Бряцание оружия и доспехов солдат, которые его сопровождали, было слышно на протяжении всего пути по бесконечным коридорам епископского дворца.

У стражников был воинственный вид; первым шел офицер, за ним – Арнау в сопровождении солдат: двое впереди него и двое сзади. Дойдя до конца лестницы, поднимавшейся из подземелья, Арнау остановился, чтобы привыкнуть к свету, заливавшему весь дворец. Сильный удар в спину заставил его идти быстрее.

Арнау прошествовал перед монахами, священниками и писарями, вжавшимися в стены, чтобы дать им дорогу.

Никто не хотел говорить с ним.

Когда охранник вошел в камеру и снял с него оковы, Арнау спросил: «Куда ты меня ведешь?» Тот не ответил.

Один монах-доминиканец перекрестился, увидев его, другой поднял распятие.

Солдаты шли дальше, не обращая ни на кого внимания, и люди покорно расступались перед ними.

Вот уже несколько дней у него не было новостей ни от Жоана, ни от женщины с карими глазами.

Где он видел эти глаза?

Арнау спросил о ней у старухи, но не получил ответа.

«Кто эта женщина?» – спросил он несколько раз, обращаясь к сокамерникам. Некоторые тени, прикованные к стене, ворчали, другие оставались безучастными, как и старуха, которая даже не шелохнулась. Но когда охранник вытолкал его из камеры, ему показалось, что она беспокойно задвигалась.

Арнау натолкнулся на солдата, шедшего впереди него, не заметив, что они подошли к массивным двустворчатым дверям из дерева.

Солдат ударил его рукой, заставляя отступить назад.

Офицер постучал в двери, открыл их, и все шестеро вошли в огромный зал, на стенах которого висели роскошные ковры.

Солдаты довели Арнау до центра зала и встали караулом у дверей.

За длинным деревянным столом, изящно отделанным, сидели члены трибунала.

Их было семеро.

Николау Эймерик, главный инквизитор, и Беренгер д’Эриль, епископ Барселонский, облаченные в богатые одежды, расшитые золотом, сидели в центре стола.

Арнау знал их обоих.

Слева от инквизитора сидел нотариус инквизиции, с которым Арнау несколько раз случайно встречался, но никогда не разговаривал.

Слева от нотариуса и справа от епископа расположились по два доминиканца в черных сутанах.

Арнау молча смотрел на них, пока один из монахов не скривился в презрительной усмешке.

Арнау поднял руку к лицу и провел пальцами по засаленной бороде, которая выросла, пока он сидел в камере. Его одежда утратила свой первоначальный цвет и была изорвана. Босые ноги почернели от грязи, а на руках были такие же черные длинные ногти. От него дурно пахло. Он сам испытал отвращение, почувствовав этот запах…

Эймерик улыбнулся, заметив брезгливую гримасу на лице Арнау.

– Сначала его заставят поклясться на четырех Евангелиях, – объяснял Жоан Мар и Аледис, когда они сидели за столом в таверне. – Суд может длиться несколько дней и даже месяцев, – сказал он, вспомнив, как они заставляли его идти во дворец епископа, – поэтому лучше ждать здесь.

– Его кто-нибудь будет защищать? – осведомилась Мар.

Жоан устало покачал головой.

– Ему дадут адвоката… которому запрещено защищать его.

– Как это? – воскликнули обе женщины одновременно.

– «Запрещаем адвокатам и нотариусам, – процитировал Жоан, – помогать еретикам, давать им советы и поддерживать их, а также верить в них и защищать их».

Мар и Аледис вопрошающе посмотрели на Жоана.

– Так гласит булла папы Иннокентия Второго, – пояснил он, пожимая плечами.

– Как же тогда?.. – спросила Мар.

– Работа адвоката заключается в том, чтобы добиться добровольного признания еретика. Если бы он защищал еретика, он бы защищал ересь.

– Мне нечего признавать, – ответил Арнау молодому священнику, назначенному адвокатом.

– Это специалист по гражданскому и каноническому праву, – сказал Николау Эймерик, – а также истовый христианин, – добавил он, улыбаясь.

Священник развел руками в знак бессилия – так же, как это сделал охранник камеры, когда безуспешно заставлял Арнау признаться в ереси.

«Ты должен это сделать, – убеждал альгвасил, – ты должен положиться на милость трибунала».

Адвокат повторил точно такой же жест – сколько раз он это делал, будучи адвокатом еретиков? – и по знаку Эймерика покинул зал.

– Потом, – продолжил Жоан по настоянию Аледис, – Арнау попросят назвать имена его врагов.

– Зачем?

– Если бы он назвал врагом кого-нибудь из свидетелей, трибунал мог бы посчитать, что донос объясняется враждой.

– Но Арнау не знает, кто на него донес, – вмешалась Мар.

– Нет. На данный момент – нет. Потом он может узнать это… если Эймерик даст ему такое право. На самом деле Арнау имеет право знать это, – добавил он, увидев недоумение на лицах своих собеседниц, – так повелел Бонифаций Седьмой, но Папа очень далеко, и в результате каждый инквизитор ведет процесс так, как ему удобно.

– Я думаю, моя жена меня ненавидит, – ответил Арнау на вопрос Эймерика.

– По какой причине тебя ненавидит донья Элионор? – спросил инквизитор.

– У нас не было детей.

– А вы пытались завести их? У тебя с ней была близость?

Он поклялся на четырех Евангелиях.

– У тебя с ней была близость? – повторил Эймерик.

– Нет.

Перо нотариуса забегало по бумаге, лежавшей перед ним. Николау Эймерик повернулся к епископу.

– Может, есть еще какой-нибудь враг? – спросил на этот раз Беренгер д’Эриль.

– Знать моих баронских земель, особенно барон из Монбуи, – ответил Арнау, наблюдая за нотариусом, который продолжал писать. – Я также выносил приговор на многих процессах, будучи морским консулом, но думаю, что был справедлив по отношению к обвиняемым.

– Есть ли у тебя какой-нибудь враг среди священников?

К чему этот вопрос? У него всегда было хорошее отношение к Церкви.

– Помимо кого-нибудь из присутствующих?

– Члены этого трибунала беспристрастны, – перебил его Эймерик.

– Полагаюсь на это.

Арнау смело встретился взглядом с инквизитором.

– Еще кто-нибудь?

– Как вы знаете, долгое время я являюсь менялой. Возможно…

– Речь не о том, – снова перебил его Эймерик, – и не нужно размышлять сейчас, кто мог бы стать твоим врагом и по каким причинам. Если они есть у тебя, ты должен назвать их имена; в противном случае отрицать это. Есть или нет? – рявкнул Эймерик.

– Я не думаю, что есть.

– А потом? – спросила Аледис.

– Потом начнется настоящий инквизиторский процесс.

Жоан мысленно перенесся на площади селений, в дома представителей местной власти, вспомнил бессонные ночи… но сильный удар по столу вернул его к действительности.

– Что это значит, монах? – крикнула Мар.

Жоан вздохнул и посмотрел ей в глаза:

– «Инквизиция» означает «розыск». Инквизитор должен отыскать ересь, грех. Даже когда есть доносы, процесс не основывается на них и не ограничивается ими. Если обвиняемый не сознается, следует искать правду, которую он утаил.

– Каким образом? – спросила Мар.

Жоан зажмурился, прежде чем ответить:

– Если ты имеешь в виду пытку, то да, это одна из процедур.

– Что с ним будут делать?

– Возможно, до пытки не дойдет.

– Что с ним будут делать? – настойчиво повторила Мар.

– Зачем тебе это знать? – спросила Аледис, беря ее за руку. – Ты будешь мучиться, и только…

– Закон запрещает, чтобы пытка была причиной смерти или ампутации какой-нибудь части тела, – разъяснил Жоан. – И мучить можно только один раз.

Жоан видел, как обе женщины со слезами на глазах пытались успокоиться.

Однако он помнил, как Эймерик пошутил над этим положением закона. «Non ad modum iterationis sed continuationis», – часто говорил он со странным блеском в глазах. «Не как повторение, а как продолжение», – переводил Николау для новичков, которые еще не владели латынью.

– Что произойдет, если его будут пытать, а он все же не сознается? – спросила Мар, всхлипывая.

– Его поведение примут во внимание при вынесении приговора, – без обиняков ответил Жоан.

– А приговор вынесет Эймерик? – спросила Аледис.

– Да, за исключением приговора к пожизненному заключению или сожжению, – в этом случае необходимо одобрение епископа. Однако, – продолжил монах, предвосхищая следующий вопрос женщин, – бывают случаи, когда после того, как трибунал сочтет, что дело завершено, он советуется с boni viri[17]: от тридцати до восьмидесяти человек мирян должны высказать свое мнение по поводу виновности обвиняемого и наказания, которое он заслуживает. Тогда процесс затягивается на месяцы.

– И все это время Арнау будет сидеть в подземелье! – вскрикнула Аледис.

Жоан утвердительно кивнул, и все трое замолчали. Женщины погрузились в свои невеселые мысли, а Жоан вспомнил другое высказывание Эймерика: «Тюрьма должна быть мрачным подземельем, в которое не может проникнуть свет, особенно солнечный или лунный. Это место должно быть суровым и мрачным, чтобы жизнь преступника по мере возможности сокращалась, вплоть до самой смерти».

Арнау стоял в центре зала, грязный и оборванный.

Инквизитор и епископ склонили друг к другу головы и начали шептаться. Нотариус воспользовался этой паузой, чтобы привести в порядок свои бумаги, а четверо монахов-доминиканцев вперили взгляд в Арнау.

– Как будешь вести допрос? – спросил инквизитора Беренгер д’Эриль.

– Начнем как всегда и, по мере того как пойдет процесс, сообщим ему обвинения.

– Ты будешь говорить?

– Да. Я думаю, что для этого человека эффективнее будет давление диалектическое, а не физическое, хотя если другого средства не останется…

Арнау попытался выдержать взгляды черных монахов.

Один, второй, третий, четвертый…

Он переступил с ноги на ногу и стал снова смотреть на инквизитора и епископа.

Те продолжали перешептываться.

Доминиканцы, как и прежде, не сводили с него глаз. В зале царила полная тишина, за исключением неразборчивого шепота двух иерархов.

– Он начинает нервничать, – сказал епископ, бросив взгляд на Арнау, и снова повернулся к инквизитору.

– Этот человек привык командовать и требовать, чтобы ему подчинялись, – ответил Эймерик. – Он должен осознать, каково его истинное положение, принять трибунал, его власть, и подчиниться ему. Только тогда его можно будет допрашивать. Унижение – вот первый шаг.

Епископ и инквизитор продолжали беседовать, и все это время Арнау чувствовал на себе назойливое внимание доминиканцев.

Пытаясь отвлечься, Арнау стал думать о Мар и Жоане, но каждый раз, когда он мысленно представлял кого-нибудь из них, взгляд одного из черных монахов пронзал его, как будто бы тот знал, о чем думает обвиняемый.

Арнау переминался с ноги на ногу бесчисленное количество раз. В какой-то момент, подняв руку к бороде и волосам, он понял, насколько он грязен…

Беренгер д’Эриль и Николау Эймерик, в расшитой золотом одежде, удобно устроившиеся в своих креслах и отделенные от обвиняемого столом для заседаний, то и дело украдкой поглядывали на него, прежде чем снова начать перешептываться.

Наконец Николау Эймерик обратился к нему своим зычным голосом:

– Арнау Эстаньол, я знаю, что ты согрешил!

Начался суд.

Арнау глубоко вздохнул:

– Я не знаю, о чем вы говорите. Я уверен, что всегда был добрым христианином. Я старался…

– Ты ведь сам признал перед этим трибуналом, что у тебя не было связей с женой. Разве так поступает добрый христианин?

– Я не могу иметь плотских отношений. Я женился случайно, к тому же… не мог иметь детей.

– Ты хочешь сказать, что у тебя проблемы со здоровьем? – вмешался епископ.

– Да.

Эймерик на мгновение задержал свой взгляд на Арнау и, поставив локти на стол, скрестил руки. Потом он повернулся к нотариусу и тихо отдал ему приказание.

– Заявление Жули Андреу, священника церкви Святой Марии у Моря, – объявил нотариус и, взяв в руки одну из своих бумаг, начал читать: – «Я, Жули Андреу, священник церкви Святой Марии у Моря, на вопрос главного инквизитора Каталонии заявляю, что примерно в марте 1364 года от Рождества Христова у меня был разговор с Арнау Эстаньолом, бароном Каталонии, по настоянию его супруги доньи Элионор, баронессы, воспитанницы короля. Означенная особа выразила мне свою озабоченность по поводу уклонения ее мужа от исполнения супружеских обязанностей. Заявляю, что Арнау Эстаньол признался мне, что его не влечет к жене, что он не может заставить свое тело возжелать женщину, которая ему нежеланна. Кроме того, он сказал, что у него хорошее состояние здоровья, но он отказывается вступать в половую связь с доньей Элионор, хотя и знает, что живет во грехе. Именно по этой причине Арнау Эстаньол так много молится в церкви Святой Марии и делает столько пожертвований на ее строительство».

Николау Эймерик прищурился. В зале снова воцарилось молчание.

– Ты по-прежнему утверждаешь, что у тебя проблемы со здоровьем? – спросил его инквизитор, помедлив.

Арнау помнил эту беседу, но забыл, что именно он тогда говорил.

– Я не помню, что я сказал священнику.

– Значит, ты признаешь, что разговаривал с отцом Жули Андреу?

– Да.

До Арнау донесся скрип пера нотариуса.

– Однако ты ставишь под сомнение заявление святого отца, так? Какой интерес мог быть у священника лжесвидетельствовать против тебя?

– Он мог ошибаться. Мог не помнить того, что говорилось.

– Ты хочешь сказать, что священник, сомневаясь в том, что было сказано, стал бы писать заявление, как это сделал отец Жули Андреу?

– Я просто говорю, что он мог бы ошибаться.

– Отец Жули Андреу не является твоим врагом, не правда ли? – вмешался епископ.

– Я его таковым не считаю.

Николау снова обратился к нотариусу, и тот достал еще одну бумагу.

– Заявление Пере Сальвэтэ, каноника церкви Святой Марии у Моря, – продолжил нотариус и снова начал читать:

– «На вопрос главного инквизитора Каталонии заявляю, что на Пасху 1367 года от Рождества Христова, когда служили святую мессу, в церковь ворвались несколько граждан, сообщивших о краже еретиками гостии. Месса была прервана, и прихожане покинули церковь – все, за исключением Арнау Эстаньола, морского консула, и его жены, доньи Элионор».

«Иди к своим любимым евреям!» – вспомнил Арнау слова Элионор, и его тело охватил тот же холод, что и тогда.

Он поднял голову.

Николау внимательно смотрел на него… и улыбался.

Заметил ли инквизитор его смятение?

Нотариус продолжал читать: «…и консул ответил ей, что Бог не может заставить его спать с ней…»

Николау велел нотариусу сделать паузу и стер улыбку с лица:

– Каноник тоже лжет?

«Иди к своим любимым евреям!»

Почему он не дал ему дочитать? Чего добивается Николау?

«Твои любимые евреи, твои любимые евреи…»

Языки пламени, облизывающие тело Хасдая, возбужденные люди, требующие справедливости и выкрикивающие слова, которые он никогда бы не смог произнести…

А еще – Элионор, указывающая на него, Николау с епископом, которые смотрели, как плачущая Ракель приникла к его груди.

– Каноник тоже лжет? – повторил Николау.

– Я никого не обвинял во лжи, – сказал, защищаясь, Арнау. Он понимал, что ему нужно время, чтобы подумать.

– Ты отрицаешь заповеди Господни? Может, ты противишься обязанностям, которые тебе, как христианину, надлежит выполнять?

– Нет… нет, – ответил Арнау.

– Тогда?

– Тогда – что?

– Ты отрицаешь заповеди Господни? – повторил Николау, повышая голос.

Слова отражались эхом от каменных стен просторного зала.

Арнау почувствовал, как его ноги, ослабевшие после стольких дней, проведенных в камере, стали неметь.

– Трибунал может рассматривать твое молчание как согласие, – сурово произнес епископ.

– Нет. Я их не отрицаю, – сказал Арнау, превозмогая боль в ногах. – Неужели инквизиции настолько важны мои отношения с Элионор? Разве это грех?

– Не забывайся, Арнау, – перебил его инквизитор, – вопросы здесь задает трибунал.

– Задавайте, пожалуйста.

Николау заметил, как Арнау беспокойно двигался, как часто переминался с ноги на ногу.

– Он начинает ощущать боль, – шепнул инквизитор на ухо Беренгеру д’Эрилю.

– Пусть он о ней подумает, – ответил ему епископ.

Они снова начали шушукаться, и Арнау тотчас почувствовал на себе взгляд четырех пар глаз монахов-доминиканцев.

Боль в ногах усиливалась, но он готов был вытерпеть ее.

Не мог же он встать на колени перед Николау Эймериком!

Что будет, если он упадет на пол?

Ему нужен был… камень, камень на плечах, а также долгий путь, который следует пройти, чтобы принести его Святой Деве.

Тогда он был ребенком, и все же…

Почему же он не может потерпеть сейчас?

Арнау вспомнил, как прошел через всю Барселону с камнем, который весил больше, чем он сам.

Потный, с окровавленной спиной, под крики восхищенных людей, он все-таки смог дойти до церкви. Разве у него ничего не осталось от этой силы?

Неужели его победит какой-то монах-фанатик?

А он? Юный бастайш, которым восхищались все мальчишки в городе…

Шаг за шагом он проходил путь до церкви Святой Марии, чтобы потом вернуться к себе домой и отдохнуть к завтрашнему дню.

К себе домой…

Карие глаза, большие карие глаза.

Внезапно его осенило, и после шока, который чуть было не свалил его на пол, Арнау понял, что посетительницей темной камеры была не кто иная, как Аледис.

Николау Эймерик и Беренгер д’Эриль переглянулись, когда увидели, как Арнау резко выпрямился.

Впервые за все это время один из доминиканцев перевел взгляд с обвиняемого на центр стола.

– Он не падает, – волнуясь, прошептал епископ.

– Где же ты удовлетворяешь свои инстинкты? – спросил Николау, постукивая пальцами по столешнице.

Ее голос. Да, конечно. Это был голос, который он столько раз слышал на склоне горы Монжуик…

– Арнау Эстаньол! – Крик инквизитора заставил его очнуться и вернул в зал заседания суда. – Я спросил, где ты удовлетворяешь свои инстинкты?

– Я не понимаю вашего вопроса.

– Ты – мужчина. За многие годы у тебя не было связи со своей женой. Это очень просто: где ты удовлетворяешь свои потребности как мужчина?

– За все эти годы, о которых вы говорите, у меня не было связи ни с одной женщиной.

Он ответил машинально, не задумываясь, продолжая думать о своем: «Охранник сказал, что та пожилая женщина – моя мать…»

– Лжешь!

Арнау вздрогнул.

– Члены трибунала видели, как ты обнимался с еретичкой. Разве это не значит иметь связь с женщиной?

– Это не та связь, которую вы подразумеваете.

– Что еще может заставить мужчину и женщину обниматься на людях? – Николау нервно взмахнул рукой. – Только похоть!

– Нет. Боль.

– Какая боль? – не сдержался епископ.

– Какая боль? – настаивал инквизитор, раздраженный молчанием Арнау.

Перед глазами Арнау вспыхнуло пламя, осветив лица членов трибунала.

– Боль от казни еретика, который осквернил святую гостию? – воскликнул инквизитор. – Вот какую боль ты испытываешь как добрый христианин? Тяжесть правосудия над бездушным осквернителем и опустившимся вором давит на тебя?

– Он таким не был! – крикнул Арнау.

Все члены трибунала, включая нотариуса, заерзали на своих местах.

– Эти трое признали свою вину. Почему ты защищаешь еретиков? Евреев!

– Евреи! Евреи! – продолжал кричать Арнау. – Что с того, что они евреи?

– Разве ты не знаешь? – спросил инквизитор, и его голос зазвенел. – Они распяли Иисуса Христа!

– А разве они не достаточно заплатили за это?

Арнау встретился взглядом с членами трибунала. Все они напряженно смотрели на него.

– Выпрашиваешь для них прощение? – язвительно спросил Беренгер д’Эриль.

– Разве не таковы заповеди Господни?

– Единственный путь – это обращение! Нельзя прощать того, кто не раскаялся! – рявкнул Николау.

– Ты говоришь о том, что произошло больше тысячи трехсот лет тому назад. В чем должен раскаяться еврей, родившийся в наше время? У него нет никакой вины за то, что произошло тогда, – запальчиво ответил Арнау.

– Все, что заключает в себе доктрина иудеев, говорит об их ответственности за ошибки предков и призывает принять на себя вину.

– Они только впитывают в себя идеи, изучают верование, как…

Николау и Беренгер вздрогнули.

«Почему нет? Разве это не так? Разве этого не заслуживал тот униженный человек, который отдал свою жизнь за свою общину?»

– Как мы, – решительно закончил Арнау.

– Ты сравниваешь католическую веру с ересью? – Лицо епископа пошло пятнами.

– Мне не подобает ничего сравнивать; эту работу я оставляю вам, Божьим людям, я просто сказал…

– Мы прекрасно слышали, что ты сказал! – перебил его Николау Эймерик, повышая голос. – Ты поставил на один уровень подлинную христианскую веру, единственную, истинную, с еретическими доктринами иудеев.

Арнау смотрел на трибунал.

Нотариус, не поднимая головы, продолжал записывать. Солдаты, стоящие неподвижно у дверей, казалось, окаменели.

Николау улыбнулся.

Скрип пера, которым нотариус старательно водил по бумаге, проник в Арнау так глубоко, что дошел до мозга костей. Он почувствовал, как у него похолодело внутри.

Главный инквизитор заметил смятение обвиняемого и язвительно улыбнулся.

«Да, – читалось в его взгляде, – все твои заявления записаны!»

– Они – такие же, как и мы, – упрямо повторил Арнау.

Николау жестом показал, чтобы он замолчал.

Нотариус продолжал писать еще несколько секунд.

«Здесь останутся твои слова», – словно бы говорил инквизитор, наблюдая за нотариусом. Когда тот закончил записывать, Николау снова улыбнулся.

– Заседание прерывается до завтра, – громко объявил он, поднимаясь с кресла.

Мар устала слушать Жоана.

– Куда ты идешь? – спросила ее Аледис. – Ты ходишь туда каждый день, но ничего не добилась.

– Я добилась главного: теперь Элионор знает, что я здесь и что я не прощу того, что она сделала.

Заметив, как Жоан поспешно отвернулся, Мар добавила:

– Увидев ее через окно, я поняла: она не сомневается, что Арнау – мой. Я видела это в ее глазах еще тогда, в замке Монбуи, и думаю, что она живет с этим уже очень давно. Я хочу, чтобы баронесса ни на минуту не забывала, что я победила!

Мар проделала тот же путь, что и вчера, и вскоре оказалась у ворот особняка на улице Монкада. Она изо всех сил ударила в молоточек на воротах. Элионор отказывалась принимать ее, но она должна была знать, что Мар здесь, внизу.

Старый слуга открыл смотровое окошко.

– Сеньора, – сказал он ей, – вы же знаете, что донья Элионор…

– Открой дверь! Я только хочу увидеть ее, пусть даже через окно, за которым она прячется.

– Но она не хочет, сеньора.

– Она знает, кто я?

Мар увидела, как Пере повернулся в сторону окон особняка.

– Да.

Мар снова с силой ударила молоточком.

– Не делайте этого, сеньора, или донья Элионор позовет солдат, – посоветовал ей старик.

– Открой, Пере.

– Она не хочет видеть вас, сеньора.

Мар почувствовала, как чья-то рука легла ей на плечо и осторожно отстранила ее от двери.

– Возможно, баронесса захочет увидеть меня? – услышала она.

Какой-то мужчина тоже подошел к окошку.

– Гильем! – вскрикнула Мар и бросилась, чтобы обнять его.

– Ты меня помнишь, Пере? – спросил мавр, обнимая Мар за плечи.

– Как мне не помнить?

– Тогда скажи своей госпоже, что я хочу ее видеть.

Когда старик закрыл окошко, Гильем подхватил Мар за талию и поднял ее. Смеясь, Мар болтала ногами в воздухе. Потом Гильем поставил свою любимицу на землю и заставил сделать шаг назад, чтобы рассмотреть ее.

– Моя девочка! – воскликнул он сдавленным голосом. – Как долго я ждал, чтобы приехать сюда и снова покружить тебя в воздухе! Но теперь ты весишь гораздо больше. Ты стала настоящей дамой…

Мар снова бросилась к нему в объятия.

– Почему ты меня покинул? – спросила она и расплакалась.

– Я всего лишь раб, девочка моя. Что мог сделать простой раб?

– Ты был мне как отец.

– А сейчас нет?

– Ты всегда им будешь.

Мар крепко обняла Гильема.

«Ты всегда им будешь, – подумал мавр. – Сколько времени я потратил зря, находясь вдали от нее!»

Он повернулся к смотровому окошку.

– Донья Элионор не хочет вас видеть, – послышался ответ изнутри.

– Передай баронессе, что очень скоро она получит от меня такую весточку, что сама станет искать встречи со мной.

Солдаты сопроводили его обратно в камеру.

Пока охранник надевал на него оковы, Арнау не отрывал взгляда от тени, которая скрючилась, поджав под себя ноги, в другом конце мрачного помещения. Он продолжал стоять даже после того, как альгвасил вышел из камеры.

– Откуда ты знаешь Аледис? – громко спросил он старуху, когда шаги в коридоре стихли.

Арнау показалось, что тень вздрогнула, но затем снова замерла.

– Откуда ты знаешь Аледис? – повторил он. – Что она здесь делала? Почему эта женщина навещает тебя?

Молчание, полученное им вместо ответа, заставило его вспомнить блеск больших карих глаз.

– Скажи мне, что общего у Аледис с Мар? – взмолился Арнау, снова обращаясь к старухе.

Он попытался расслышать, дышит ли она, но вздохи и стоны несчастных людей смешивались в тишине с дыханием Франсески.

Арнау окинул взглядом лежавших на земле людей: никто не обращал на него ни малейшего внимания.

Хозяин перестал помешивать похлебку в котле, увидев Мар, появившуюся в сопровождении роскошно одетого мавра. Он занервничал еще больше, когда за ними вошли двое рабов с вещами Гильема.

«Почему он не отправился в альондигу, как все торговцы?» – подумал хозяин, встречая богатого гостя.

– Ваше посещение – большая честь для нашего заведения, – учтиво произнес хозяин, кланяясь с излишним подобострастием.

Гильем подождал, пока хозяин перестанет угодничать.

– У тебя есть где остановиться?

– Да. Рабы могут заночевать в…

– Остановиться всем троим, – перебил его Гильем. – Две комнаты: одна – для меня, а другая – для них.

Хозяин перевел взгляд на юношей с большими темными глазами и кудрявыми волосами, которые молча ждали, стоя за спиной у мавра.

– Да, – ответил он. – Если, конечно, это вас устроит. Пойдемте со мной.

– Они сами займутся всем, – сказал мавр, указав на рабов. – Принесите нам немного воды.

Гильем присел с Мар за стол.

Они были одни в просторной столовой.

– Ты говоришь, что сегодня начался суд?

– Да, хотя не могу сказать тебе точно. К сожалению, я ничего не смогла узнать. Мне даже не удалось его увидеть…

Гильем заметил, как у Мар надломился голос.

Он протянул руку, чтобы утешить девушку, но так и не дотронулся до нее.

Она уже не ребенок, а он… что ни говори, всего лишь мавр.

Никто не должен подумать, что…

Хватит того, что произошло перед особняком Элионор.

Но руки Мар сами преодолели расстояние, на которое не осмелился Гильем.

– Я осталась такой же… Для тебя – навсегда.

Гильем улыбнулся:

– А твой муж?

– Он умер.

На лице у Мар не было и тени грусти, но Гильем все равно поспешил сменить тему:

– Что-нибудь сделано для Арнау?

Мар закрыла глаза и сжала губы.

– Что ты имеешь в виду? Мы не можем сделать…

– А Жоан? Жоан – инквизитор. Ты о нем что-нибудь знаешь? Он не вступился за Арнау?

– Этот монах? – Мар презрительно улыбнулась и замолчала.

Зачем Гильему знать подробности пятилетней давности? Достаточно того, что случилось с Арнау. К тому же Гильем приехал ради него.

– Нет, – ответила Мар. – Жоан ничего не сделал. Он настроил против себя главного инквизитора. Он здесь, с нами…

– С нами?

– Да. Я познакомилась с одной вдовой по имени Аледис, которая тоже остановилась здесь со своими двумя дочерьми. Она была подругой Арнау в детстве. По-видимому, его арест совпал с ее поездкой через Барселону. Я поселилась в их комнате. Это добрая женщина. Ты увидишь их всех, когда наступит время обеда.

Гильем сжал руку Мар:

– Как ты жила все эти годы?

Мар и Гильем рассказывали друг другу о том, что с ними происходило в течение пяти лет разлуки, пока солнце над Барселоной не достигло зенита. Единственное, о ком молодая женщина старательно избегала разговоров, так это Жоан.

Первыми появились Тереза и Эулалия.

Они пришли оживленные и улыбающиеся, однако улыбка слетела с их хорошеньких лиц, как только они увидели Мар и вспомнили о заключении Франсески.

Они прошли полгорода в своих новых одеждах, изображая из себя сирот и… девственниц. Никогда прежде им не приходилось пользоваться такой свободой, поскольку закон обязывал их носить яркую шелковую одежду, чтобы любой мог понять, что они проститутки.

– Войдем? – предложила Тереза, тайком показывая на двери церкви Святого Жауме. Она сказала это шепотом, как будто боялась, что сама эта мысль может выпустить на волю гнев всей Барселоны.

Но ничего не произошло.

Прихожане, находившиеся внутри, не обратили на них особого внимания, как, впрочем, и священник. Когда он подошел к ним, девушки скромно потупились и прижались друг к другу.

По улице Бокерия они спустились вниз, к морю, и всю дорогу болтали и смеялись.

Если бы они поднялись по улице Бисбе до Новой площади, то наверняка встретили бы Аледис, стоявшую напротив дворца епископа и пристально смотревшую на окна. В каждом силуэте, который вырисовывался за стеклами, она пыталась узнать Арнау или Франсеску. Но она даже не знала, за какими окнами судили Арнау! Созналась ли Франсеска? Жоан ничего не смог выведать о ней. Взгляд Аледис блуждал от окна к окну. Зачем врагам понадобилось, чтобы Франсеска призналась в том, что она – мать Арнау? Однако она ничем не сможет помочь сыну, даже не признавая этого. Арнау – сильный, а Франсеска…

О, они не знают Франсеску!

– Что ты здесь делаешь, женщина? – К Аледис подошел один из солдат инквизиции. – Что ты там высматриваешь?

По телу Аледис пробежали мурашки, и она, не ответив ему, зашагала прочь.

«Вы не знаете Франсеску, – думала она, запыхавшись от быстрой ходьбы. – Все ваши пытки не заставят эту женщину раскрыть тайну, которую она хранила в течение всей своей жизни».

Когда Аледис вернулась на постоялый двор, Жоан был уже там – опрятный, в чистой одежде, которую он достал в монастыре Святого Пере. Увидев Гильема, сидевшего рядом с Мар и двумя дочерьми Аледис, он остановился как вкопанный.

Гильем взглянул на него.

Была ли это улыбка или гримаса отвращения?

Жоан не смог бы ответить на этот вопрос.

Рассказала ли ему Мар о похищении?

В голове Гильема яркой вспышкой мелькнуло воспоминание о том, как с ним обходился монах, когда жил в Барселоне и каждый день приходил навещать их с Арнау. Но сейчас было не до выяснения отношений, и он поднялся навстречу доминиканцу. Они должны быть заодно – ради Арнау.

– Как поживаешь, Жоан? – вежливо спросил Гильем, взяв монаха за плечи. – Что у тебя с лицом? – удивился он, заметив синяки.

Жоан посмотрел на Мар, но увидел все тот же безразличный взгляд, которым она его удостаивала с тех пор, как он пришел к ней. Нет, Гильем не мог быть настолько циничным, чтобы спросить…

– Плохо встретили, – ответил он. – У нас, монахов, тоже бывает такое.

– Полагаю, ты их уже отлучил от церкви? – Гильем улыбнулся, подводя монаха к столу. – Разве не так гласит Уложение о мире?

Жоан и Мар переглянулись.

– Тот, кто нарушает мир безоружных клириков, наверняка будет отлучен от Церкви? Ты ведь ходишь безоружный, Жоан?

У Гильема не было времени, чтобы разобраться в отношениях между Мар и монахом, так как в этот момент появилась Аледис.

Они наспех познакомились, и Гильем вновь обратился к Жоану.

– Ты ведь инквизитор, – сказал он ему. – Что ты думаешь о положении Арнау?

– Считаю, что Николау хотелось бы осудить его, но у инквизиции нет достаточных обвинений. Полагаю, что все обернется покаянием и серьезным штрафом. Во всяком случае, Эймерик в этом заинтересован. Я знаю Арнау. Он никогда никому не причинил вреда. То, что на него донесла Элионор, не может иметь никакой силы.

– А если донос Элионор сопровождался доносами священников? – спросил Гильем и увидел, как Жоан вздрогнул. – Священники могли бы донести на него, используя какие-нибудь уловки?

– Что ты имеешь в виду?

– Не важно, – сказал Гильем, вспоминая письмо Жусефа. – Просто ответь мне: что произойдет, если донос подтвердят священники?

Аледис не слышала слов Жоана.

Ее мучило другое: должна ли она сообщить о том, что ей известно? Мог ли этот мавр помочь Арнау? Он был богат и, казалось, способен повлиять на ситуацию…

Аледис вдруг заметила, что Эулалия и Тереза бросают на нее красноречивые взгляды. Девушки молчали, как она им и велела, но в их глазах явно читалось: расскажи! Не было даже необходимости спрашивать у них – обе явно были согласны.

Это означало…

Ну и что! Должна же она хоть что-нибудь сделать для Арнау!

– Есть еще много чего, – внезапно заявила Аледис, прерывая тяжелые раздумья Жоана.

Мужчины и Мар внимательно посмотрели на нее.

– Я не стану говорить вам, как я это узнала, и не собираюсь повторять еще раз то, что уже рассказала. Хорошо?

– Что ты имеешь в виду? – спросил Жоан.

– Все достаточно ясно, монах, – отрезала Мар.

Гильем удивленно посмотрел на Мар. Почему она так обращается с Жоаном?

Он повернулся к монаху, но тот поспешно опустил голову.

– Продолжай, Аледис. Мы согласны, – поддержал ее Гильем.

– Вы помните тех двух сеньоров, которые остановились в таверне?

Гильем прервал Аледис, когда услышал имя Жениса Пуча.

– У него есть сестра по имени Маргарида, – подтвердила его догадку Аледис.

Гильем поднял руки к лицу.

– Они все еще живут здесь? – обеспокоенно спросил он.

И Аледис рассказала, что сумели выведать ее девушки.

Любезничание Эулалии с Женисом Пучем не прошло даром.

После того как он излил на нее свою страсть, подкрепленную вином, рыцарь разразился обвинениями в адрес Арнау, которые он отрепетировал перед своим походом к главному инквизитору.

– Они говорят, что Арнау сжег труп своего отца, – неуверенно произнесла Аледис, – я не думаю, что это правда…

Жоан едва сдержал позыв к рвоте. Все повернулись к нему. Монах, закрыв рот руками, побагровел от напряжения. Перед его глазами внезапно возникла картина: темная площадь, тело повешенного Берната на повозке, языки пламени, охватившие его ноги.

– Что ты теперь скажешь, Жоан? – услышал он вопрос Гильема.

– Его казнят, – только и смог выговорить монах, прежде чем выбежать из зала.

Слова Жоана повисли в наступившей тишине.

Все старались не смотреть друг на друга.

– Что происходит между тобой и Жоаном? – тихо спросил Гильем у печальной Мар.

Прошло довольно много времени, а монах так и не вернулся.

«Я был всего лишь рабом», – вспомнила она слова мавра.

Что мог сделать простой раб?

Слова Гильема до сих пор звучали в ее ушах. Но если она расскажет ему о Жоане…

Нет! Не сейчас! Им нужно быть заодно, чтобы помочь Арнау. Нужно, чтобы все боролись за него… включая Жоана.

– Ничего! – ответила она Гильему, избегая смотреть ему в глаза. – Ты же знаешь, что мы никогда не были в хороших отношениях…

– Ты мне когда-нибудь расскажешь об этом? – настойчиво спросил Гильем.

Мар еще ниже опустила голову.