, это убеждение восходит к средневековому мировоззрению, согласно которому благой дух испускал благоухание, в то время как злой дух, и в особенности Сатану, можно было распознать по отвратительному смраду. Что касается иудеев, их предполагаемое зловоние было наказанием за преступление против Христа. Образ иудеев как приспешников Сатаны способствовал их дегуманизации.

Нацизм максимально использовал убеждение о запахе как отражении морали. Гитлер говорил, что вонь евреев — это символ их «морального разложения», и необходимо очистить тело западного общества от гнили: национал-социалисты преуспели в пропаганде, изображая евреев «носителями заразы» и «агентами расового загрязнения». Антрополог Дэвид Хоус пишет: «С помощью расистской политики запахов Гитлер хотел заклеймить евреев как нежеланных и общественно опасных, добиться того, чтобы их ассоциировали с запахом физического и морального разложения».

«Стоял такой ужасный запах, что находиться более пяти минут там было невозможно. Мои солдаты не могли этого видеть и умоляли позволить им уйти. Но видеть приходилось».

27 января 1945 года Анатолий Павлович Шапиро открыл ворота в ад. Тридцатидвухлетний советский офицер был первым, кто вошел в концентрационный лагерь Аушвиц-Биркенау в Польше после капитуляции Германии во Второй мировой войне. «Мы вошли туда утром, — вспоминал Шапиро, — и увидели несколько человек в лохмотьях. Это не было похоже на человеческих существ, они выглядели ужасно, это были сплошные кости».

Никто не готовил людей к тем запахам, с которыми им пришлось столкнуться на войне. По словам писателя Эдуардо Галеано, «запах боли, запах гнили, горячий, приторный, навязчивый, который проникает во все поры и остается в теле, этот тошнотворный запах никогда тебя не покинет». Несмотря на то что печи в крематориях были погашены за десять дней до прихода Красной армии в лагерь, запах смерти стоял в воздухе. Шапиро был потрясен тем, что он увидел, и тем, что ему пришлось обонять.

Он умер в октябре 2005 года на Лонг-Айленде под Нью-Йорком. И до последней минуты своей жизни не мог забыть этот запах смерти, печей, машин уничтожения и газовых камер, в которых с мая 1940 по январь 1945-го были убиты один миллион сто тысяч человек. «Сколько бы ты ни прожил, запах горелой человеческой плоти никогда не выветрится у тебя из ноздрей» — это было единственное, что говорил Дж. Д. Сэлинджер об ужасах Второй мировой войны и об аде, который он видел и который оставил в его душе незаживающую рану.

Невозможно говорить о холокосте, не вспомнив его запаха. По воспоминаниям выживших, переполненные бараки и камеры были наполнены удушающим смрадом. У узников не было никаких средств гигиены. Отвратительный запах грязных человеческих тел, казалось, уже существовал сам по себе, отдельно от них, покрывая густым туманом всю территорию концлагерей. «При сильном ветре запах сжигаемых на костре разносился на много километров вокруг, и все местное население говорило о сожжении евреев, несмотря на встречную пропаганду со стороны партии и административных инстанций», — написал Рудольф Хёсс, комендант Аушвица. Как символы ужаса запахи были описаны Барбарой Хельфготт Хот в одном из стихотворений ее сборника «В доказательство: Стихи об освобождении нацистских концентрационных лагерей» (In Evidence: Poems of the Liberation of Nazi Concentration Camps, 1986): «Печи / смрад / я не могла выносить / но ведь нельзя не дышать / Ты можешь не видеть то, что не хочешь / Просто закрой глаза / Ты можешь не слушать, можешь не осязать / Ты можешь избавиться от всех ощущений, но не от запаха».

Так же, как позже происходило в тайных центрах содержания под стражей во время военной диктатуры в Аргентине, некоторые из нацистских офицеров использовали огромное количество парфюма, чтобы уничтожить запах концлагеря. Один из выживших узников вспоминал, что от Йозефа Менгеле всегда пахло одеколоном. Двадцатидвухлетняя надзирательница Аушвица-Биркенау, Берген-Бельзена и Равенсбрюка Ирма Грезе, садистка, известная под именем «белокурый ангел», благоухала розами. «Ее неумеренная тяга к парфюму, возможно, была некоей сублимацией ее жестокости, — пишет в своей книге “Пять печей. История об Освенциме” (Five Chimneys. The Story of Auschwitz) румынская писательница Ольга Ленгьел, пережившая холокост. — Узницы, пребывавшие в состоянии абсолютного физического истощения, вдыхали этот запах с радостью».

Люди реагируют на запахи и анализируют их с помощью метафор и символов. Сами по себе запахи лишены тех значений, которые им приписывают. Как утверждает антрополог Энтони Синнотт, восприятие запаха — явление не только химическое или физиологическое, но еще и культурное. Разумеется, существуют некие базовые параметры, которые заложены в нас с рождения и служат частью механизмов выживания. Однако разница между приятным и дурным запахом зависит от исторически обусловленных конструкций, которые репродуцируются и усиливаются в соответствии с мировоззрением того или иного общества в каждый конкретный момент. Именно культура и коллективное воображение эпохи и личные вкусы определяют совокупность того, что мы считаем зловонием. Например, для западного человека запах фекалий всегда отвратителен, но для масаев, народа, проживающего в Кении и Танзании, он считается запахом силы: люди этого племени используют коровий навоз, чтобы выкрасить волосы в оранжевый цвет и придать им соответствующий аромат. Как заметила поэтесса Диана Акерман, нет культуры, которая пахла бы лучше или хуже другой, они просто пахнут по-разному. Возможно, именно поэтому понятия, связанные с запахами и обонянием, часто появляются в расистском жаргоне.

Кроме того, у обоняния есть важная моральная функция: мы судим о людях по их запаху так же, как о еде или окружающей нас среде. Если кто-то дурно пахнет, у нас включается внутренний сигнал тревоги: что-то не так с его физическим, эмоциональным или ментальным состоянием. Запах сильно влияет на нашу оценку как вещей, так и людей. Во многих случаях это влияние представлений, идущих из древности, передающихся из поколения в поколение и настолько глубоко укорененных в нашем сознании, что мы не подвергаем их сомнению.

«Нечистоплотность ведет к пороку и деградации», — писал в 1855 году испанский врач Педро Фелипе Монлау. После того как микробиологи открыли вселенную микроорганизмов, соблюдение норм личной гигиены стало общественным долгом. Для гигиенистов XIX века соблюдение чистоты означало порядок и созидание. Дезодорация тела и города была основополагающим условием прогресса, несмотря на то что индустриализация со своими заводскими трубами ворвалась в жизнь общества, распространяя весьма неприятные ароматы. Любой, кто не соответствовал культурным ольфакторным нормам, автоматически расценивался как вызывающий подозрение.

В наше время это происходит с беженцами. Британский антрополог Мэри Дуглас утверждает: «Когда общество чувствует угрозу, оно усиливает типы контроля, которые определяют границы социальной группы. Запах иммигранта, запах чужого — это запах страха и настороженности. И он больше говорит о том, кто его ощущает, чем о том, от кого он якобы исходит».

Смерть всегда окружена фантазиями, страхами, ритуалами и, разумеется, запахами. При разложении человеческого тела в воздух выделяется четыреста пятьдесят два различных органических соединения. Исследования бельгийского химика Евы Куйперс показали, что запах смерти (речь идет именно о человеческой смерти) уникален: тошнотворный, густой, всепроникающий и остающийся в памяти очень надолго.

Это целый коктейль химических соединений, который отличается от подобных запахов, возникающих при разложении тел животных. Его образуют микроорганизмы и бактерии, разлагающие на газы и соли ткани. Каждый миллиметр, каждый уголок человеческого тела представляет собой место обитания микробиома, сообществ микроорганизмов, для которых смерть становится приглашением на банкет. Два основных вещества, которые при разложении трупа служат причиной отвратительного запаха, отпугивающего большинство животных, — это кадаверин (он присутствует также в зловонном дыхании) и путресцин. Впервые они были обнаружены в 1885 году немецким врачом Людвигом Бригером.

Именно этот запах описывала двадцатитрехлетняя медсестра Корнелия Хэнкок, оказавшаяся на поле битвы при Геттисберге, штат Пенсильвания, во время Гражданской войны в США в июле 1863 года: «Отвратительный, непреодолимый, ужасный запах сообщал о присутствии непогребенных мертвых, на которых безжалостно светило июльское солнце, и с каждым шагом воздух становился все гуще и грязнее, пока не казалось, что он обладает ощутимой, ужасной плотностью, которую можно было увидеть, почувствовать и разрезать ножом». Как пишет историк Марк Смит в своей книге «Запах битвы, вкус осады: история Гражданской войны» (The Smell of Battle, The Taste of Siege: A History of the Civil War), никакие фото не могут запечатлеть звуки, стоны, хруст костей; никакое изображение не может передать запах войны.

Зловоние, встречающееся на войне, бывает такой силы, что становится просто невыносимым для солдат на поле битвы. В армии и флоте США новобранцев специально тренируют выдерживать его, заставляя нюхать гниющее мясо и расплавленный пластик.

Аромат гниющей еды (например, сероводород в тухлых яйцах или масляная кислота в скисшем молоке) в процессе эволюции стал вызывать у человека отвращение, так же как и запах фекалий, образующийся из-за органических соединений скатола и индола (они также придают характерный запах кишечным газам). Это защитный механизм нашего организма: экскременты могут передавать заболевания, которых следует избегать.

Запахи, которые ассоциируются со смертью, токсинами, разложением материи, провоцируют нас на ответную реакцию на физическом уровне. Когда наше обоняние улавливает подобный запах, мозг немедленно дает сигнал: сражайся или беги. Дыхание становится более глубоким, желудок сжимается, возникает инстинктивное желание убежать, так как организм получает сигнал опасности. Именно такую реакцию демонстрировали испытуемые, которым не посчастливилось ощутить один из самых отвратительных искусственно созданных запахов, занесенных в Книгу рекордов Гиннесса, — «Стандартное зловоние санузла правительства США» (US Government Standard Bathroom Malodor). Дурно пахнущее вещество было создано в лаборатории компании Monell Chemical Senses Center химиком Пэм Далтон в 2001 году для тестирования дезодорантов и освежителей воздуха. После долгих поисков в разных концах света Далтон разработала свою секретную формулу вонючей субстанции на базе восьми веществ, каждое из которых было гораздо зловоннее путресцина и кадаверина. Полученный запах был настолько отвратителен, что вызывал у добровольцев, согласившихся на испытания, слезы и приступы рвоты с первых же секунд. Исследования лаборатории были профинансированы Управлением по несмертельному оружию Министерства обороны США, которое собиралось использовать его для разгона демонстраций.

«Любой запах, который связан с чем-то, что может уменьшить нашу выживаемость, — уверяет нейропсихолог Уоррик Брюэр, — скорее всего, будет инстинктивно ощущаться как неприятный, подобно запаху разложения, смерти или гангрены. Биологически мы, так же как любое животное, получаем сигнал избегать близости с тем, что издает запах, который может навредить нам».

Впрочем, несмотря на это, один из самых дорогих фруктов на южноазиатских рынках — это дуриан, который обладает приятным вкусом и отвратительным запахом. А в Национальном ботаническом саду Бельгии тысячи человек собираются каждый год, чтобы увидеть и понюхать аморфофаллус титанический (Amorphophallus titanum), самый большой и дурно пахнущий цветок в мире: из-за специфического аромата его еще называют трупным цветком.

Традиция нести на похороны цветы и свечи, чтобы скрыть неприятные запахи, восходит к Древнему Риму. В некоторых других случаях использование различных ароматов для маскировки зловония ставило своей целью предотвращение общественных беспорядков. Например, в 210 году до н.э., когда первый император Китая Цинь Шихуанди, объединивший разрозненные земли в единую империю, покинул этот мир, приняв снадобья с ртутью, которые, по уверениям приближенных алхимиков, должны были сделать его бессмертным, его смерть скрыли, чтобы избежать народных волнений. Император умер в городе Шанцю, в двух месяцах пути от столицы. Согласно хроникам историка Сыма Цяня, тело императора было помещено на повозку, впереди и позади которой было приказано везти телеги с тухлой рыбой, чтобы скрыть трупный запах. Покойнику ежедневно меняли одежду, носили ему еду и принимали письма, отвечая на них от его имени.

Всегда находятся отдельные личности, которых привлекает и возбуждает то, что у большинства вызывает отвращение. В качестве примера можно назвать Донасьена Альфонса Франсуа де Сада, который более известен как маркиз де Сад, «безумный распутник», аристократ, ставший нарушителем моральных норм, условностей и табу. Этот низенький и толстый человечек, обуреваемый страстью к оргиям и сексуальными фантазиями, связанными с причинением боли, инцестом и унижениями, дал миру термин «садизм». Двадцать семь лет своей жизни он провел в тюрьмах и психиатрических учреждениях. Его произведения были запрещены Наполеоном. «Это самая омерзительная книга, которая может зародиться только в самом развращенном воображении», — сказал император о романе «Жюстина, или Несчастная судьба добродетели». До Великой французской революции де Сад был арестован за содомию и богохульство. В 1793 году он был заключен в тюрьму Мадлонетт — бывший монастырь для раскаявшихся проституток. Из-за отсутствия места в камерах в течение трех недель он был заперт в уборной. Возможно, именно там он познал вкус нового извращенного удовольствия: маркиз де Сад исповедовал настоящий культ ароматического и эротического воздействия экскрементов. «Нет ничего легче, чем приобрести привычку к смакованию испражнений, — писал он в романе “Жюльетта, или Успехи порока” (1796), — и если испробовать разные, вы поймете, что у каждого свой особенный вкус и аромат, но все они нежны и приятны и вкусом напоминают оливки. Всегда, во всех обстоятельствах, надо давать свободу своему воображению, но это, доложу я вам, пища богов, это праздник, венчающий акт либертинажа».

В эпоху безудержного культа разума запахи будили в писателе, отторгнутом современным ему обществом, самые низменные инстинкты.

[112]. Перевод Н. Соболевского.

[111].  Перевод И. Гуровой.

[110].  Перевод В. Домитеевой.

[106]. Перевод В. Домитеевой.

[109]. Перевод В. Голышева.

[108]. Перевод А. Зверева.

[107]. Перевод Б. Скуратова.