Трибунал был готов: четверо монахов-доминиканцев и нотариус сидели за столом, солдаты заняли место у дверей, а Арнау, такой же грязный, как и днем раньше, стоял в центре.

Вскоре вошли Николау Эймерик и Беренгер д’Эриль, надменные, в своих роскошных одеждах. Солдаты отдали им честь, а остальные члены трибунала почтительно встали, ожидая, пока усядутся эти двое.

– Заседание начинается, – объявил Николау. – Напоминаю тебе, – добавил он, обращаясь к Арнау, – что ты остаешься под присягой.

«Этот человек, – заметил он епископу, когда они шли через зал, – расскажет под присягой больше, чем под пытками».

– Прочитай последние слова обвиняемого, – велел Николау нотариусу.

«Они просто впитывают в себя идеи и верования, как и мы».

Собственное заявление, которое он осмелился сделать накануне, хлестнуло Арнау.

Не расставаясь в своих мыслях с Мар и Аледис, он всю ночь вспоминал о том, что сказал во время допроса.

Николау не позволил ему объясниться, но, с другой стороны, как он мог это сделать? Что сказать этим охотникам за еретиками о его отношениях с Ракель и ее семьей?

Нотариус продолжал читать.

Арнау лихорадочно думал о том, как сделать, чтобы следствие не вышло на Ракель; их семья и так достаточно пострадала, потеряв Хасдая. Не хватало, чтобы кого-нибудь из них отправили в инквизицию!

– Ты считаешь, что вера Христова сводится к идеям или верованиям, которые могут быть восприняты людьми по их усмотрению? – спросил Беренгер д’Эриль. – Разве может простой смертный судить о Божьих заповедях?

«А почему нет? – Арнау посмотрел прямо на Николау. – А вы разве не простые смертные?» Если он скажет это вслух, его сожгут. Его сожгут, как они это сделали с Хасдаем и многими другими…

Мурашки пробежали у него по телу.

– Я неправильно выразился, – ответил он после паузы.

– Как же ты хотел выразиться? – вмешался Николау.

– Не знаю, я не обладаю вашими знаниями. Просто могу утверждать, что верю в Бога, что я добрый христианин и что всегда поступал согласно его заповедям.

– Ты считаешь, что сжечь труп своего отца – это значит поступить согласно Божьим заповедям?! – закричал инквизитор.

Он вскочил со своего кресла и ударил по столу обеими руками.

Ракель, прячась в тени, пришла в дом своего брата, как они и условились.

– Сахат! – крикнула она вместо приветствия, останавливаясь в дверном проеме.

Гильем встал из-за стола, за которым он сидел вместе с Жусефом:

– Я сожалею, Ракель.

Женщина горько усмехнулась.

Гильем стоял рядом, одного движения было достаточно, чтобы приблизиться к ней и обнять ее. Гильем прижал женщину к себе и попытался утешить, но она не ответила.

«Пусть текут слезы, Ракель, – подумал он, – пусть слезы погасят огонь, который давно уже горит в твоих глазах».

Через пару минут еврейка отстранилась от Гильема и вытерла лицо платком.

– Ты приехал ради Арнау, правда? – спросила она его, успокоившись. – Ты должен ему помочь, – добавила она, прежде чем Гильем кивнул в знак согласия. – К сожалению, мы почти ничего не можем сделать для него, разве только усложним ситуацию, если вмешаемся…

– Я говорил твоему брату, что мне необходимо иметь рекомендательное письмо, чтобы попасть ко двору.

Ракель бросила на Жусефа, который все еще сидел за столом, вопрошающий взгляд.

– Мы его достанем, – заверил он ее. – Инфант дон Хуан со своим двором, придворные короля и первые люди королевства собрались в парламенте, чтобы обсудить положение на Сардинии. Это очень подходящий момент.

– Что ты думаешь делать, Сахат? – спросила Ракель.

– Пока еще не знаю. Ты писал мне, – добавил он, обращаясь к Жусефу, – что король в конфликте с инквизитором.

Жусеф кивнул.

– А его сын?

– Еще больше, – ответил Жусеф. – Инфант – любитель прекрасного, он покровитель искусства и культуры. Ему нравится музыка и поэзия, и у себя при дворе в Жироне он часто собирает писателей и философов. Никто из них не согласен с нападками Эймерика на Раймунда Льюля. Об инквизиции плохо отзываются и каталонские мыслители; в начале столетия ею были признаны еретическими четырнадцать трудов врача Арнау де Вилановы. Труд Николаса Калабрийского был также объявлен еретическим самим Эймериком, а теперь преследуют еще такого великого человека, как Раймунд Льюль! Похоже, они отвергают все каталонское. Мало кто решается писать, опасаясь, что Эймерик может дать неожиданный отзыв об их работе. Николас Калабрийский закончил жизнь на костре… С другой стороны, если кто-нибудь и может воздействовать на инквизитора и запретить ему вершить суд над каталонскими евреями, так это инфант. Имей в виду, что инфант живет теми налогами, которые мы ему платим. Он не откажет тебе в аудиенции, – уверил Жусеф. – Но не заблуждайся: дон Хуан вряд ли станет открыто противостоять инквизиции.

Гильем внутренне согласился с ним.

– Сжечь труп?..

Николау Эймерик продолжал стоять, опершись руками о стол, и смотрел на Арнау горящими глазами. Его лицо стало багровым.

– Твой отец, – процедил он сквозь зубы, – был дьяволом и подстрекал людей. За это его казнили, и за это ты его сжег, чтобы он умер таким образом.

Николау закончил, показывая на Арнау.

Откуда ему это известно? Был только один человек, который знал… Писарь скрипел своим пером.

Не может быть.

Жоан? Нет. Арнау почувствовал, что у него подкашиваются ноги.

– Ты отрицаешь, что сжег труп своего отца? – спросил Беренгер д’Эриль.

Жоан не мог донести на него!

– Ты отрицаешь это? – повторил Николау, повышая голос.

Лица членов трибунала поплыли перед глазами Арнау, к горлу подкатилась тошнота.

– Мы были голодными! – крикнул он. – Вы когда-нибудь были голодными?

Лиловое лицо его отца и висящий язык, казалось, были сейчас у всех, кто на него смотрел.

Жоан? Почему он не пришел к нему?

– Мы были голодными! – снова крикнул Арнау.

Он слышал, как отец говорил: «Я, как и ты, не подчинился бы». Арнау сделал движение вперед, пытаясь наброситься на Николау, который продолжал вопрошающе смотреть на него, но, прежде чем он добрался до инквизитора, солдаты схватили его и снова оттащили в центр зала.

– Ты сжег своего отца, потому что он был демоном? – Николау четко выкрикивал каждое слово.

– Мой отец не был демоном! – ответил ему Арнау, тоже крича, и стал вырываться из рук солдат, которые крепко держали его под локти.

– Но ты ведь сжег труп.

«Почему, Жоан? Ты – мой брат, и Бернат… Бернат всегда тебя любил, как своего сына».

Арнау опустил голову и повис на руках солдат.

Почему?..

– Тебе приказала это сделать твоя мать?

Арнау с трудом поднял голову.

– Твоя мать – ведьма, которая распространяет дьявольское зло, – добавил епископ.

Господи, что они говорят?!

– Твой отец убил ребенка, чтобы освободить тебя. Ты признаешь это? – крикнул Николау.

– Что?.. – изумился Арнау.

– Ты, – Николау ткнул в него пальцем, – тоже убил христианского ребенка. Что ты собирался сделать с ним?

– Тебе это приказали сделать твои родители? – Голос епископа зазвенел в ушах Арнау.

– Ты хотел взять его сердце?

– Скольких еще детей ты убил?

– Какие связи ты поддерживаешь с еретиками?

Инквизитор и епископ забросали его вопросами.

Твой отец, твоя мать, дети, убитые, сердца, еретики, евреи…

Жоан!

Арнау, совершенно обессиленный, опустил голову.

Он весь дрожал.

– Ты признаёшь? – Николау пронзительно посмотрел на него.

Арнау не шелохнулся. Трибунал не торопил его.

Солдаты продолжали держать обвиняемого.

В конце концов Николау подал им знак уйти. Дверь распахнулась, солдаты поволокли заключенного к выходу.

– Подождите! – приказал инквизитор, когда они уже были у самых дверей.

Солдаты обернулись.

– Арнау Эстаньол! – крикнул он. – Арнау Эстаньол!

Арнау медленно поднял голову и посмотрел на Николау.

– Можете увести, – сказал инквизитор солдатам, как только почувствовал на себе его взгляд. – Запишите, нотариус, – услышал Арнау голос Николау, когда они выходили из зала, – обвиняемый не отрицал ни одного из выдвинутых ему этим трибуналом обвинений и отказался признать их, симулируя обморок. Ложность этого состояния была раскрыта, когда обвиняемый, свободный от процесса дознания, прежде чем покинуть зал, снова выполнил требование оного.

Скрип пера преследовал Арнау до самой камеры.

Гильем отдал приказ своим рабам перевезти вещи в альондигу, ближайшую к таверне дель Эстаньер.

Хозяин воспринял эту новость с сожалением. Гильем оставлял здесь Мар, но он не мог рисковать, чтобы Женис Пуч узнал его. Оба раба, сопровождающих мавра, отрицательно покачали головой, когда хозяин попытался уговорить богатого торговца не покидать его заведение.

«На что мне сдались сеньоры, если они не платят?» – процедил он сквозь зубы, пересчитав деньги, которые ему вручили рабы Гильема.

Из еврейского квартала Гильем отправился прямо в альондигу; никто из торговцев, приехавших в город, не знал о его старых связях с Арнау.

– У меня есть торговый дом в Пизе, – объяснил Гильем сицилийскому купцу, который присел рядом с ним за стол во время обеда и поинтересовался, чем он занимается в столице.

– Что привело тебя в Барселону? – Сицилиец с нескрываемым любопытством смотрел на роскошно одетого мавра.

«Друг, у которого возникли проблемы», – чуть было не ответил ему Гильем.

Сицилиец, мужчина невысокого роста, лысый, с резкими чертами лица, сказал, что его зовут Якопо Леркардо, что он долго и много говорил с Жусефом, но всегда полезно узнать и другое мнение.

– Вот уже долгие годы я поддерживаю связи с Каталонией и хотел воспользоваться поездкой в Барселону, чтобы немного разведать, каков здешний рынок, – начал Гильем.

– Разведать, конечно, стоит, – отозвался сицилиец, не переставая подносить ложку ко рту.

Гильем подождал, пока тот продолжит, но Якопо не отрывался от своей миски с мясом.

«Этот человек не станет говорить попусту, – подумал мавр, – если поймет, что его собеседник разбирается в коммерции так же хорошо, как и он».

– Я убедился, что ситуация сильно изменилась с тех пор, как я был здесь в последний раз, – заметил Гильем. – На рынках мало крестьян; их места не заняты. Я помню, как раньше, много лет тому назад, смотрителю рынка приходилось наводить порядок среди торговцев и крестьян.

– У него уже нет работы, – сказал сицилиец, – крестьяне не производят продуктов и не приезжают торговать на рынки. Эпидемии выкосили жителей, земля не дает урожая, а сами сеньоры бросают ее и оставляют невозделанной. Люди бегут туда, откуда ты приехал: в Валенсию.

– Я побывал у некоторых давних знакомых, – сообщил ему Гильем, и сицилиец внимательно посмотрел на него поверх миски. – Многие уже не рискуют вкладывать свои деньги в коммерческие операции; они только выкупают долги у города. Они превратились в рантье. Как мне рассказали, еще девять лет тому назад городской долг составлял сто шестьдесят девять тысяч либр. Сегодня он, вероятно, уже свыше двухсот тысяч либр и продолжает расти. Город больше не может платить по обязательствам, которые служат гарантией его долга, иначе он разорится.

Какое-то время Гильем размышлял над вечным вопросом – об уплате процентов по займам, что было запрещено христианам. Восстановив коммерческую деятельность, а с ней и требования, которые приносили деньги, властям когда-то удалось обойти запрет, создав систему рент. По ним богатые граждане отдавали деньги городу, а власти брали на себя обязательства выплачивать им годовую сумму, в которую, очевидно, включались и запрещенные проценты. По таким обязательствам, если нужно было погасить основной долг, следовало заплатить на треть больше занятой суммы. Однако, покупая городские обязательства, человек не рисковал, как это было при коммерческих операциях, – до тех пор, пока Барселона могла платить.

– Но пока не наступило банкротство, – сказал сицилиец, возвращая его к действительности, – ситуация исключительная, чтобы зарабатывать деньги в графстве.

– На продаже, – перебил его Гильем.

– Главным образом, – согласился собеседник.

Гильем отметил, что голос сицилийца стал звучать более доверительно.

– Но можно также покупать, если есть подходящие деньги, – продолжил сицилиец. – Соотношение между золотым флорином и серебряным кроатом совершенно нереальное и не соответствует соотношению, установленному на зарубежных рынках! Серебро уходит из Каталонии в больших количествах, а король продолжает поддерживать стоимость золотого флорина. Ему это дорого обойдется…

– Почему ты считаешь, что король занимает такую позицию? – с любопытством спросил Гильем. – Король Педро всегда вел себя как человек разумный.

– Из обычных политических интересов, – перебил его Якопо. – Флорин – королевская монета. Его чеканка на монетном дворе в Монпелье зависит непосредственно от короля, в то время как кроат чеканят в таких городах, как Барселона и Валенсия, по соглашению с королем. Монарх хочет поддержать стоимость своей монеты, хотя явно заблуждается. Однако для нас это самая лучшая ошибка, которую он мог совершить. Король установил соотношение золота к серебру в тринадцать раз большее, чем оно реально стоит на других рынках!

– А королевские запасы?

Это был именно тот вопрос, к которому Гильем хотел подобраться.

– Их стоимость завышена в тринадцать раз! – засмеялся сицилиец. – Король продолжает войну с Кастилией, хотя, кажется, она уже вот-вот закончится. У Педро Жестокого большие проблемы с собственной знатью, которая переметнулась на сторону ветви Трастамара. А Педро Церемонному остались верны только города и, похоже, евреи; война с Кастилией разорила его. Четыре года назад кортесы Монсона ссудили ему двести семьдесят тысяч либр в обмен на новые уступки знати и городам. Король тратит эти деньги на войну, но теряет привилегии на будущее, а теперь еще и новое восстание на Корсике… Если у тебя есть какой-нибудь интерес к королю, забудь об этом.

Гильем перестал слушать сицилийца и, продолжая кивать, улыбнулся: король разорен, а Арнау – один из его главных кредиторов. Когда Гильем покидал Барселону, займы королевскому дому уже превышали десять тысяч либр. До какого уровня они доросли теперь?

Ему даже не нужно было платить проценты по дешевым займам.

«Его казнят».

Приговор Жоана снова всплыл в памяти Гильема.

«Николау будет использовать Арнау для укрепления своей власти, – сказал ему Жусеф. – Король не платит Папе, а Эймерик пообещал ему часть состояния Арнау».

Готов ли король Педро превратиться в должника Папы, который только что организовал мятеж на Корсике, отказывая в праве на эту землю арагонской короне? Конечно нет!

Но как добиться того, чтобы король выступил против инквизиции?

– Нам интересно ваше предложение.

Голос инфанта растворился в огромном салоне Тинель. Ему было только шестнадцать лет, но он уже председательствовал от имени своего отца на заседании парламента, который должен был решить вопрос о сардинском восстании.

Гильем тайком наблюдал за восседающим на троне наследником, по обеим сторонам которого стояли двое советников – Хуан Фернандес де Эредиа и Франсеск де Перельо́с.

Говорили, что инфант слаб, но этот мальчик два года назад судил, приговорил и приказал казнить того, кто был его воспитателем с рождения: виконта Берната де Кабреру. После того как инфант велел обезглавить его на рыночной площади в Сарагосе, он отдал приказ отправить голову виконта своему отцу королю Педро…

Тем же вечером, немногим ранее, Гильему удалось поговорить с Перельосом. Советник его внимательно выслушал, а потом приказал подождать за маленькой дверью.

Когда после долгого ожидания ему наконец позволили войти, Гильем оказался в самом великолепном зале, который ему когда-либо приходилось посещать: просторная комната свыше тридцати метров шириной, под шестью длинными арками, стоящими как перегородки, которые доходили почти до пола, с голыми стенами, освещенными факелами, производила сильное впечатление.

Инфант и советники ожидали его в глубине салона Тинель.

Еще за несколько шагов до королевского трона мавр опустился на одно колено.

– Однако, – сказал инфант, – помните, что мы не можем выступать против инквизиции.

Гильем подождал, пока Франсеск де Перельос взглядом сообщника не показал ему, что он может говорить.

– Вам не придется этого делать, мой господин.

– Да будет так, – заключил инфант, после чего поднялся и вышел из салона в сопровождении Хуана Фернандеса де Эредиа.

– Поднимитесь, – сказал Франсеск де Перельос Гильему. – Когда все будет готово?

– Завтра, если я смогу. Если нет, то послезавтра.

– Я предупрежу викария.

Гильем покинул главный дворец, когда начало смеркаться. Посмотрев на чистое средиземноморское небо, он глубоко вздохнул.

У него еще было много работы…

Едва Гильем закончил разговаривать с Якопо из Сицилии, как получил записку от Жусефа: «Советник Франсеск де Перельос примет тебя сегодня в главном дворце, как только закончится заседание парламента».

Мавр знал, как заинтересовать инфанта.

Это было несложно: следовало простить главные долги короны, которые были записаны в книгах Арнау, и постараться, чтобы они не попали в руки Папы.

Но как освободить Арнау, чтобы при этом герцог Жиронский не выступал против инквизиции?

Гильем решил немного пройтись, прежде чем отправиться во дворец.

Ноги сами привели его к лавке Арнау. Она была закрыта.

Книги, по всей видимости, находятся у Николау Эймерика, который позаботился о том, чтобы прекратить продажу требований по заниженной цене.

Служащие Арнау исчезли.

Мавр посмотрел на церковь Святой Марии, окруженную лесами. Как могло случиться, что человек, отдавший этому храму всю свою жизнь, подвергается такому унижению?

Гильем направился дальше, к Морскому консульству, а затем на берег моря.

– Как твой хозяин? – услышал он за спиной.

Гильем повернулся и увидел бастайша, у которого на плечах лежал огромный камень.

Несколько лет назад Арнау дал ему в долг денег, и он вернул все до копейки.

Гильем пожал плечами и изобразил какую-то гримасу.

Показалась цепочка бастайшей, которые разгружали корабль; они окружили его.

«Что с Арнау? – то и дело спрашивали его. – Как могут обвинять такого человека в ереси?»

Кому-то из них Арнау давал взаймы на приданое для одной из дочерей. Сколько их приходило к Арнау? «Если ты его увидишь, – сказал другой, – передай ему, что у ног святой Марии стоит свеча, зажженная за него. Мы следим, чтобы она всегда горела».

Бастайши позлословили насчет инквизиции и только тогда пошли своей дорогой.

Пообщавшись с возмущенными бастайшами, Гильем решительным шагом направился к главному дворцу.

Вскоре он снова оказался перед меняльной лавкой Арнау.

Ему нужно было достать письмо об уплате, которое в свое время подписал еврей Абрахам Леви и которое сам он спрятал за одним из камней в стене.

Дверь была закрыта на ключ, но на первом этаже имелось окно, которое никогда толком не закрывалось.

Гильем всмотрелся в вечерние сумерки. Казалось, поблизости никого нет…

Арнау даже не подозревал о существовании этого документа. Гильем и Хасдай решили утаить деньги, заработанные на продаже рабов, под видом депозита, якобы положенного одним евреем, бывшим в Барселоне проездом.

Арнау не принял бы таких денег.

Ставни стукнули, нарушая ночную тишину, и Гильем на мгновение замер.

Он был всего лишь мавр, неверный, который ночью пытается проникнуть в дом обвиняемого инквизицией. Если его схватят, вряд ли ему поможет даже крещение…

Однако ночные звуки: плеск волн, поскрипывание лесов на церкви Святой Марии, плач детей, громкие голоса мужчин, кричащих на своих жен, – свидетельствовали о том, что окружающему миру не было до него дела.

Мавр открыл окно и проскользнул внутрь.

Фиктивный депозит, который сделал Абрахам Леви, служил для того, чтобы Арнау работал с этими деньгами и получал хорошую прибыль, но каждый раз, когда он проводил какую-нибудь операцию, четвертая часть откладывалась в пользу Абрахама Леви, владельца депозита.

Гильем подождал, пока глаза привыкнут к темноте и появится луна.

Прежде чем Абрахам Леви покинул Барселону, Гильем отвел его к нотариусу, чтобы тот подписал письмо об уплате денег, которые он положил на депозит. Хотя эти деньги принадлежали Арнау, в книгах менялы они были записаны на имя еврея и множились из года в год.

Гильем встал на колени возле стены.

Это был второй камень от угла.

Он принялся вытаскивать его…

Ему так и не удалось найти подходящий момент, чтобы признаться Арнау о той первой сделке, которую они с Хасдаем совершили за его спиной, но от его имени, и депозит Абрахама Леви рос и рос.

Камень не поддавался.

«Не беспокойся», – вспомнил он слова Хасдая, который однажды в присутствии Гильема посоветовал Арнау, тогда еще начинающему меняле, следовать инструкциям мавра.

«Не беспокойся», – повторил он.

Когда Арнау повернулся, Хасдай посмотрел на Гильема, и тот с готовностью кивнул ему.

Камень качнулся…

Нет, Арнау никогда бы не согласился работать с деньгами, полученными от продажи рабов!

Наконец камень отошел, и под ним Гильем нашел бумагу, аккуратно завернутую в материю.

Он даже не стал читать, чтобы не терять время.

Поставив камень на место, Гильем подошел к окну. Ничего подозрительного не было, и он покинул лавку Арнау через окно, не забыв аккуратно закрыть его.