Он ощущал тысячи запахов,

витающих в воздухе,

каждый из которых был связан

с тысячью мыслей,

надежд, радостей и забот,

давно-давно забытых.

ЧАРЛЬЗ ДИККЕНС. РОЖДЕСТВЕНСКАЯ ПЕСНЬ (1843) [86]

Темза — это жидкая история.

ДЖОН БЕРНС, АНГЛИЙСКИЙ ПОЛИТИК И ПРОФСОЮЗНЫЙ ДЕЯТЕЛЬ

В среду, 16 июня 1858 года, три миллиона жителей Лондона проснулись от неожиданной атаки. От нее было невозможно укрыться или забаррикадироваться. На город напал невидимый и безжалостный враг, который проникал сквозь двери и окна и не щадил никого: ни стариков, ни женщин, ни детей, ни взрослых мужчин. Он ударил по самому больному месту — по носу.

Враг появился из места, хорошо известного всем лондонцам и уже давно внушавшего подозрения, — из реки Темзы, безмолвного свидетеля многовековой и запутанной истории Англии. Столетиями менялся облик английской столицы, которая превращалась в огромную шумную метрополию. И все это время жители Лондона, на тот момент самого большого в мире города, использовали свою водную артерию в качестве источника воды — а заодно и главной клоаки, безразмерной помойки, которая, казалось, никогда не переполнится.

Темза всегда играла огромную роль в жизни британской столицы. Это было место отправления религиозных ритуалов, источник пищи и воды, торговый путь, важный международный порт и средоточие политической власти. В 1388 году парламент запретил сброс мусора и нечистот в реку, но никто уже не помнил об этом. Отходы со скотобоен, мусор с фабрик, экскременты животных, мужчин, женщин, богатых и бедняков — все сбрасывалось в Темзу в надежде, что течение унесет грязь куда подальше: туда, откуда ничего не возвращается.

Скопление отходов образовало токсичную массу, которую никто не хотел видеть и уж тем более нюхать. Массовое распространение унитазов со сливом, которые вошли в обиход после Всемирной выставки 1851 года, только ухудшило положение вещей: сточные трубы, изначально проложенные, чтобы в Темзу стекала дождевая вода, теперь несли в нее нечистоты. «Элегантных слов уже не осталось. Здесь воняет! — ужасалась газета City Press почти ежедневно уже в течение десяти лет. — Тот, кто ощутил эту вонь, никогда не сможет ее забыть. И ему еще повезет, если он выживет, чтобы помнить о ней».

С 1800 по 1850 год население Лондона удвоилось. Неприятная ситуация с запахом Темзы никого не удивляла. Однако в 1857 году зловоние достигло такой степени, что правительство приказало высыпать в реку огромное количество хлорной извести, чтобы как-то заглушить его. Это не помогло. В июне 1858 года вонь стала абсолютно невыносимой. Лето 1858-го было одним из самых жарких в истории Британских островов. Температура поднималась до 47 градусов и не опускалась ниже 30. От жары отходы и фекалии принялись разлагаться. По мере того как уровень воды в Темзе понижался, со дна всплывали груды нечистот, которые теперь предстали перед всеми как незаживающая зловонная рана на теле реки.

Смрад от Темзы, описываемый как «зловонная мерзость», парализовал работу парламента. Политики не могли дышать без платка, прижатого к носу. Королева Виктория и принц Альберт, отправившиеся было на прогулку по Темзе, были вынуждены немедленно прервать ее и вернуться.

Люди все чаще падали в обморок от вони. Чтобы избежать подобных ситуаций, женщины теперь постоянно носили с собой флакон с нюхательными солями, которые подносили к носу, едва только чувствовали слабость и головокружение. Полисменам также рекомендовали иметь при себе нюхательную соль, чтобы приводить в чувство дам. В основе этого метода лежало родившееся в эпоху Гиппократа убеждение, что резкий аромат мог вернуть блуждающую матку в ее нормальное положение. Нюхательные соли обычно содержали в себе карбонат аммония, который Плиний Старший называл Hammoniacus sal. Его ароматом были пропитаны лаборатории средневековых алхимиков в XIII веке. Сегодня мы знаем, что вдыхание аммиака [87] стимулирует дыхательный центр, в результате чего человек делает рефлекторный вдох, что предотвращает обморок.

Пресса окрестила это печальное положение Великим зловонием (The Great Stink). Олицетворение реки — «Старый отец Темза» — теперь изображался в виде грязного неухоженного старика. Но, несмотря на постоянные жалобы, никто ничего не предпринимал. Газета The Illustrated London News писала в передовице: «Мы можем основать колонии в самых далеких уголках мира, покорить Индию, заплатить проценты по самым большим в истории человечества долгам; наше имя, наша слава, наше богатство гремят по всей Земле. Но вот очистить Темзу нам не по силам».

Эпидемии были частыми гостями Лондона и Великобритании. Первая вспышка чумы произошла в Англии в сентябре 1348 года. «Несчастный, ужасный и разрушительный год. Лишь немногие остались свидетельствовать», — начертала анонимная рука на стене англиканской церкви Святой Девы Марии в Эшвелле (Хартфордшир).

Из-за скученности населения и ужасных санитарных условий чума распространялась стремительно. В Лондоне в общих могилах хоронили до двухсот человек в день, что подтвердили раскопки 1988 года на кладбищах в Восточном Смитфилде. Чума никогда не уходила навсегда. Она возвращалась снова и снова: между 1361 и 1364 годами (Pestis secunda, или Pestis puerorum), в 1368-м (Pestis tertia), с 1373 по 1375 год (Pestis quarta), с 1379 по 1383 год (Pestis quinta), в 1390-м, в 1405-м и далее на протяжении XV и XVI веков.

А в 1665 году разразилась Великая эпидемия чумы в Лондоне. В течение нескольких месяцев этого сурового года правительство разработало регламент для контроля эпидемии и финансирования лечения горожан, известный под названием «Чумные приказы» (Plague Orders): нельзя было выносить вещи из зараженных домов; ни родственники, ни друзья не могли присутствовать на похоронах; никто не имел права покидать зараженный дом, выйти из него можно было лишь в том случае, если больного везли в один из пяти чумных домов (pesthouses), построенных в окрестностях города.

В большинстве случаев работу по уходу за больными выполняли женщины, старухи или вдовы, которым в случае отказа грозило лишение пенсии. Однако вместо благодарности за свой труд они подвергались остракизму со стороны населения, которое боялось заразиться, а во многих случаях и обвинению в намеренном распространении болезни среди здоровых.

Жителям Лондона платили за убийство домашних животных, так как считалось, что они являются переносчиками болезни. Во время эпидемии погибло около сорока тысяч собак и двухсот тысяч кошек. Семья, в которой появлялся больной, была обязана запереться дома и не выходить из него сорок дней, на дверях при этом рисовали красный крест. Никто, кроме сестер милосердия, не мог входить в дома, находящиеся на карантине. Сэмюэл Пипс, чиновник морского ведомства и автор подробного дневника о повседневной жизни лондонцев того времени, осуждал работу этих женщин, утверждая, что они пользуются ситуацией, чтобы грабить дома больных. 7 июня 1665 года он записал: «Это был самый жаркий день в моей жизни. Сегодня с грустью обнаружил два или три дома с красным крестом на дверях и надписью: “Боже, сжалься над нами”. Тут же стал принюхиваться к себе и вынужден был купить табаку, каковой принялся нюхать и жевать, покуда дурное предчувствие не исчезло». Многие друзья, родственники и коллеги Пипса, а также его поставщик пива, булочник и личный врач умерли во время этой эпидемии.

Как и вся Европа, Лондон был пропитал зловонием. Навоз животных скапливался на мостовых, где можно было поскользнуться в любой момент; горшки с мочой опорожнялись из окон домов, а из труб мыловаренных и пивоваренных фабрик и литейных заводов валил удушливый черный дым. Корпорация лондонского Сити — муниципальная администрация — издала приказ хранить экскременты дома и выбрасывать их только в специальные повозки, которые собирали фекалии на улицах Лондона и вывозили за городские стены на фермы, чтобы использовать в качестве удобрений. Штраф за опорожнение ведра с экскрементами на улице был равен одному шиллингу — лондонец среднего достатка не мог себе этого позволить. В 1518 году Джон Колет, директор школы при соборе Святого Павла, приказал устроить места с писсуарами. «А для других дел, — заявил он, — мальчики должны сходить на Темзу».

Во времена чумы груды мертвых тел свозили на кладбища. Но гораздо больше этого мрачного зрелища лондонцы боялись исходящего от них смрада. Считалось, что вдыхать зловонный зараженный воздух означало гарантированно заразиться. А следовательно, умереть.

Многие полагали чуму предвестником скорого конца света. Все публичные мероприятия были запрещены. Улицы, обычно многолюдные и шумные, пустели, а те немногие, кто осмеливался выходить из дома под заунывные крики со специальных повозок «Выносите ваших мертвых!», прижимали к носу надушенные платки или небольшие букетики, которые называли nosegay. Многие решали бежать из городов, например, писатель Джон Мильтон вместе с семьей уехал в Бакингемшир, где написал часть своего «Потерянного рая». Среди тех, кто покинул Лондон, был также очень серьезный длинноволосый юноша двадцати двух лет по имени Исаак Ньютон. После закрытия Кембриджского университета он восемнадцать месяцев жил в своем родовом поместье в Вулсторп-бай-Колстерворт, и это оказался один из самых плодотворных периодов его жизни. Здесь, вдали от смертоносной эпидемии, он создал концепцию дифференциального и интегрального исчислений, открыл множество явлений в оптике и разработал основу для трех законов движения.

Те, кто был вынужден остаться в Лондоне, делали все возможное, чтобы защититься от болезни, принимая на веру все рекомендации целителей (quacks — «шарлатаны»), которые те продавали по астрономическим ценам. В основном люди занимались «очищением» и окуриванием организма. Врач Томас Кокс советовал беднякам вызывать у себя рвоту, а затем полоскать рот и руки уксусом, если они подозревали, что подхватили заразу. В 1665 году Королевский колледж врачей Лондона выпустил приказ повсеместно жечь серу, чтобы уничтожить «дурной воздух», который, как предполагалось, был причиной чумы.

Однако находились и такие, кто, казалось, был неуязвим для эпидемии. Даниэль Дефо так описывал одного могильщика в своем «Дневнике чумного года»: «И никаких особых средств предохранения от заразы он не применял, только курил и держал во рту чеснок и руту. А лекарство его жены заключалось в том, что она мыла голову уксусом и сбрызгивала им шаль на голове, так чтобы она все время была влажной; а если от тех, за кем она ухаживала, исходил особо зловонный запах, она все время вдыхала уксус, сбрызгивала им себе голову и держала у рта платок, смоченный уксусом» [88].

Из-за отчаяния мода на курение табака распространилась повсеместно, даже среди детей. Другим популярным средством было ношение чудодейственных амулетов. Врач Джордж Томсон, который подвергал сомнению эффективность кровопусканий, в качестве вспомогательного средства носил на шее высушенную жабу, следуя древнему совету алхимика Парацельса.

А когда люди уже начали надеяться, что самые страшные дни чумы позади и постепенно жизнь войдет в нормальное русло, настало время огня. Великий лондонский пожар 1666 года почти полностью опустошил город, в котором крысы и блохи чувствовали себя хозяевами. Ранним воскресным утром 2 сентября 1666 года уголек, выпавший из печи пекаря короля Карла II в пекарне недалеко от Темзы к востоку от Лондонского моста, стал причиной одной из самых ужасных катастроф в истории города. Чудовищный пожар бушевал четыре дня, прокладывая себе путь среди узких, темных и грязных улиц. Восточный ветер усугубил ситуацию. Огонь уничтожил 89 церквей и 13 200 домов из дерева и соломы.

Температура в эпицентре пожара достигала 1700 градусов. За считаные часы Лондон превратился в преисподнюю, где было невозможно дышать. В пылающем городе, окутанном густыми клубами дыма, без крова остались восемьдесят тысяч человек — одна шестая часть населения.

В катастрофе обвиняли католиков, голландских торговцев и французских шпионов. Пуританский священник Томас Винсент в своей книге «Грозный глас Господен в столице: о чуме и пожаре» (God’s Terrible Voice in the City by Plague and Fire, 1667) писал о Божьей каре за грехи жителей столицы. В действительности же единственным виновником пожара был пренебрегший мерами безопасности пекарь по имени Томас Фарринер.

«1858 год в целом не был богат значительными историческими событиями, — пишет британский литературовед Розмари Эштон, — однако он стал переломным моментом, приведшим к последствиям, которые невозможно было предвидеть, как для отдельных людей, так и для страны в целом. Последствия лета 1858 года сказались как на простом народе, так и на богатых, знаменитых и могущественных».

Жуткая жара, непрекращающееся зловоние и общая тревога из-за неконтролируемой вспышки холеры изменили образ жизни и мыслей всех жителей Лондона. А в каком-то смысле и всего мира. В возрасте тридцати лет Карл Маркс, живший в то время в политическом изгнании на севере Лондона, опубликовал свой «Манифест Коммунистической партии».

В 1858 году Чарльзу Диккенсу, уже завоевавшему славу великого писателя, исполнилось сорок шесть лет, и он находился в процессе развода со своей супругой Кэтрин, матерью его девяти детей. Писатель, чье детство прошло в перенаселенной вонючей комнатушке и среди запахов фабрики ваксы, на которую его отправили работать уже в раннем возрасте, находился на пике популярности благодаря своим уже опубликованным романам «Приключения Оливера Твиста», «Жизнь и приключения Николаса Никльби», «Тяжелые времена» и «Жизнь Дэвида Копперфилда, рассказанная им самим». Он любил совершать долгие прогулки, иногда ночные, по самым опасным районам Лондона, например по зловонным окрестностям скотобоен или кладбищам, а также искать материалы для описания неприглядных зачатков будущей индустриализации: от прогресса довольно дурно пахло. «Узкие, грязные улочки, жалкие домишки и лавчонки, едва прикрытый зловонным тряпьем, пьяный, отталкивающий в своем убожестве люд. Глухие переулки, подворотни, словно стоки нечистот, извергали в лабиринт кривых улиц свою вонь, свою грязь, свой блуд, и весь квартал смердел пороком, преступлениями, нищетой» [89], — писал Диккенс в «Рождественской песне» (1843).

Чарльз Диккенс был ольфакторным летописцем эпохи. В его произведениях запахи передают информацию о социальном статусе и душевном состоянии героев, а также характеризуют место действия. Как отмечает исследовательница Катрин дю Пелу Менаж, в романах Диккенса приятные ароматы часто указывают на состояние счастья, добродетель и моральное превосходство, в то время как неприятные запахи отражают безнравственность и пороки, как, например, в «Оливере Твисте»: «Был базарный день. Ноги чуть ли не по самую щиколотку увязали в грязи; над дымящимися крупами быков и коров поднимался густой пар и, смешиваясь с туманом, казалось отдыхавшим на дымовых трубах, тяжелым облаком нависал над головой» [90].

1858-й стал ужасным годом для писателя: он не опубликовал ни одного произведения. Тем не менее как раз тогда, посреди лондонского зловония и скандального развода, он уже начал обдумывать свои самые грандиозные романы. Можно сказать, что «История двух городов» (1859) и «Большие надежды» (1861) в определенном смысле родились именно тем жарким, тревожным и смердящим летом.

Дурные запахи, исходящие от Темзы в 1858 году, были не только источником дискомфорта для деликатных носов. Это был настоящий враг — невидимый и безжалостный, нападавший исподтишка. Люди верили, что такие болезни, как холера, пришедшая, скорее всего, из Индии, и тиф, передавались по воздуху через вредоносные пары. Миазматическая теория пользовалась популярностью даже после того, как в 1883 году немецкий микробиолог Роберт Кох выделил возбудителя холеры. Признанные авторитеты, например, такие как сестра милосердия Флоренс Найтингейл, продолжали утверждать, что вредные газы, которые возникают при разложении органической материи, служат переносчиками болезней.

С ростом населения и увеличением количества фабрик и заводов отходы производства и мусор стали не только санитарной, но и политической проблемой. И в Лондоне, и в других европейских городах люди требовали реформ. Многие врачи и гигиенисты детально описывали городские загрязнения и зловоние, надеясь, что их отчеты послужат для властей стимулом к осуществлению изменений. Например, врач Джон Хогг жаловался на скотобойни, которые «воняли кровью», и обыкновение прогонять по улицам городов огромное количество скота. Медицинские работники Гектор Гэвин и Джон Симмон осуждали санитарные условия бедных кварталов и запах огромного количества навоза, который ежедневно производили триста тысяч лондонских лошадей.

Однако когда в 1831 году в Англии разразилась первая эпидемия холеры, унесшая жизни пятидесяти тысяч человек, ответные меры правительства были связаны не с наукой или медициной, а с религией: власти объявили День поста и покаяния, чтобы молиться о выздоровлении больных.

Врачи впали в растерянность. Спекуляций на тему холеры было много, а ответов мало. В сентябре 1849 года The Times опубликовала серию статей, в которых перечислялись возможные источники болезни: испарения из центра земли, атмосферное электричество, снижение количества озона и, разумеется, миазмы. Одним из самых яростных защитников миазмической теории был социальный реформатор Эдвин Чедвик, который категорично заявил: «Любой запах — это болезнь». К октябрю 1853 года ответы так и не были найдены. Медицинский журнал The Lancet писал: «Что такое холера? Это грибок, насекомое, миазм, электроколебание, дефицит озона? Мы можем лишь строить догадки. Любые аналогии вели к выводу, что главной причиной холеры является некий токсин, который при определенных условиях ферментируется в крови».

Тревога относительно санитарно-гигиенических условий в британской столице не была чем-то новым. Одним из первых, кто забеспокоился о том, каким воздухом дышат жители Лондона, был писатель и садовод Джон Ивлин. Его памфлет «Fumifugium, или Неудобства лондонского воздуха и рассеянного смога», опубликованный в 1661 году, считается одной из самых ранних известных работ о загрязнении воздуха. Ивлин рекомендовал сжигать вместо угля ароматную древесину и предлагал перенести фабрики и заводы в сельскую местность за пределами города, а по периметру Лондона разбить сады с душистыми растениями для уничтожения запаха дыма и химикатов.

В середине XIX века два авторитетных ученых уже били тревогу по поводу загрязнения Темзы, но никто не обратил на их предупреждения никакого внимания. В июле 1855 года выдающийся физик Майкл Фарадей написал в редакцию газеты The Times: «Если мы пренебрегаем этим предметом, мы также не должны удивляться, если по прошествии многих лет жаркое время года станет для нас печальным доказательством безрассудства нашей беспечности».

Вторым ученым в этом списке был Джон Сноу. Врач из Йоркшира и один из первых приверженцев внедрения анестезии, он обнаружил то, что до него никому не приходило в голову: болезнь передается не с воздухом, а с водой. В то время канализация Лондона не была единой сетью. Большая часть жителей выливала сточные воды прямо в реку или в колодцы, которые никак не очищались. Когда в районе Сохо, в котором он проживал, начали появляться первые жертвы эпидемии холеры, Сноу решил провести эксперимент. Дом за домом он обошел всех соседей, выясняя у родственников заболевших, где они набирают воду, и нашел общий источник. «Я обнаружил, что почти все умершие проживали недалеко от водоразборной колонки на Броуд-стрит», — записал Сноу.

При этом среди заболевших не было ни одного из семидесяти работников местного пивоваренного завода, потому что они постоянно пили пиво вместо воды. Сноу добился того, что с колонки, вызвавшей его подозрения, сняли рукоять. И уже через несколько дней количество случаев холеры в квартале начало уменьшаться. В своем исследовании «О путях распространения холеры» (On the Mode of Communication of Cholera, 1855) он предположил, что холера распространяется через источники воды, которые находились в контакте с экскрементами зараженных, то есть через какие-то невидимые человеческому глазу частицы, которые поражают кишечник, приводя к диарее и обезвоживанию. Тем не менее очевидные выводы Сноу были встречены без энтузиазма. Мысль о том, что причиной холеры является заражение холерным вибрионом (Vibrio cholerae) посредством приема воды или пищи, показалась многим невероятной. Кроме того, эта идея показалась весьма опасной могущественным корпорациям, которые снабжали город водой. Исследование Сноу было оставлено без внимания, а Генеральный совет здравоохранения отказался принимать какие-либо меры.

В результате всего этого у Джона Сноу случился инсульт. Он скончался 16 июня 1858 года, в самый жаркий и зловонный день английской истории, когда ему было всего сорок пять лет. Научные выводы Сноу были приняты только в 1866 году. Сегодня он считается отцом эпидемиологии, героем, который спас миллионы людей, но, к сожалению, не получил должного признания при жизни.

Бездействие политиков было так же невыносимо, как вонь от Темзы. В какой-то момент даже возникла идея перенести здание правительства в Оксфорд или Сент-Олбанс. Наконец, 16 июня 1858 года ситуация накалилась до предела. Сердце Британской империи гнило заживо. Надо было что-то предпринять — и немедленно. Под давлением лидера Палаты общин и будущего премьер-министра Бенджамина Дизраэли всего за 18 дней был одобрен проект реконструкции лондонской канализации, на реализацию которого выделили три миллиона фунтов.

Один из самых передовых и амбициозных проектов градостроения был осуществлен под руководством гражданского инженера Джозефа Базэлджета. На его реализацию потребовалось триста восемнадцать миллионов кирпичей. Тысячи рабочих участвовали в строительстве двух технических уровней и ста тридцати двух километров трубопроводов и водостоков. Кроме того, проект предусматривал разделение насосов питьевой воды и сточных вод.

Система лондонской канализации стала одним из наивысших технологических достижений Викторианской эпохи. В 1861 году журнал The Observer назвал ее «самым дорогостоящим и вместе с тем чудесным проектом нынешних дней». Итоговая стоимость системы более чем в два раза превысила сумму, выделенную в начале работ, а сами работы продлились двадцать лет. Но после их окончания сточные воды уже не сбрасывались прямо в Темзу. Преимущества новой канализации были очевидны: когда в 1866 году началась очередная вспышка холеры, большая часть из шести тысяч жертв эпидемии были жителями Ист-Энда, зоны, до которой еще не дошло строительство Базэлджета. Это окончательно убедило медицинское сообщество, что холера переносится не с воздухом, а с водой.

«Гигантские канализационные коллекторы под нашими ногами прибавили нам по двадцать лет жизни», — написала The Times. К моменту окончания строительных работ население Лондона снова удвоилось, перешагнув рубеж в шесть миллионов человек. Эта колоссальная система, которую скорее можно считать пищеварительным трактом Лондона, чем его позвоночником, полностью изменила отношения между индивидуумом и современным мегаполисом. Базэлджет впустил свежий воздух в город, задыхавшийся от зловония, сохранив этим бесчисленное количество жизней.

Лондонская Великая выставка промышленных работ всех народов 1851 года продемонстрировала достижения разных стран, стремящихся к прогрессу в мире, переживающем стремительную трансформацию. Но не только. Еще она заставила лондонцев открыть глаза и принюхаться. Обнаружив среди экспонатов смывные унитазы и другие чудеса сантехнических новинок, тысячи посетителей выставки открыли для себя новые санитарно-гигиенические горизонты. Дома, улицы, даже целый город могли стать чистыми и лишенными неприятных запахов. Этот альтернативный взгляд вызвал не только изумление, но и возмущение бездействием политиков, не спешивших внедрять изменения, которые просто нельзя было откладывать. Общественное недовольство стало важным стимулом для осуществления проекта канализации Джозефа Базэлджета. Это был переломный момент, после которого ольфакторная толерантность больше не могла оставаться прежней.

С расширением сетей дренажа и трубопроводов и появлением автомобилей Лондон, как и другие европейские города, начал постепенно расставаться со свойственным ему и ставшим привычным и вездесущим запахом экскрементов. Население сделалось менее терпимым к индустриальным загрязнениям, и правительству пришлось взять промышленность под контроль. Вопросы личной гигиены претерпевали революционные изменения, а неприятные запахи перестали считаться неизбежной частью городской жизни. Теперь их рассматривали как оскорбление общественной сенситивности и угрозу здоровью.

C 7 сентября 1940 по 21 мая 1941 года на Лондон обрушился «Блиц» — немецкие бомбардировки, произведенные по приказу Гитлера и Геринга. Более миллиона домов было разрушено, а количество погибших достигло сорока трех тысяч человек. Часть стоков воды Викторианской эпохи, благодаря которым удавалось поддерживать уровень чистоты Темзы в норме, была уничтожена. В первые послевоенные годы у Великобритании не было ресурсов для их восстановления. Уровень кислорода в воде стремительно падал, река стала непригодна для живых организмов. В 1957 году загрязнение достигло такого уровня, что Темза была объявлена биологически мертвой рекой. Ее берега воняли тухлыми яйцами.

Казалось, зловоние прошлого века вернулось в Лондон. С 5 по 9 декабря 1952 года густое облако желтого цвета висело над городом в течение пяти дней.

Этот смог, худшее проявление загрязнения атмосферы в европейской истории, унес жизни двенадцати тысяч человек. «Туман-убийца» возник из-за полного отсутствия ветра и бесконтрольного сжигания угля низкого качества с высоким содержанием серы в частных домах и на производствах. Это событие привело к тому, что в 1956 году Британский парламент принял Закон о чистом воздухе, ограничив использование угля и простимулировав переход на газ для кухонных плит и отопления, а также замену угля коксом, который производит гораздо меньше дыма.

С годами был также принят ряд законов, касающихся сохранения чистоты Темзы, строго запрещавших сброс промышленных отходов в реку. «Отец Темза» наконец смог вздохнуть свободно, история его борьбы за чистоту закончилась благополучно. В наши дни считается, что 80% воды в Темзе имеет «хорошее» и «очень хорошее» качество. Ситуация должна стать еще лучше после строительства «Темза-Тайдвей» [91] — туннеля глубоководной канализации, суперсовременной системы, через которую будут проходить все сточные воды Лондона — семимиллионного города, оставившего великие и страшные эпидемии в далеком прошлом.

[91]. Строительство туннеля «Темза-Тайдвей» было закончено в мае 2025 года.

[90]. Перевод А. Кривцовой.

[89]. Перевод Т. Озерской.

[88]. Перевод К. Атаровой.

[87]. Аммиак — нашатырный спирт.

[86]. Перевод Н. Пушешникова.