Тяжелый запах еды, отхожих мест и человеческих отбросов, застоявшийся запах помоев и обветшавших стен заполнял этот дом снизу доверху, и никаким проветриванием его нельзя было оттуда изгнать.

ГИ ДЕ МОПАССАН. МИЛЫЙ ДРУГ (1885) [82]

Закинув голову, они впивали запахи Парижа.

Они могли бы с закрытыми глазами

узнать каждый его уголок…

ЭМИЛЬ ЗОЛЯ. ЧРЕВО ПАРИЖА (1873) [83]

Жан-Ноэль Алле всюду совал свой нос. В то время как его отец, известный художник, писал портреты аристократов XVIII века и исторические сцены из греческой мифологии, периодически становясь мишенью сатирических опусов Дени Дидро, маленький Жан-Ноэль изучал мир посредством двух небольших отверстий, расположенных в центре лица. Он любил нюхать все: свежую рыбу, супы, консоме и бульоны, цветочные сады, картофель, недавно завезенный из Америки и далеко не всем пришедшийся по вкусу, — жареный, вареный или истолченный в пюре, итальянские сорбеты, модный восточный напиток — кофе, чай, экзотический шоколад, подаваемый к десертам.

Но особенно юношу завораживали гнилостные и зловонные запахи: клоака, темные переулки, пахнущие разложением, гниющие остатки продуктов на рынках, кладбища, перенаселенные доходные дома, вонь человеческих тел. Запахи такого рода были для него не каким-нибудь эротическим фетишем и не имели никакого отношения к сексуальным причудам; скорее, его обонятельная одержимость напоминала безумие хищника, преследующего свою добычу.

Уже получив диплом врача, Жан-Ноэль Алле закрывал глаза и вдыхал тысячи запахов и ароматов, смешанных в воздухе одного из самых переполненных запахами мест в мире — Парижа. Город будто швырял их ему в лицо. И Алле начал свою охоту за зловонием и смрадом: не для того, чтобы пополнить свою ольфакторную коллекцию, но чтобы их уничтожить. В этой борьбе он рассчитывал на свое обоняние и терпение опытного охотника.

В конце XVIII века дурные запахи не просто указывали на нездоровый характер атмосферы, но и сами были источником болезней, скрытой угрозой, затаившейся в темноте: их считали первопричиной мигреней, тошноты, диареи, жара, вспышек холеры, желтой лихорадки, тифа и кариеса. Именно тогда в обществе начала укореняться идея о том, что свежий воздух полезен и жизненно необходим.

Жизнь менялась. У населения, живущего в нищете, накапливалась ненависть по отношению к купающимся в роскоши аристократам — и одновременно в обществе незаметно назревала и революция в вопросах чувственного восприятия. Неприятные запахи, которые люди молча терпели веками и которые составляли привычную часть их жизни, теперь вызывали отторжение. В обществе происходил процесс изменения ольфакторного поведения, вызванный прогрессом в химии и медицине, а также, разумеется, эстетической утонченностью нового класса буржуазии и постоянно увеличивающимся количеством промышленных отходов. Невосприимчивость к неприятным запахам оставалась в прошлом. Носы общества наконец проснулись. Пороги терпимости резко снизились, это произошло с той же внезапностью, с которой один каприз моды сменяет другой каждое десятилетие.

Болота, больницы, тюрьмы, кладбища, тела больных, бродяг, нищих и чернорабочих, а также все иные источники зловония, гниения и смрада отныне контролировались и подвергались изоляции. Болезни перестали восприниматься как Божья кара и стали проблемой, которую должно решать общество.

Но враг был не снаружи, а внутри. Миазмы не были насланы внешними врагами, они являлись следствием самой жизни города. Еще не обладая достаточными знаниями о природе и происхождении инфекций, люди искали причину болезней в отравляющих парах, которые поднимались из трещин в земной коре после землетрясений, из вулканов, гротов и шахт, так как считалось, что где-то в самой глубине земного шара есть некая «лаборатория зловония», способная заразить страшными болезнями все человечество. Миазмы, по общепринятому мнению, зарождались в болотах, стоячей воде и от человеческих выделений, умножаясь от жары и влажности.

Опасность подстерегала повсюду. «Во Дворце правосудия, в Лувре, в Тюильри, в Музее и даже в Опере нас преследует дурной запах и всякого рода зараза из уборных», — восклицал французский писатель Пьер Шове в «Эссе о чистоте Парижа» (Essai sur la propreté de Paris). «В садах Пале-Рояль летом невозможно отдохнуть, не вдыхая вони застоявшейся мочи», — вторил ему драматург Луи-Себастьян Мерсье, жалующийся также на рыбные лавки и «амфитеатры уборных, теснящихся одна над другой у лестниц и кухонь и распространяющих повсюду ужасный запах».

Рынки и скотобойни французских городов вносили свою лепту в общее беспокойство относительно дурных запахов. В узких проходах боен и мясных лавок смрад навоза и органических отходов смешивался с газами из внутренностей животных и с тошнотворными волнами вони из пригорода Монфокон к северу от Парижа, где находилась огромная мусорная свалка и где в XIII веке король Филипп II установил огромную виселицу, на которой в свое время были повешены тысячи человек.

Трупный запах был предметом беспокойства священников и врачей, например, таких как Феликс Вик-д’Азир, основатель сравнительной анатомии, который полагал, что «смрадные пары» оказывали медленное воздействие на нервную систему тех, кто их вдыхал. Самыми опасными считались первые испарения сразу после смерти. По этой причине поля, где произошли те или иные сражения, воспринимались как зона риска, такого соседства следовало избегать.

В течение многих веков Париж был одним из мировых центров искусств, науки, моды, хорошего вкуса и… зловония. Обонятельная паранойя достигла такого масштаба, что породила новых героев эпохи — гигиенистов (от греч. ὑγιεινός — «здоровый»), стражей здоровья, борцов со зловонием и всем, что теперь казалось обществу отвратительным. Борьбу за дезодорацию Парижа возглавил Жан-Ноэль Алле, неустанный истребитель неприятных запахов с чувствительным носом.

В действительности ольфакторная революция началась уже давно, когда впали в немилость и были изгнаны из королевских покоев тяжелые мускусные ароматы, ставшие причиной стольких мигреней «короля-солнца» Людовика XIV. В 1748 году на троне пребывал его правнук, Людовик XV Возлюбленный. Французские аристократы принимали ванны с «восхитительной водой», которая позже получила название кельнской, а фаворитка короля маркиза де Помпадур тратила миллионы франков на свой банк ароматов, чтобы каждый день пользоваться новыми духами. Мускус теперь оказался не в чести — из-за резкости и свойства возбуждать нервы и доставлять дискомфорт. «То, к чему чувствителен нос, состоит из летучих и проникающих частиц, которые не только действуют на обонятельный нерв, но и распространяются по всему мозгу», — написал в своем «Трактате о запахах» (Traité des odeurs) парфюмер Дежан.

Чтобы как-то компенсировать невозможность курить в присутствии дам, мужчины нюхали табак с ароматом жасмина, туберозы или флердоранжа. Повара ароматизировали блюда. Несмотря на проведенные реформы, дворец и сады Версаля продолжали источать тошнотворный смрад и вонять уборными, поэтому две тысячи его обитателей продолжали пользоваться духами. Однако делали это с осторожностью: духи со слишком резким запахом могли поставить под сомнение их чистоплотность. Ароматы больше не служили камуфляжем. Теперь они никого не могли обмануть.

В середине XVIII века погружение в воду, к которому раньше прибегали крайне редко, стало вновь практиковаться — с определенными предосторожностями: сухая чистка перед тем, как принять ванну, и отдых после водных процедур, чтобы не переутомляться. Поскольку эпоха масштабных эпидемий осталась позади, страх перед открытием пор в воде и проникновением в тело ядовитых паров постепенно отступал. Таким образом, ванны снова начали завоевывать популярность в среде обеспеченных классов, хотя и воспринимались как род роскоши, причем с налетом снобизма: их принимали из необходимости, а не для удовольствия. Чистоплотность, основанная на внешней видимости, уступала место правилам личной гигиены и чистоты тела, которой можно было добиться с помощью воды. Признаком соблюдения этих правил являлось как раз отсутствие запаха.

Вода постепенно переставала считаться врагом, а чистота теперь предназначалась уже не только для посторонних глаз. Если раньше слои грязи на коже защищали от внешнего враждебного воздействия, то сейчас гигиена сделалась союзником: чистота улучшала кровоток и служила эффективной профилактикой от болезней. Парики, дамские «пирамиды на голове», слишком яркие румяна, кукольные лица отныне воспринимались как нечто избыточное, искусственное и неживое.

Для формирующегося класса буржуазии духи стали символом расточительности и бездумных трат. Парфюм испарялся. Мимолетные ароматы нельзя было копить и приумножать. Покупатели духов с тем же успехом могли выбрасывать свои деньги в окно. Это выглядело противоположностью самой сути буржуазных ценностей. «Для буржуа совершенно невыносимо видеть, как исчезают продукты, накопленные благодаря его труду, — пишет Ален Корбен, историк, подробнее всех изучивший процесс дезодорации общества. — Парфюм — антитезис работы». Духи, которые ранее боролись со зловонием, маскировали телесные запахи и служили для чистоты, лишились своей функции средства камуфляжа и перешли в разряд фривольных предметов для удовольствия.

То было нечто большее, чем критика парфюма. Речь шла о морали старого режима, об осуждении неумеренной роскоши, коррупции, расточительства, безнравственности и самодовольства, олицетворением которых казалась благоухающая Мария Антуанетта. Она была клиенткой мечты для любого парфюмера! Супруга дофина и будущего короля Франции Людовика XVI, которую прозвали Мадам Дефицит за безумные траты, обожала платья, парики и духи, созданные ее личным парфюмером Жаном-Луи Фаржоном.

Будучи в душе республиканцем, тот, некогда скромный аптекарь из Монпелье, в течение четырнадцати лет создавал роскошные ароматы по личному заказу королевы, которые должны были соответствовать ее настроению, времени суток или разного рода экстравагантным идеям, приходившим ей в голову: например, надушить своих овец. Среди своих перегонных кубов, сосудов, пробирок, прессов, ступок и ситечек Фаржон разрабатывал самые изысканные и тонкие ароматы, чтобы при помощи «ангельской воды», которая отбеливала и очищала кожу, сохранить молодость королевы и не дать появиться на ее лице первым признакам возраста. Особенно Мария Антуанетта любила воду с экстрактами розы, фиалок и жасмина и эссенции с лавандой и лимоном.

Но наступило 14 июля 1789 года, и новости о взятии Бастилии привели в ужас французских аристократов, которые принялись спешно покидать страну. 5 октября толпа парижан ворвалась в Версаль. Старый режим доживал свои последние часы. В июне 1791 года королевская семья предприняла попытку бегства в Варенн, которая окончилась неудачно, в том числе из-за пустого тщеславия королевы: Мария Антуанетта настояла на том, чтобы взять с собой свой дорожный несессер, полный сосудов с кремами, бутылочек с лавандовой водой, парфюмерным уксусом, который она любила брызгать на лоб, тоников, нюхательных солей и саше с ароматными травами. В дороге королевская семья была опознана, схвачена и возвращена в Париж. Монархия умерла.

В темной и сырой тюремной камере, разлученная с маленьким сыном, Мария Антуанетта ожидала решения своей участи. Известно, что она использовала лавандовую настойку, чтобы унять тревогу, и мазь с флердоранжем, чтобы смягчать кожу рук. 17 августа 1792 года начала свою работу жуткая машина, изобретенная доктором Гильотеном, и самые надушенные головы аристократии полетели в корзины, подставленные палачом. «Короли в мире моральном то же, что уроды в мире физическом», — восклицал один из лидеров революции Анри Грегуар, пока запах крови наполнял собой все уголки французской столицы. Утром 21 января 1793 года, в 10 часов 22 минуты, был обезглавлен Людовик XVI. А через несколько месяцев, 16 октября, под крики «Да здравствует республика!» судьбу его головы разделила напудренная головка Марии Антуанетты. Королеве в тот момент было тридцать семь лет.

Жана-Луи Фрежона, оказавшегося в гуще царящего в стране террора, после гибели его главной заказчицы постоянно преследовал страх за свою жизнь — и осаждали кредиторы. Изысканность теперь считалась преступной. Врач и журналист Жан-Поль Марат видел в надушенных людях врагов республики. Самый непримиримый из всех лидеров революции Максимильен Робеспьер — Неподкупный — не душился парфюмированной водой, хотя ежедневно использовал пудру.

В то время выбор, чем пахнуть, был решением политическим. Духи служили паролем, чтобы узнать своих: пользоваться «помадой Самсона» означало быть патриотом, а душить платок парфюмом с запахом лилий или «Воды королевы» — бросать вызов новой власти. Мускусные духи стали отличительным знаком для контрреволюционно настроенных аристократов: мюскаденами называли молодых сторонников элитизма, которые презирали революцию и санкюлотов, обвиняя их в терроре.

После того как столько благородных голов были отсечены на гильотине, парфюмерам пришлось полностью перестроить свою деятельность — и постараться максимально дистанцироваться от любых напоминаний о дворе Людовика XVI. Появились elixirs à la Guillotine (эликсиры Гильотины), Parfum à la Nation («Духи нации») и Sent-bon à la Sent-son (в честь палача Сансона), которые стали популярны в среде революционеров и санкюлотов. Это были первые духи, созданные на злобу дня и предназначенные для того, чтобы приветствовать установление нового политического режима, а импульсом к их появлению послужило изменение общественного вкуса и недавние открытия в области химии.

4 января 1794 года Фаржон был арестован в Париже Комитетом общественной безопасности по обвинению в службе аристократии, однако через несколько месяцев трибунал отпустил его. Мастеру на тот момент было сорок шесть лет. Позже в своем труде «Искусство парфюмерии, или Полный трактат о создании ароматов» (L’Art du parfumeur, ou Traité complet de la préparation des parfums, 1801) Фаржон писал о своих размышлениях во время заключения: «Я ученый, сторонник прогресса, как мой отец. Мой опыт, знания и изобретения я применял в парфюмерном искусстве. Что я должен был сделать, чтобы доказать, что я патриот? Создать духи с запахом крови, который окружает гильотину? Ах, хоть бы настал тот день, когда я перестал бы дышать отвратительным воздухом тюремной камеры, который угнетает меня гораздо больше, чем решетки на окнах! Я прозябаю в этом кошмаре, но сладкий аромат прошедших дней переносит меня в сады и салоны, в которых покойная королева Франции цвела, словно роза среди лилий. Да, я признаю: я горжусь, что мне удалось подчеркнуть ее женственность, не став при этом рабом монархии».

После того как 9 ноября 1799 года Наполеон совершил государственный переворот, сосредоточив в своих руках фактическую власть, вето на парфюм было отменено. В период консульства и империи духи снова вошли в моду. Теперь источником вдохновения служили классицизм и греческая и римская Античность. Нос корсиканца стал основателем еще одной империи: парфюмерное дело, которым до сих пор занимались отдельные мастера и ремесленники, легло в основу одной из самых прибыльных отраслей промышленности в мире. Благодаря развитию химии в начале XIX века появились первые синтетические ароматы. Из роскоши духи превращались в предмет, все более доступный обладателям любого кошелька.

Ароматы, которые ранее служили для обозначения социального статуса, начали разделяться по половому признаку. До конца XVIII века не существовало женских и мужских ароматов. Например, английский король Георг IV как-то признался, что свой любимый запах он открыл на балу, понюхав надушенную шейку некой герцогини. Концепция сексуальности в парфюмерии поменялась только в начале XIX века: теперь женщинам полагалось пахнуть розами и другими цветами, а мужчинам — табаком и одеколоном после бритья. Нарушение новых правил считалось предосудительным и безнравственным.

Исключительным случаем были предпочтения самого Наполеона. Он не только плохо обращался с любимыми собачками своей обожаемой супруги Жозефины де Богарне, но и донимал ее множеством писем. «Ты овладела больше чем всей моей душой. Ты — единственный мой помысел, — написал он 3 апреля 1796 года во время итальянского похода. — Какими чарами сумела ты подчинить все мои способности и свести всю мою душевную жизнь к тебе одной?» Жозефина же напоказ свои чувства не выставляла и писала крайне мало. Супруг любил ее всеми органами чувств: зрительно, осязательно, духовно и обонятельно. “Je reviens en trois jours, ne te laves pas”, — написал Наполеон Жозефине с поля боя. В оригинале, по-французски, это звучит гораздо более романтично, чем в переводе: «Не мойся, я приеду через три дня».

И она не мылась. Гениальный полководец имел очень чувствительный нос. Он обожал естественный запах тела своей возлюбленной, которая часто использовала духи с фиалковым ароматом. Когда 29 мая 1814 года Жозефина умерла от осложнений после перенесенной простуды, император приказал посадить эти цветы на ее могиле.

Каждое утро Наполеон просыпался около семи и выпивал чашку чая. Немедленно после этого его личный камердинер Луи Констан Вери препровождал императора к ванне с горячей водой, в которой тот мог лежать по два часа, натирая тело своим любимым виндзорским мылом. Слуги в это время вслух зачитывали Бонапарту новости из газет, а затем брили. В «Воспоминаниях Констана, первого камердинера императора, о частной жизни Наполеона, его семье и дворе», изданных в 1830 году, рассказывается, что перед подписанием Амьенского мирного договора 1802 года, положившего конец войне между Соединенным Королевством Великобритании и Ирландии и Первой Французской республикой, Наполеон после ванны обильно обрызгивал шею, грудь и плечи кельнской водой. Ее легкий и свежий аромат напоминал ему детство на родной Корсике. Согласно сохранившимся бумагам, император заказал своему личному парфюмеру Жерве Шардену 162 флакона одеколона. В одном из квартальных отчетов 1806 года указывалась их точная стоимость — 423 франка. Наполеон был таким поклонником кельнской воды, что постоянно носил с собой флакон за голенищем сапога. Для этого парфюмер Жан-Мари Фарина даже разработал специальную бутылочку удлиненной цилиндрической формы, которую называли «валик императора». И действительно, Наполеон, даже верхом на коне, мог извлекать из сапога маленький зеленый флакон, чтобы освежиться приятным цитрусовым ароматом.

Из всех придворных парфюмеров Бонапарт особенно выделял Франсуа Рансе, у которого брал уроки изготовления парфюма. В честь своего ученика Рансе создал три аромата: Triomphe («Триумф») — воплощение побед Наполеона, Le Vainqueur («Победитель») — с нотами имбиря, арбуза, дыни и цитрусовых и Le Roi Empereur («Король-Император») — в честь провозглашения Бонапарта королем Италии.

В эпоху Просвещения обоняние перестали считать источником получения знаний о природе вещей. Главным органом чувств par exellence для науки, открытий и завоевания природы стало зрение. Запахи было трудно измерить, четко назвать или воссоздать, они считались бесполезными для использования в научных методах. Их не поддающееся точным формулировкам воздействие на эмоциональную сферу способствовало тому, что обоняние стали воспринимать как угрозу абстрактному безличному разуму. Философ Этьен Бонно де Кондильяк в своем «Трактате об ощущениях» (Traité des Sensations, 1754) писал: «Из всех чувств обоняние, кажется, меньше всего способствует познанию человеческого духа» [84].

Непонимание природы запаха только усугубляло скепсис ученых в его отношении. Голландский физик Мартинус ван Марум считал, что оно может быть связано с электричеством. В качестве примера он приводил запах свежести после сильной летней грозы, когда воздух становится менее тяжелым. Его соотечественник, врач и ботаник Герман Бургаве, был сторонником теории spiritus rector («управляющий дух»). Он полагал, что запах — это не эманация частиц пахнущего объекта, отделившихся от него, а особое тончайшее вещество, «очень летучее, мимолетное, быстро распространяющееся, лишенное гравитации, абсолютно невидимое и не ощутимое никаким иным образом, кроме как обонятельной мембраной».

Подобные взгляды очень способствовали воцарившемуся на долгие годы ольфакторному молчанию. Основным источником познания мира продолжали считать зрение, которое ассоциировалось с миром мужчин: исследователями, учеными, политиками и промышленниками, управлявшими миром посредством пристального взгляда. Обоняние же стало восприниматься как чувство, связанное с интуицией и эмоциями, а также как средство соблазнения, что прочно связало его с миром женщин. Географические карты, микроскопы и финансы противопоставлялись ароматам для дома, пудре и духам.

«Какое внешнее чувство самое неблагодарное, без которого, как нам кажется, легче всего обойтись? — Обоняние. Не стоит культивировать или тем более изощрять его ради наслаждений, ведь предметов, возбуждающих (особенно в густонаселенных местностях) отвращение, больше, чем предметов, доставляющих удовольствие; и наслаждение, испытываемое через это чувство, всегда бывает лишь мимолетным и преходящим», — писал Иммануил Кант [85].

Натуралист Жорж-Луи Леклерк, граф де Бюффон, полагал, что обоняние — чувство инстинктивное, а не разумное, — несет на себе отпечаток чего-то животного и дикого, то есть того, что, как и «женское» в целом, не одобрялось и эксплуатировалось тогдашней западной культурой. Нюхать, обонять, признавать за определенными телесными запахами некий эротизм — все это вызывало подозрения.

Полностью одобрялась обществом лишь работа гигиенистов, преследователей запахов, одержимых идеей составить реестр всего того, что своим смрадом превращало жизнь горожан в ад. В своей книге «Взгляд на чистоту парижских улиц» (Vues sur la propreté des rues de Paris, 1782) Жак-Ипполит Ронесс писал: «Слушая жалобы, которых день ото дня становится все больше, можно подумать, что раньше улицы всегда были чистыми. Однако ж правда состоит в том, что раньше людям даже не пришло бы в голову жаловаться на это». Снижение порога обонятельной терпимости было результатом новой сенситивности, которая возникала по мере все большего распространения буржуазного менталитета, полагает социолог Норберт Элиас. Люди начали ощущать дискомфорт от неприятных запахов, и это уже нельзя было скрыть. Восприятие запахов изменилось, и теперь городская жизнь не могла оставаться прежней. Ни в Париже, ни на большей части земного шара.

14 февраля 1790 года, в разгар революционной бури, Жан-Ноэль Алле, имея в распоряжении лишь свой неугомонный нос, блокнот, карту и карандаш, предпринял инспекцию берегов Сены, этой клоаки под открытым небом, чтобы определить основные источники вони и смрада. Он хотел найти места сосредоточения угрожающих городу болезнетворных миазмов, поднимавшихся из реки, куда сливались все нечистоты из больниц и мастерских, а также отходы жизнедеятельности шестисоттысячного населения. Самыми первыми под подозрение попадали беднейшие кварталы. Алле со своим другом Бонсерфом прошли пешком десять километров, начав с моста Пон-Неф. «Месье Бонсерф, спустившись к реке, был ошеломлен едким и резким щелочным запахом, — написал Алле в отчете для Королевского медицинского общества. — Запах оказал сильное воздействие на его респираторную систему, через полчаса у него заболело горло, а язык значительно распух».

Воздух в то время считался неким флюидом, состоящим из различных элементов, чем-то вроде бульона, в котором смешивались дым, сера, пары, исходящие из недр земли, вредные испарения болот, микроскопические насекомые и их яйца, а также болезнетворные миазмы, появляющиеся в результате разложения органических тел. Такие химики, как француз Антуан Лавуазье, швед Карл Вильгельм Шееле и британец Джозеф Пристли, исследовали воздух, пытаясь собрать и определить свойства того, что начинали называть газами. Они изучали в своих лабораториях их воздействие на крыс, голубей, собак и кроликов и старались найти «противоядие» от зловония, способное дезодорировать экскременты. Анализируя испарения из выгребных ям, воздух в перенаселенных трущобах и общественных пространствах, они пытались найти различия в составе атмосферы в различных районах Парижа. В ходе этих активных поисков Шееле удалось открыть кислород (который он назвал «огненным воздухом»), молибден и хлор. Лавуазье, которого называют отцом современной химии, при помощи своей жены открыл нитроген, дав ему название «азот» (от др.-греч. α — «не-», «без-» и ζωή — «жизнь», т.е. «безжизненный»), а 8 мая 1794 года он был гильотинирован по приговору революционного трибунала. На момент казни ученому было пятьдесят лет. Немецкий химик Кристиан Шенбейн во время исследований в своей лаборатории ощутил специфический запах, похожий на тот, который возникает в воздухе после грозы с электрическими разрядами. В 1839 году он смог получить его химическим путем и назвал «озон», что по-гречески означает «пахнуть».

Оставался вопрос, как действуют миазмы и «дурной» воздух. Как они заражают организм? Как они убивают? Никто не знал ответа. Смерть с ее загадками завораживала исследователей, увлекая их в запутанные лабиринты в попытках понять, как и почему органическая материя подвержена разложению и по какой причине зловоние является его обязательным спутником. Некоторые ученые оказались под влиянием идей немецкого алхимика Иоганна Иоахима Бехера, который утверждал, будто некий «связанный воздух» служит цементом для тела. После смерти живого организма это невидимое вещество якобы улетучивалось и как раз и являлось тем зловонием, которое могло нарушить «жизненное равновесие» тех, кто его вдыхал. Люди верили, что смерть наполняет собой атмосферу.

Впрочем, кроме ученика Алле гигиениста Александра Паран-дю-Шатле, уже почти никто не думал, что те, кто вдыхает запах экскрементов, защищают себя таким образом от заразных болезней. Одной из страстных исследовательниц процессов гниения была писательница и химик парижанка Мари-Женевьева-Шарлотта Тиру д’Арконвиль. Будучи обезображена оспой, она предпочла салонной общественной жизни научную деятельность, исследуя прежде всего трансформации материи. С 1755 по 1763 год она осуществила несколько сотен экспериментов по сохранению трехсот субстанций, подверженных гниению (мяса, рыбы, яиц, молока), каждый день отмечая степень разложения образцов разных продуктов. В ее лаборатории царила невероятная вонь. Проявив талант образцового наблюдателя, эта женщина исследовала хранение продуктов в зависимости от времени года, температуры, влажности и силы ветра. Дневник с результатами ее научной деятельности был опубликовал в виде «Очерка об истории гниения» (Essai pour servir à l’histoire de la putréfaction, 1766).

Деятельность гигиенистов и охотников за запахами привела к тому, что некоторые принялись изучать отрыжку, флатуленции, зловонную диарею, гниение и теллурические эманации — «пот земли», как называл их голландский врач Питер ван Мушенбрук. Землетрясения приносили людям не только разрушения. Многие верили, что именно они становились причиной эпидемий, образуя в земной поверхности трещины, через которые из недр выходило зловоние. Земля извергала яд из своих глубин.

Но больше всего гигиенистов приводили в отчаяние запахи экскрементов, трупов и разложения — смрад общественных пространств. Так, Жан-Ноэль Алле скрупулезно составил реестр испарений из клоак и классифицировал их в виде ольфакторной пирамиды: запах свежих экскрементов, запах уборной, запах выгребной ямы. Химик Мишель Эжен Шеврель собирал и изучал разные виды парижской грязи, храня образцы в стеклянных флаконах. Врач Франсуа Босье Соваж де Лакруа попытался измерить «городские испарения», запах пота и другие ароматы, порождаемые обитателями города, — в эпоху, когда все стали беспокоиться о том, как увеличение населения влияет на его здоровье.

Наиболее чудовищным образом дела обстояли в тюрьмах. Уже в XVII веке Фрэнсис Бэкон считал «запах тюрьмы» самым опасным источником инфекций после чумы. Переполненность камер и ужасные санитарные условия, в которых жили заключенные, приводили к тому, что невыносимый зловонный воздух подобных заведений выходил за пределы их стен. Когда Королевская академия наук поручила Лавуазье провести инспекцию тюрем Фор-Левек и Сен-Мартен, его вердикт оказался однозначным: единственным возможным решением проблемы зловония было прекращение использования зданий и их полное разрушение. Выражение «гнить в тюрьме» в то время имело буквальное значение.

Это была эпоха, когда никому из парижан не пришло бы в голову жаловаться на шум и клубы дыма от тридцати дубилен, расположенных на улице Таннери (фр. «Дубильная улица»), но вот на исходивший от них запах горожане уже вполне могли пожаловаться. Еще одним крупным очагом опасности считались больницы, «зловонные машины заражения», как называл их хирург Жак-Рене Тенон. Алле описывает их так: «У каждой инфекции — свой отличительный запах. Врачи узнают особый запах гниющей раны, канцерогенов или зловоние от кариеса. В педиатрическом отделении запах кислый и неприятный; в женском — приторноватый и гнилостный; а вот в мужском отделении в палатах стоит вонь настолько одуряющая, что вызывает омерзение».

Зловоние бедных кварталов соперничало с тем, что царило в церквях, исходило от горы тел, сложенных на Кладбище Невинных, и витало на рынках. «Столица превратилась в огромную клоаку, воздух здесь пропитан смрадом», — писал журналист Антуан Турнон.

По улицам текла кровь жертв революции, а гигиенисты пытались бороться со зловонием при помощи окуривания. В ход шло все что ни попадя: жгли серу, порох, мышьяк, сургуч, ароматную древесину, розмарин и ягоды можжевельника. Чтобы дезинфицировать и дезодорировать общественные пространства, на улицах и в больницах в открытый огонь брызгали уксус, а в некоторых домах поджигали небольшие курильницы с мятой и ромашкой. В храмах кадили ладаном и бензойными смолами, скорее чтобы заглушить смрад от похороненных трупов, чем с ритуальными целями для вознесения молитв.

По мере того как удовлетворение физиологических потребностей воспринималось как сугубо интимное дело и запах экскрементов оставался в специально отведенных для этого местах, улицы постепенно становились чище. Зловонные болота в окрестностях городов осушались. Проветривание сделалось повсеместной привычкой и привело к аэрации выгребных ям. Простыни, на которых лежали пациенты, регулярно перетряхивались. В моду вошли веера. «Теперь речь шла не о том, чтобы замаскировать, а о том, чтобы уничтожить тошнотворный запах», — пишет историк Ален Корбен.

Общественные приемные и больницы начали обрабатывать дезинфицирующими средствами, такими как жавелевая вода (так называли отбеливатель или хлорку). Параллельно с этим человеческие экскременты начали использовать в качестве сырья для химической промышленности. В 1844 году архитектор Шарль Гарнье задумал проект огромного промышленного комплекса, который должен был заниматься переработкой мочи. Он предлагал назвать его «Амониаполис».

А в 1853 году государственный деятель, архитектор, судья и градостроитель Жорж-Эжен Осман буквально выпотрошил старый вонючий Париж, чтобы превратить его в «Город света». Он руководствовался принципами гигиенистов и новой ольфакторной сенситивностью: склеившиеся друг с другом домишки средневековых кварталов были снесены, чтобы освободить место для современных проспектов, которые позволяли правительственным войскам свободно перемещаться и восстанавливать общественный порядок во время смут, баррикад и революций. Осман инициировал работы по созданию системы канализации с подземными трубами и водостоками, приказал закрыть фабрики и провести водопровод в дома. Были разбиты городские парки, которые стали не только уголками покоя в городской суете, но и средством, благодаря которому можно было поддерживать общественное здоровье: зеленые насаждения очищали воздух и улучшали его циркуляцию. Это были ароматные оазисы для отдыха и дыхательные органы города, помогавшие бороться с болезнями.

Тело города очищалось и регулировалось под обонятельные нужды, к тому же теперь этого требовали новые правила гигиены человеческого тела. «Косметическое средство par exellence, инструмент чистоты — это мыло», — писал в 1844 году врач Мишель Леви в своем «Трактате об общественной и частной гигиене» (Traité d’hygiène publique et privée).

Великий охотник за запахами больше всех желал бы вдохнуть аромат этого нового города, но, увы, не смог. Неустанный пропагандист гигиены, вакцинации и превентивной медицины, личный врач Наполеона, Карла X и Людовика XVIII, шевалье империи Жан-Ноэль Алле скончался 11 февраля 1822 года во время операции по удалению камней из почки. В этот день мир — по крайней мере для него самого — перестал источать запахи.

[84]. Перевод П. Юшкевича.

[83]. Перевод Н. Гнедина.

[82]. Перевод Н. Любимова.

[85]. Перевод М. Левиной.