История парфюмерии —

это история цивилизации.

ЮДЖИН РИММЕЛЬ (1820–1887)

Кажется, запах — одна из главных тайн

Вселенной.

То, как он попадает в цветы или к некоторым грубым созданиям, — это загадочная

божественная химия.

Его воздействие на нас еще не описал

ни один философ.

Запах в буквальном смысле является той невидимой силой, чья власть над нами неизмерима и все еще непознаваема.

РИЧАРД ЛЕ ГАЛЬЕНН. РОМАН ОБ АРОМАТЕ

(THE ROMANCE OF PERFUME, 1928)

В 1533 году Екатерина Медичи, которой едва исполнилось четырнадцать лет, прибыла ко французскому двору, чтобы вступить в брак с будущим королем Генрихом II. Из Флоренции в Марсель двоюродную племянницу папы Климента VII, помимо ее фрейлин, сопровождали трое поваров, пятеро пекарей и кондитеров, мороженщик и один честолюбивый алхимик, который через несколько лет станет самым востребованным мастером во Франции, а затем и во всей Европе. Этого человека звали Ренато Бьянко.

Никто не воспевал в балладах красоту Екатерины. Один венецианский посол описал ее как девушку «небольшого роста и худую, но с выразительными глазами — типичной чертой семьи Медичи». Тем не менее она обладала талантом окружать себя людьми, лучшими в своем деле, и совершать в каждой области настоящую культурную революцию. Екатерина ввела во Франции моду на использование вилок. Она оказала значительное влияние на французскую кухню, привнеся в нее ароматы и вкусы, которые ранее не были известны в этих широтах: оливковое масло, утку в апельсинах, луковый суп, петуха в вине, лимонады, конфитюры и мороженое.

В то время как ее супруг, тоже еще подросток, предавался любовным утехам со своей дамой сердца Дианой де Пуатье, бывшей любовницей его отца, которая была старше него на двадцать лет, Екатерина посвящала свои часы оценке ароматических творений своего парфюмера, которого во Франции стали называть Рене-флорентиец. У них было много общего. Оба с раннего возраста остались сиротами, и оба считали, что аромат — это не просто смесь масел и спирта, но проводник к наслаждению, невидимое оружие соблазнителя.

Ренато воспитывался в доминиканском монастыре Санта-Мария-Новелла во Флоренции. Его наставник, старый алхимик, научил его всем секретам дистилляции травяных экстрактов. Доминиканцы обосновались в этих местах уже с 1221 года. В середине XIV века, когда черная чума пришла в Европу и унесла жизни почти 60% населения Флоренции, монахи научились делать травяные мази и бальзамы из ингредиентов из монастырского сада, а также настойку из розовой воды с антисептическими и дезинфицирующими свойствами — Acqua di Rose.

Ренато мечтал о том, чтобы создать из ароматов такой шедевр, какой скульптор может сотворить из камня, а живописец — из красящих пигментов. Он желал быть художником аромата и ждал, что судьба подарит ему случай, чтобы проявить себя. И такой случай наступил. Ренато использовал все свои знания и для свадьбы Екатерины создал целую ароматную поэму, особые духи, которые отличались от всего, что люди нюхали до этого момента. Это были первые духи, созданные для знаменитости: Acqua Della Regina («Вода королевы»). Когда юная Екатерина Медичи вдохнула аромат этого эликсира с цитрусовыми нотками калабрийского бергамота, она была зачарована.

Очень скоро «Вода королевы» стала символом аристократизма и утонченности, и ее сладковатым запахом наполнились европейские королевские дворы. Она заменила «Воду венгерской королевы» — самые первые европейские духи, созданные на спиртовой основе, моду на которые в 1370 году ввела королева Елизавета Венгерская (Тюрингская), верившая, что они помогают сохранять молодость и красоту.

Ренато Бьянко, таким образом, превратился в одного из самых влиятельных и вызывавших всеобщую зависть персонажей европейских аристократических кругов. Он создал для Екатерины много невероятно прекрасных и незабываемых ароматов, а также придумал новый способ их ношения — в маленьких драгоценных помандерах круглой формы с сухими духами внутри, которые подвешивали к ожерелью или к поясу.

В Париже Ренато открыл парфюмерную лавку на мосту Сен-Мишель недалеко у Нотр-Дама. Поговаривали, что его лаборатория находится в Лувре и Екатерина лично навещает ее, пользуясь секретным коридором, чтобы никто из посторонних не смог туда проникнуть и украсть рецепты духов. Благодаря покровительству королевы и отсутствию конкурентов благосостояние Ренато росло с такой же скоростью, как и количество его врагов.

Вероятно, по этой причине Ренато никогда не отказывался исполнять любой каприз королевы, например, когда Екатерина ввела во Франции моду на надушенные перчатки, заложив основу для будущего превращения маленького городка Грас на юге Франции в мировую парфюмерную столицу. До этого момента Грас был известен в первую очередь своими дубильными и красильными кожевенными мастерскими. Для выделки кож использовались моча и экскременты животных, благодаря которым кожи получались мягкими, но сохраняли отвратительный запах. Ренато провел множество экспериментов, смешивая и дистиллируя травы, специи, смолы и цветы, такие как жасмин, фиалки, ирис, флердоранж. Он выдерживал готовые перчатки в разных настоях — и добился того, чтобы избавить их от неприятного запаха.

Екатерина была умелым политиком и большой специалисткой в интригах и шпионаже. Она очень гордилась своими надушенными перчатками и часто посылала их в качестве подарка, символа статуса и престижа. Но ей так и не удалось добиться любви и признания французов. Французские епископы называли ее «надушенной девкой» (gueuse parfumée). Флорентийка никогда не стала своей в стране, которой правила, в сознании народа она так и осталась иностранной интриганкой, колдуньей из семьи отравителей и оккультистов. Ее подозревали в темных ритуалах, например в использовании зелья из мочи беременных самок животных для того, чтобы забеременеть самой: королеве удалось добиться этого лишь после десяти лет предполагаемого бесплодия.

Французы до такой степени не доверяли своей королеве, что всякий раз, когда умирал кто-то из ее врагов (к слову сказать, это происходило в стране, где шла постоянная гражданская война между католиками и протестантами), подозрения падали на Екатерину. Например, когда в 1572 году скоропостижно скончалась королева-протестантка Наварры Жанна III д’Альбре, Екатерину обвинили в том, что это она убила мать жениха своей третьей дочери, послав ей в подарок отравленные перчатки, изготовленные Ренато, который привез из Италии белладонну — растение, содержащее атропин, ускоряющий сердечный ритм и смертельный при превышении дозы. Ренато также якобы изобрел яд, который реагировал на тепло тела и пот человека, превращаясь в некую кислоту, которая медленно убивала жертву. Сегодня мы знаем, что в действительности Жанна д’Альбре умерла от туберкулеза.

К сожалению, до наших дней не дошел ни один рецепт гениального флорентийского парфюмера, кроме «Воды королевы», которая до сих пор продается в Officina Farmaceutica-Profumo в монастыре Санта-Мария-Новелла, старейшей аптеке Европы, наполненной волшебной атмосферой изысканных старинных ароматов, бутылочками с эликсирами, удивительными историями и политическими интригами.

До того как превратиться в символ тщеславия и роскоши, а также в мощный инструмент, способный влиять на чувства и эмоции всего лишь одной своей каплей, ароматы были способом общения с божественным. Память об их древних корнях дошла до нас в слове «парфюм», образованном от латинского perfumare — «сквозь дым», что обозначает прямую линию связи с богами, посредством которой можно передавать им мольбы или смягчить их гнев. Так поступали жители древней Месопотамии, египтяне, греки, римляне, индейцы, иудеи, христиане, ацтеки, майя и множество других народов. В Японии буддисты курили фимиам, чтобы привлечь духов, называемых дзики-ко-ки — «пожиратели благовоний», а в Китае, начиная с эпохи династии Хань (III век до н.э.), ладан имел важнейшее значение для церемоний, проводившихся перед статуями Будды, прежде чем превратился во вспомогательное средство для медитации.

Все цивилизации прошлого тем или иным образом использовали благовония: уже пять тысяч лет назад в долине реки Инд изготавливали ароматное масло из дистиллята цветов, трав и специй, известное под названием «иттар» или «аттар» (от персидского attar — «благовонный»), которое в XVI веке обожали аристократы Великих Моголов, мусульманской династии тюрко-монгольского происхождения, установившие традицию дарить маленький сосуд с этим благовонием своим гостям при прощании. В течение многих веков считалось, что эти органические духи, полученные из экстракта цветов и сандалового масла, служат защитой от злых духов.

В 330 году император Константин переименовал город Византий в Константинополь (современный Стамбул) и тогда же установил правила использования благовоний в империи. Благодаря книге, известной как «Житие Сильвестра» (Vita Silvestri) из сборника биографий понтификов Liber Pontificalis, мы знаем о его распоряжениях и бюджетах для новых христианских базилик, которые строились по всей империи, а именно о расходах на масло нарда для лампад, бальзамическое масло для баптистерия и ладан для наполнения по праздникам домов Божьих особым дымом.

Преданнейшей поклонницей благовоний в Византии была императрица Зоя Порфирородная, одна из самых могущественных женщин мира в XI веке. Монах и эрудит Михаил Пселл писал, что ее настолько завораживали ароматы, что она приказала обучить своих слуг и придворных дам искусству дистилляции. «Одно только увлекало Зою и поглощало все внимание: изменять природу ароматических веществ, — писал Пселл в своей “Хронографии”. — Перед ее спальней горело обычно множество горнов, и зимой и летом» [69]. Она постоянно изобретала новые ароматы или улучшала уже существующие. Кроме того, императрица использовала благовония для отпугивания демонов и очищения «зараженного» воздуха — mal aria на латыни, словосочетание, давшее название болезни «малярия».

Пару десятков лет спустя дочь византийского императора Константина Х Дуки Феодора Анна Дукиня Сельво последовала примеру императрицы Зои. Став в 1075 году супругой венецианского дожа Доменико Сельвы, она привезла в Италию византийскую привычку к экстравагантной роскоши: к использованию во время трапезы салфеток и вилок и любовь к благовониям.

В Константинополь из самых дальних уголков известного Европе мира стекались всевозможные благовония и специи. А еще — все новейшие революционные технологии, которые позволяли парфюмерам использовать ароматы самых разных растений, например последние изобретения великих интеллектуалов, не столь известных широкой публике, таких, например, как алхимик Джабир ибн Хайян или ученый-энциклопедист Аль-Кинди, жившие в Ираке в IX веке, или разработки знаменитого врача и химика XI века Ибн Сины (Авиценны).

Авиценну называли королем фармацевтики. Он разработал методы дистилляции растений, чтобы получать эфирные масла, особенно такие, которые использовались в терапевтических целях: для лечения проблем с пищеварением и органами дыхания и для борьбы с частыми эпидемиями чумы. Его лаборатория в Хамадане (современный Иран) в буквальном смысле благоухала розами, Авиценне требовались тысячи килограммов розовых лепестков для получения 500 граммов чистой розовой эссенции, из которой он делал цветочные духи. Без работ этого великого ученого, одного из самых блестящих светил золотого века исламской науки, не было бы современной косметической парфюмерии. В то время как во всем Древнем мире для изготовления духов использовали масла или жир, Авиценна создавал ароматы на основе спирта. Практически вся современная парфюмерия до сих пор использует именно этот метод.

Крестоносцы стали главными пиарщиками для изобретений Авиценны. По возвращении домой дворяне, принимавшие участие в Первом крестовом походе XI века, рассказывали о своих открытиях в области вкусовых и ольфакторных ощущений: вместе с лавандой, нардом и жасмином они ввели в Европе моду на розовую воду — голаб, которая стала одной из самых популярных ароматных эссенций того времени. Ее использовали в том числе в качестве приправы для приготовления изысканных блюд.

К 1400 году абсолютное господство на морях позволило Венеции превратиться в настоящий эпицентр мировой торговли и европейской парфюмерии. Этому независимому городу-государству не была свойственна средневековая, подогревавшаяся церковью, нетерпимость к ароматам. Несмотря на частые столкновения между лютеранами и католиками, на фанатичный антисемитизм инквизиции, Венеция переняла новые косметические практики, пришедшие из Азии, и начала производить самые разнообразные ароматные мази и духи. Мореплаватели и путешественники привозили из дальних земель неизвестные специи, душистые масла и смолы. Из этих ингредиентов парфюмеры (muschieri), производители мыла (saoneri) и торговцы так называемой кипрской пылью (пудрой) создавали новые духи и ароматные вещества, которые ранее были известны только на Востоке.

В 1551 году Эустакьо Челебрино, один из первых издателей, решившихся использовать совсем недавнее изобретение — печатный станок, опубликовал первую в мире книгу, посвященную косметике: «Новое сочинение об изготовлении различных ароматных композиций, дабы украсить всякую женщину» (Opera Nova Piacevole Laquale insegna di far varie compositioni odorifere per far bella ciaschuna Donna). Проявив феноменальное коммерческое чутье, Челебрино написал книгу о том, что люди хотели знать: как сохранить красоту лица при помощи мазей и душистой воды, как избавиться от морщин, отбелить зубы, укрепить десны и освежить дыхание, как бороться с выпадением волос и появлением седины и как юношам, желающим выглядеть старше, обзавестись бородой.

Венеция душилась с ног до головы. Ароматизировали все: обувь, чулки, сорочки, перчатки, монеты, мулов, на которых ездили. Князья и аристократы соседних городов тоже начали использовать венецианские ароматы. Скоро собственные производства благовоний открылись в извечной сопернице Венеции — Флоренции. Однако причиной такого расцвета парфюмерной промышленности было не только тщеславие. Черная смерть уносила жизни, но она же способствовала тому, что алхимики прилагали все усилия для создания благовоний, убежденные в том, что приятные запахи отгоняют миазмы и ядовитые испарения, которые считались источником болезни. Пешеходы обрызгивали манжеты уксусом, чтобы защититься от вони городских улиц, которые обычно пахли экскрементами и гнилыми овощами. Писатель, публицист и британский шпион Даниэль Дефо так описывал церковную службу, на которой собралось много народу во время одной из вспышек чумы: «В церкви человек себя чувствовал так, будто его посадили во флакон с нюхательной солью: из одного места несет всякого рода духами, из другого — ароматическими веществами, бальзамами, лекарствами и травами, из третьего — солями и кислотами» [70].

Повторяющиеся эпидемии чумы оставили незаживающую рану в общественной обонятельной памяти. Болезнь стала причиной плотно укоренившейся тревоги: боязни чужих неприятных запахов. Она укрепила в общественном сознании концепцию запаха как некоей первичной силы, способной творить и зло, и благо, спасать жизнь или приносить смерть. Осмофобия исчезла, хоть и не сразу, но идея о том, что приятные запахи являются источником жизненной силы, сохранялась еще очень долго.

«В городах того времени стояла вонь, почти невообразимая для нас, современных людей. Улицы воняли навозом, дворы воняли мочой, лестницы воняли гнилым деревом и крысиным пометом, кухни — скверным углем и бараньим салом; непроветренные гостиные воняли слежавшейся пылью, спальни — грязными простынями, влажными перинами и остро-сладкими испарениями ночных горшков. Из каминов несло верой, из дубилен — едкими щелочами, со скотобоен — выпущенной кровью. Люди воняли потом и нестираным платьем; изо рта у них пахло сгнившими зубами, из животов — луковым соком, а их тела, когда они старели, начинали пахнуть старым сыром, и кислым молоком, и болезненными опухолями. Воняли реки, воняли площади, воняли церкви, воняло под мостами и во дворцах. Воняли крестьяне и священники, подмастерья и жены мастеров, воняло все дворянское сословие, вонял даже сам король — он вонял, как хищный зверь, а королева — как старая коза, зимой и летом» [71].

Писателя Патрика Зюскинда в Германии называют писателем-фантомом или немецким Сэлинджером за затворнический образ жизни. О нем неизвестно почти ничего: он не позволяет себя фотографировать, не выступает по телевидению и не дает интервью. Но благодаря его шедевру «Парфюмер: История одного убийцы», написанному в 1985 году, мы можем очень подробно вообразить себе ту вонь, которая веками царила в больших европейских городах, властвуя над обонянием их обитателей.

Чума проникала в европейские города и не просто уносила жизни. Она наполняла и направляла воображение людей, формируя их идеи, страхи и убеждения. Десятилетиями вода, которую практически никто в те времена не воспринимал как символ чистоты и средство сохранения здоровья, считалась воплощением зла: все кругом твердили, что омовения опасны, так как открывают поры кожи и делают человека уязвимым для невидимых врагов, проникающих в организм вместе с водой, — зловонного воздуха, ядовитых паров и миазмов. «Архитектурная метафора в этом случае является центральной, — пишет французский историк Жорж Вигарелло. — Организм сравнивается с домами, в которые проникает чума. Поэтому необходимо уметь держать двери закрытыми».

Некоторые полагали, будто слои грязи служат защитным барьером, не позволяющим миазмам проникнуть в тело через поры. К этим убеждениям — о том, что тело постоянно находится под угрозой отравления и открыто для проникновения вредных веществ, — быстро приспособилась мода. Мужчины и женщины мечтали о герметичных нарядах, плотно прилегающих к телу. То же произошло и с гигиеной. Врач Г. де Монто, чье мнение разделяли многие другие, писал в своей книге «Сохранение здоровья и продление жизни» (Conservation de santé et prolongation de la vie, 1572): «Ванна ослабляет, ведет к слабоумию, лишает сил и угрожает добродетели».

Омовению тела противопоставлялось сухое очищение и протирание кожи душистыми салфетками. «Чтобы избавиться от запаха козла под мышками, можно с нажимом протереть кожу салфеткой, смоченной розовой водой», — советовал де Монто в соответствии с правилами хорошего тона французского двора той эпохи, который в первую очередь ценил внешнюю оболочку и репрезентацию и поэтому считал приличным мыть только видимые части тела: руки и лицо поутру.

Одежда служила подобием шкатулки, оболочки, а духи — маской. Мыть и очищать следовало одежду, а не тело. Даже после физической нагрузки. «После игры [в мяч] обычай таков: обсушиться возле яркого огня, переменить сорочку, а потом с удовольствием сесть за стол» [72], — пишет французский врач и гуманист Франсуа Рабле в «Гаргантюа и Пантагрюэле» (1534). Смена одежды «очищала» тело без всякой воды.

В этой игре в соблюдение внешних приличий духи оказывались незаменимым инструментом. Они служили надежным камуфляжем. Те, кто ими пользовался, мог не мыться. Никогда. Духи возводили барьер между человеком и зараженным зловонным воздухом, но, помимо этого, скрывали запахи его собственного тела. Они помогали создать иллюзию защитного экрана между взглядом и обонянием другого и собственной телесностью. Соблазнительные ароматы уменьшали и маскировали неприятные запахи и очищали воздух. Считалось, что они укрепляли дух, давали ясность ума и защищали от того, чтобы юность утекала через кожу, а также помогали бороться с ненужными чувствами, такими как страх и боль, которые делали организм уязвимым для болезней. Ароматные мешочки подкладывали под подмышки или прикрепляли на бедра, чтобы благоухание от них распространялось по складкам платьев и камзолов.

Каждое утро аристократа начиналось с гигиенической церемонии, ритуала под названием la toilette, который мог длиться до трех часов. В первую очередь занимались прической и подготавливали кожу для макияжа и нанесения парфюма. Это была не просто ежедневная привычка, но, как заметил герцог де Сен-Симон, спектакль, репрезентация, небольшое закрытое представление «для своих» в театре высшего общества. Руки смазывали кремом из ириса, яванского ладана и сладкого миндаля, предплечья и лодыжки натирали болонским мылом, лимоном или апельсинами. И мужчины, и женщины наносили плотный белый макияж из яичного белка, уксуса, ртути и свинцового порошка. Это была крайне токсичная смесь, оставлявшая на лице глубокие шрамы, поэтому стало модным скрывать их с помощью особых пластырей, вырезанных в форме звезд или полумесяцев.

В то время духи играли гораздо более значимую роль, чем просто эстетическая составляющая облика. Итальянец Франческо Грегорио д’Йерни писал в 1596 году о Париже: «По всем улицам города течет зловонный ручей, в который из всех домов выливают нечистоты, это отравляет воздух. Поэтому необходимо нести в руках букет сильно пахнущих цветов, чтобы не вдыхать эту вонь».

В кинематографе, начиная с фильма 1933 года «Частная жизнь Людовика XIV» [73] и заканчивая недавним французским сериалом «Версаль», Людовика XIV, «короля-солнце» или Луи-Дьёдонне (что означает «Божий дар»), изображают человеком экстравагантным, стремящимся к абсолютной власти, склонным к излишествам, амбициозным, деспотичным, капризным, тревожным, нарциссичным, одержимым паранойей гедонистом. Однако нигде не упоминается важная деталь: от него пахло. Очень сильно.

Так же как подавляющее большинство населения, аристократия XVII века не доверяла воде. Ходят слухи, будто король принимал ванну лишь три раза в жизни, хотя ученые не считают, что это полностью соответствует истине. В конце 1670-х в покоях Людовика XIV в Версале построили первую ванную комнату (cabinet de bains), в которой стояли две мраморные ванны. Врачи короля действительно не рекомендовали ему использовать их. Теофраст Ренодо, французский врач XVII века, утверждал: «Купание, за исключением случаев, когда оно абсолютно необходимо по медицинским показаниям, не только не нужно, но и вредно для здоровья».

Жизнь Людовика XIV была подобна театральному представлению. День короля был расписан по минутам. С того момента, когда утром он открывал глаза, и до отхода ко сну ритуалы и церемонии сменяли друг друга, как фигуры хорошо отрепетированного балета. Лакей короля будил его в 8.30, после чего его осматривали личный врач и хирург. После этого начиналась церемония утреннего туалета — grand lever. Присутствовать на ней было высочайшей привилегией, избранные придворные собирались в спальне монарха и наблюдали, как слуги протирают ему лицо, шею и руки салфетками, пропитанными этиловым спиртом — spiritus vini, что на латыни означает «дух вина». Затем короля брили и причесывали. Чтобы не мыть волосы, их посыпали обильным количеством пудры или просто надевали один из тысячи роскошных париков на голову короля, кишащую вшами (по крайней мере, до тридцати пяти лет: считается, что в этом возрасте Людовик полностью облысел). В какой-то момент церемонии, между одеванием или прикреплением к белью sachets à la royale (мешочков, наполненных ароматными травами), а возможно, после чашки куриного бульона, король мочился или испражнялся, сидя на особом chaise d’affaires — «стуле для дел», предшественнике унитаза, — под наблюдением внимательных придворных.

Церемония утреннего туалета не могла считаться завершенной без ритуала нанесения королевских средств маскировки естественных запахов, то есть духов. Людовик XIV обожал их. Он использовал самые изысканные ароматы, поэтому получил эпитет le roi le plus doux fleurant — «благоуханнейший монарх». «Ни один человек так не любил тонкие ароматы, как он», — писал о короле Луи де Рувруа, герцог де Сен-Симон, оставивший потомкам свои знаменитые «Мемуары» о жизни Версаля.

Людовик XIV вознес парфюмерное искусство на новый уровень, поручив своему любимому парфюмеру Марсиалю [74] создать новые духи для каждого дня недели.

Король, так же как его брат Филипп, ежедневно два или три раза сменял шляпу, туфли и сорочку, возвращаясь с прогулки или охоты. Считалось, что лен впитывает в себя пот и грязь. По его приказу все одежды были надушены составом Aqua Angeli, представлявшим собой смесь из розовой воды, мускатного ореха, гвоздики, яванского ладана, жасмина, флердоранжа и мускуса. Одна из главных королевских фавориток, мадам де Монтеспан, принимала ванны с ванилью. Говорят, она использовала такое количество духов, что даже сам Людовик, обожавший тяжелые ароматы, не мог этого выносить. Смесь самых разных благоуханий на бесконечных банкетах и балах сбивала гостей с ног, этот запах ошеломлял и затуманивал разум.

В наши дни от Парижа до Версальского дворца можно доехать на поезде за тридцать минут. Но как только гости оказываются на месте, достаточно одной секунды, чтобы поразить их невероятной роскошью и экстравагантностью символа власти Людовика XIV, который он приказал возвести в середине XVII века. Это уникальное место, которое в 1979 году ЮНЕСКО объявило культурным достоянием человечества, является материальным воплощением нематериальной идеи — абсолютной власти.

Но семь миллионов посетителей, приезжающих каждый год, чтобы восхититься этой жемчужиной французской архитектуры, не подозревают, сколь неописуемый хаос запахов и ароматов бушевал в свое время во дворце. В воздухе непрерывно шла война между зловонием и приятными ароматами, которые должны были его заглушать. Как вспоминает французский историк медицины Огюстен Кабанес в своем эссе «Интимные обычаи прошлого» (Moeurs intimes du passé), версальский парк, сады и сам дворец источали тошнотворные запахи. Здание дворца было возведено на болоте, в месте, полном мошкары и комаров, по соседству с огромной клоакой. Во дворце был только один туалет — в покоях короля. Все остальные пользовались горшками, которые выливали прямо в окна, а вот уборных предусмотрено не было: и придворные, и слуги делали свои дела где придется. Все коридоры, внутренние дворики, закоулки и переходы были пропитаны мочой и экскрементами. В 1715 году было принято постановление, что фекалии в здании дворца необходимо убирать каждую неделю.

Прямо рядом с «крыльями министров» [75] мясник каждое утро резал и жарил свиней. Вся авеню Сен-Клу была заполнена трупами кошек и грязной водой. Чтобы хоть как-то приглушить все эти запахи, один из придворных медиков Людовика XIV популяризировал новую систему курения благовоний — кассолету (cassolette). Она представляла собой коробочку или сосуд в форме урны с отверстиями, через которые выходил дым от сжигаемой внутри ароматной таблетки, чтобы защититься от «дурного воздуха».

В ту эпоху необходимым условием для выживания было обладание определенной толерантностью к неприятным запахам. Обонятельная чувствительность отличалась от современной, но даже с учетом этого обстоятельства Версаль смердел. Чтобы закамуфлировать зловоние, тяжелые ароматы духов и благовоний использовались во всех сферах повседневной жизни. На пирах жгли ладан, а на балах в воздух выпускали голубей с крыльями, надушенными розовой водой. Душили перчатки, веера, одежду, обувь, мебель, спички, бумагу, лошадей и собак. Подушки наполняли сухими ароматными травами, например жасминником. В каждой комнате дворца стояла чаша с розовыми лепестками. Словом «парфюм» называлось любое вещество с приятным ароматом: коричная вода для улучшения дыхания, душистые порошки для сундуков с одеждой, краски для макияжа, лосьоны, мази и другая косметика, в том числе для ухода за усами.

Конкуренция за то, чтобы стать поставщиком парфюмерной продукции к «благоухающему двору» (la cour parfumée), как его стали называть во времена Людовика XV, была колоссальной. Благодаря официальной королевской поддержке Франция переживала настоящий парфюмерный бум. Королевский министр финансов Жан-Батист Кольбер предоставил серьезные льготы гильдии парфюмеров, что, в свою очередь, привело к процветанию гильдии производителей перчаток. В небольших лабораториях мастера разрабатывали персональные духи для богатых клиентов, как будто речь шла о пошиве костюма по индивидуальной мерке. Количество видов духов, которое до этого времени было незначительным, постоянно росло, особенно когда в Европу начали завозить ароматные вещества из Америки: ваниль и смолу копал из Мексики, перуанский бальзам, какао, табак, кастореум и другие.

Самый известный парижский парфюмер эпохи Людовика XIV Симон Барб в 1693 году издал книгу «Французский парфюмер» (Le Parfumeur Français), в которой учил своих читателей различным способам, как придать телу приятный аромат, — например, при помощи душистого мыла и маленьких подушечек, спрятанных в нижнем белье. Он рекомендовал использовать надушенные веера и перчатки, пудру для волос и париков, особенно самого модного цвета эпохи — серебристо-белого, известного под названием argentine[76].

Помимо цветочных эссенций и душистых пряностей с Востока, в эпоху Возрождения были очень популярны ароматические вещества животного происхождения. Люди хотели хорошо пахнуть, им было безразлично, из чего делаются духи и сколько животных надо убить для этого. Например, мускус (от арабского almísk и персидского mušk) получали из мускусных желез кабарги, или мускусного оленя, расположенных у самцов этих животных на брюхе между пупком и гениталиями. Мускусный олень водился в Индии, Непале и Китае. Мускус, известный своим резким сладковатым запахом, уже с 3500 года до н.э. использовался в медицине и парфюмерии — как противоядие, средство от ран и для остановки кровотечений. Существовала целая сеть дорог для его транспортировки, подобно Шелковому пути, соединявшая Тибет с мусульманскими землями. Уже в начале ХХ века мускусный олень почти истреблен в Гималаях.

Из анальных желез циветты, хищного млекопитающего, похожего на кошку, с длинным хвостом и острой мордочкой, обитающего в Эфиопии и Индонезии, добывали цибетин — вещество, напоминающее мускус. Циветтам оно служит для отпугивания врагов. «Пожалуй, ни одно животное не оказало такое влияние на экономику, как циветта и ее аромат», — пишет историк Карл Данненфельдт.

Одним их самых загадочных природных ароматических веществ, происхождение которого оставалось тайной до XVIII века, была серая амбра. Моряки находили куски этого душистого горючего воскоподобного вещества дрейфующими в океане или выброшенными на берег. Первыми заметили его полезные свойства арабы, которые называли его анбар. Турки употребляли ее в качестве приправы в кушаньях, а также привозили в Мекку в качестве благовония. Итальянские аристократы добавляли молотую серую амбру в чай и кофе. Китайцы использовали ее для ароматизации вина и как амулеты от чумы и называли лун-янь («слюна дракона»), считая, что ее выплевывают в море драконы, спящие на скалах.

К 1667 году существовало как минимум восемнадцать теорий о происхождении амбры. Рассматривались варианты, что это некий особый ароматный вид почвы; окаменевшая моча рыси; слоновий навоз; грибы или плоды, растущие под водой; смесь воска и меда, выбрасываемая пчелами в океан; смола, стекающая в море с корней некоторых видов деревьев, которые растут вдоль берега. В «Тысяче и одной ночи» Синдбад-мореход рассказывает, как потерпел крушение у одного острова и обнаружил на нем ключ, откуда била серая амбра, которая стекала в море как воск, и ее проглатывали морские звери. «И амбра согревалась у них в брюхе, а потом они извергали ее изо рта в море, и амбра застывала на поверхности воды, и ее цвет и вид изменялись. И волны выбрасывали ее на берег моря, и путешественники и купцы, которые знали, что такое амбра, собирали ее и продавали. Что же касается чистой, непроглоченной амбры, то она течет по берегам этого ручья и застывает на дне его, а когда восходит солнце, она начинает течь и оставляет после себя по всей долине запах, как от мускуса» [77].

Загадка амбры была раскрыта только в XVIII веке, когда в Новой Англии начал развиваться китобойный промысел. Стало понятно, что кашалоты не глотают серую амбру, а отрыгивают вещество, которое образуется в их организме. Установлено, что амбра выделяется в результате желчного раздражения слизистой кишечника, вызываемого несварением проглоченных кашалотом кальмаров. «И кто бы только мог подумать, что все важные леди и джентльмены станут пользоваться веществом, которое находят в презренном брюхе больного кита! — писал Герман Мелвилл в романе “Моби Дик”. — Но если благоуханнейшую амбру во всей ее непорочности можно найти лишь в самой гуще омерзительного разложения, неужели же в этом нет своего смысла?» [78]. В наше время серую амбру называют «плавающим золотом»: ее стоимость достигает 63 000 долларов за 500 граммов. В некоторых странах, в том числе в США, даже найденную амбру запрещено использовать в качестве парфюмерного фиксатора, чтобы защитить китов от истребления.

В какой-то момент, в период между 1660 и 1670 годами, «король-солнце» начал терять интерес к благовонным ароматам. Ветер переменился. В «Дневнике здоровья» короля — невероятно подробных записях о состоянии монарха, которые вели его придворные врачи с 1647 по 1711 год и в которых было описано все, от клизм до опухолей, — появляются жалобы на мигрени. Врачи посчитали причиной головных болей слишком большое количество надушенных предметов, окружавших короля. Например, каждый раз, когда он листал старые бумаги, резкие ароматы вызывали у него головокружения и обмороки. По свидетельству герцога де Сен-Симона, король окружил себя таким количеством парфюма на основе мускуса, что теперь «не мог выносить никакие запахи, кроме флердоранжа». В последние годы правления Людовика XIV никто не испытывал такой ненависти к благовониям, как он сам.

Французский двор перестал ароматизировать одежду, парики, перчатки и веера. Головная боль короля обрушилась на головы парфюмеров, чья империя оказалась на краю пропасти. В выпуске модного журнала Le Mercure Galant, вышедшем в июне 1673 года, журналист Жан Донне де Визе отмечал перемены в общественном вкусе: «Духи лишились доверия. Их запах столь резок, что вызывает головную боль». Фобия по отношению к благовониям продлилась несколько десятков лет. В 1692 году генуэзский аристократ Джованни Паоло Марана писал в «Письме некоего сицилианца» [79]: «С тех пор как сюзерен разлюбил духи, он требует, чтобы все их ненавидели. Дамы изображают обморок при виде цветка».

Французские парфюмеры перестали быть законодателями моды в мире европейских ароматов. Без королевской поддержки они потеряли монополию на производство душистой продукции. Кроме того, их гордости был нанесен серьезный удар: пытаясь улучшить свойства медицинской воды, один парфюмер создал аромат, который станет самым популярным в мире на протяжении нескольких веков. Парфюмер был итальянцем, а его ароматная вода получила название «одеколон». Его история полна противоречий, ревизий и разных версий, согласно одной из которых некий бродячий аптекарь по имени Джан Паоло Феминис воспользовался старинным рецептом и смешал розмарин, бергамот, лаванду, флердоранж и лимон. Полученный раствор он назвал Aqua mirabilis («Чудодейственная вода») и в 1727 году добился получения на него медицинского патента как на лекарство от Медицинского факультета в городе Кельне, где проживал в то время.

Феминис умер в 1736 году, не оставив наследников. И тогда его друг и помощник — некоторые считают, что это был его племянник, — Джованни Антонио Фарина оказался обладателем рецепта этой жидкости, считавшейся средством от множества болезней. Он улучшил аромат, придав ему еще большей изысканности, и назвал состав кельнской водой (одеколоном). Легкий, свежий и устойчивый запах одеколона произвел революцию в мире парфюмерии и стал одним из самых популярных ароматов в европейских столицах. Одеколоном пользовались такие люди, как Вольтер, Александр фон Гумбольдт, Оноре де Бальзак, Вольфганг Амадей Моцарт, Томас Манн. Фарина писал: «Я обнаружил аромат, который напоминает мне итальянское весеннее утро, горные нарциссы, цветы апельсина вскоре после дождя. Он освежает меня, укрепляет мои чувства и воображение».

Большим поклонником кельнской воды был Наполеон. Говорят, он использовал шестьдесят литров в месяц. Одеколоном ароматизировали его покои, лошадей, костюмы. Наполеон принимал ванны с одеколоном, стимулирующие, по его словам, деятельность мозга. Во время Семилетней войны 1756–1763 годов, которая столкнула между собой Пруссию и Англию с одной стороны и Австрию, Францию, Швецию, Россию и Саксонию — с другой, производство одеколона значительно выросло благодаря поставкам для французских войск.

В конце XVIII века процесс смены парадигмы обонятельного восприятия подошел к завершению. Мускус, серая амбра и цибетин утратили популярность. Их аромат казался слишком тяжелым, их животный утробный запах теперь не привлекал, а отталкивал. В 1855 году в июньском выпуске журнала Le Messager des Modes et de l’Industrie писали: «Духи, которые Ее Величество королева Виктория использовала во время своего визита во Францию, были превосходного качества, но, к сожалению, содержали нотку неприличного мускусного аромата».

На парфюмерную сцену вышла новая чувственность.

[73]. «Частная жизнь Людовика XIV» — немецкий фильм 1935 года.

[72]. Перевод Н. Любимова.

[71]. Перевод Э. Венгеровой.

[70]. Перевод К. Атаровой.

[79]. Джованни Паоло Марана. «Письмо, содержащее утешное критическое описание Парижа и французов, писанное от некоего сицилианца к своему приятелю».

[78]. Перевод И. Бернштейн.

[77]. Перевод М. Салье.

[76]. Argentine (фр.) — серебристый.

[75]. «Крылья министров» — служебные постройки Версальского дворца, расположенные на Площади Почета.

[74]. Марсиаль Пармантье числился камердинером Филиппа, герцога Анжуйского.

[69].  Перевод Я. Любарского.