Сахат ворвался на склад старого торговца, который находился в Пизе, недалеко от порта, на берегу Арно. Несколько служащих и учеников хотели поприветствовать его, но он не обратил на них внимания.

– Где ваш хозяин? – спросил он, бросив взгляд на сложенные штабелями товары.

После недолгих поисков он нашел его в дальней части здания. Торговец склонился над несколькими рулонами ткани.

– Что-то случилось, Филиппо?

Старик с трудом выпрямился и повернулся к Сахату.

– Вчера прибыл корабль, идущий на Марсель.

– Знаю. Ну и что?

Филиппо посмотрел на Сахата.

Сколько ему лет? Ясно, что уже немолодой.

Как всегда, мавр был хорошо одет, но без излишнего шика, как многие другие, которые были менее состоятельными, чем он.

Что должно было произойти между ним и Арнау?

Сахат никогда об этом не рассказывал. Филиппо вспомнил, как раб прибыл из Каталонии с письмом об освобождении и с приказом от Арнау заплатить ему…

– Филиппо!

Громкий голос Сахата прервал его размышления, но только на некоторое время. Он рассеянно посмотрел на мавра и вновь погрузился в свои мысли, словно замечтавшийся юноша. Все подталкивало его к этому решению…

– Филиппо, прошу тебя!

– Конечно, конечно. Ты прав. Прости.

Старик подошел к Сахату и взял его под руку.

– Ты прав, прав. Помоги мне, пойдем ко мне в кабинет.

В деловом мире Пизы не многие коммерсанты могли похвастаться доверием Филиппо Тешио, благодаря которому перед человеком открывалось больше дверей, чем это могли сделать тысячи золотых флоринов.

Идя под руку с Сахатом, богатый торговец демонстрировал свою расположенность к этому человеку. Но Сахата, похоже, сейчас заботило другое.

– Филиппо, пожалуйста…

Старик легонько потянул его за собой.

– Новости… Плохие новости. Арнау… – с грустью произнес он и тяжело вздохнул. – Его арестовала инквизиция.

Сахат молчал.

– Причины довольно неясные, – продолжал Филиппо. – Его служащие стали продавать требования, что свидетельствует о крайне неблагополучном положении Арнау… – Он на секунду замолчал. – Впрочем, это всего лишь обычные слухи, возможно злонамеренные. Садись, – предложил он, когда они пришли в ту часть склада, которую Филиппо называл кабинетом.

Здесь стоял простой стол, возвышающийся над помостом, за которым он сидел, контролируя троих служащих, которые делали записи в огромных торговых книгах, и одновременно следил за учетчиком, ходившим по складу.

Филиппо вздохнул, опускаясь на стул.

– И это еще не все, – добавил он.

Сахат, сидевший напротив торговца, даже не шелохнулся.

– В эту Пасху, – продолжил Филиппо, – жители Барселоны пошли в еврейский квартал. Они обвиняли евреев в осквернении гостии. В результате – огромный штраф и трое казненных…

Старик заметил, как у Сахата задрожала нижняя губа, и с грустью произнес лишь одно слово:

– Хасдай.

Филиппо отвел взгляд в сторону, давая Сахату прийти в себя. Глаза мавра увлажнились, дыхание стало прерывистым. Когда торговец снова повернулся к нему, губы Сахата были крепко сжаты, но он все еще тяжело дышал, вытирая глаза.

– Возьми, – сказал Филиппо, протягивая ему письмо. – Это от Жусефа. Капитан корабля, вышедшего из Барселоны на Александрию, передал его моим представителям в Неаполе, а капитан судна, идущего на Марсель, доставил письмо сюда. Жусеф занялся торговлей. В этом письме он рассказывает все, что произошло, хотя об Арнау пишет мало.

Сахат взял письмо, но не открыл его.

– Хасдай казнен, Арнау арестован, – глухо произнес он, – а я здесь…

– Я зарезервировал для тебя место до Марселя, – сказал ему Филиппо. – Отправление завтра, на рассвете. Оттуда ты легко доберешься до Барселоны.

– Спасибо, – коротко ответил Сахат, прислушиваясь к собственному голосу.

Филиппо молчал.

– Я приехал сюда, чтобы отыскать свои корни, – сказал Сахат. – Мне хотелось найти семью, которую я считал потерянной. Знаешь, что я нашел? – Он посмотрел на Филиппо. – Когда меня, тогда еще ребенка, продали, моя мать и пятеро братьев были живы. Мне удалось отыскать только одного. И все же я не могу быть уверенным, что это мой брат. Он был рабом одного из грузчиков в порту Генуи. Когда мне его показали, я не смог узнать в нем брата… Я даже не помнил его имени. Он тянул ногу, у него не было мизинца на правой руке и обоих ушей. Тогда я подумал, что хозяин, наверное, очень жестоко обращался с ним, если наказал его таким образом, но потом…

Сахат сделал паузу и снова посмотрел на старика. Тот продолжал молчать.

– Я купил брату свободу и сделал так, чтобы ему передали приличную сумму денег, не открывая, что это сделал я. Его свободная жизнь продлилась всего шесть дней. В течение этого времени он был постоянно пьян и транжирил деньги на игры и женщин. А ведь то, что он получил, для него, можно сказать, было целым состоянием. Не прошло и недели, как он вновь продал себя в рабство – за стол и ночлег – своему прежнему хозяину.

На лице Сахата появилось презрительное выражение.

– Это все, что я здесь нашел, – брата-пьяницу…

– А также друга, – напомнил ему Филиппо.

– Да, конечно. Прости, я не имел в виду…

– Я знаю, что ты имел в виду.

Оба принялись изучать документы, которые лежали на столе. Беготня на складе напомнила им о делах.

– Сахат, – сказал после паузы Филиппо, – я долго был партнером Хасдая, а сейчас, пока Бог не лишил меня жизни, буду партнером его сына. Благодаря Хасдаю я стал также партнером Арнау. Все это время, встречаясь с купцами, моряками, капитанами, я слышал только хорошее об Арнау. Здесь даже рассказывали о том, как он поступил с рабами на своих землях! Что между вами произошло? Если бы вы разругались, он бы не наградил тебя свободой, а уж тем более – не приказал мне выдать тебе столько денег. Что случилось? Почему ты покинул его, а он тебя облагодетельствовал таким образом?

Сахат мысленно представил себе подножие холма, на котором возвышался замок рыцаря де Понтса, и снова услышал бряцание мечей ополченцев.

– Девушка… Необыкновенная девушка.

– Вот оно что…

– Нет! – выпалил мавр. – Это не то, что ты думаешь.

И впервые за эти пять лет Сахат рассказал о том, что все это время хранил в глубине своей души.

– Как ты посмел! – Крик Николау Эймерика разнесся по коридорам епископского дворца.

Он даже не подождал, пока солдаты выйдут из кабинета. Инквизитор быстро ходил взад-вперед, яростно размахивая руками.

– Как ты смеешь подвергать опасности то, что принадлежит святой инквизиции?! – Николау резко повернулся к Жоану, который оставался стоять в центре кабинета. – Как ты смеешь приказывать продавать требования по низкой цене?!

Жоан не ответил.

Он провел бессонную ночь, униженный и оскорбленный. Он прошел несколько миль, идя за мулом, и у него болело все тело. От него дурно пахло, и его одежда, грязная и заскорузлая, царапала кожу. У него во рту не было даже маковой росинки, и ему хотелось пить.

Нет. Он и не думал отвечать.

Николау подошел к нему сзади.

– Что ты собираешься делать, брат Жоан? – прошептал он ему на ухо. – Может, задумал продать имущество богатого брата, чтобы скрыть его от инквизиции?

Николау на секунду задержался возле Жоана.

– От тебя дурно пахнет! – крикнул он, отходя от монаха, и снова начал размахивать руками. – От тебя несет как от последнего крестьянина. – Он продолжал расхаживать по кабинету, пока наконец не сел в кресло. – Инквизиция разобралась в книгах Арнау Эстаньола, больше продаж не будет!

Жоан стоял, как и прежде, без движения.

– Я запретил ходить в камеры! Или ты собираешься повидаться с ним? Через несколько дней начнется суд.

Жоан молчал.

– Ты меня не слышишь, монах? Через несколько дней я начну судить твоего брата.

Николау ударил по столу кулаком:

– Ладно! Убирайся отсюда!

Подол грязной сутаны волочился по блестящему полу кабинета главного инквизитора, пока Жоан не вышел за дверь.

Жоан остановился в дверном проеме, чтобы дать глазам привыкнуть к солнцу.

Мар ждала его.

Она стояла возле мула, держа в руках уздечку. Она привела Жоана сюда из своего дома, и вот…

Как ей сказать, что инквизитор запретил ходить к Арнау?

– Собираешься уходить, монах? – услышал он за спиной.

Жоан повернулся и увидел безутешную вдову, всю в слезах.

Оба внимательно смотрели друг на друга.

– Жоан? – спросила женщина.

Эти карие глаза. Это лицо…

– Жоан? – настойчиво спросила она. – Жоан, я – Аледис. Ты помнишь меня?

– Дочь дубильщика… – не веря своим глазам, произнес Жоан.

– Что происходит, монах?

Мар подошла к двери.

Аледис видела, с какой поспешностью Жоан повернулся к этой молодой женщине.

Монах метнул на нее растерянный взгляд и неуверенно сказал:

– Познакомься, это наша с Арнау подруга детства.

Затем он обратился к Аледис и добавил:

– А это Мар, дочь Рамона…

Обе поздоровались кивком головы.

– Это не место для разговоров. – Голос солдата заставил всех троих повернуться. – Освободите проход!

– Мы приехали, чтобы увидеть Арнау Эстаньола, – сказала Мар, повышая голос.

Солдат посмотрел на нее сверху вниз, и на его губах появилась ухмылка.

– Менялу? – спросил он.

– Да, – подтвердила Мар.

– Главный инквизитор запретил пропускать к меняле.

Солдат уже поднял руку, собираясь оттолкнуть Аледис и Жоана.

– Почему запретил? – спросила Мар.

– Спроси об этом у монаха, – ответил тот, показывая на Жоана.

Когда все трое отошли от епископского дворца, Аледис спросила:

– Тебя, должно быть, вчера били, монах?

Жоан не ответил.

Она заметила, что доминиканец избегает смотреть на женщину с мулом, которая шла выпрямившись, решительно ведя за собой животное.

Что могло произойти вчера?

Мертвенно-бледное лицо Жоана казалось осунувшимся. Его спутница хотела видеть Арнау.

По какому праву? Арнау был женат на баронессе, знатной особе, сопровождавшей его на помост у замка Монбуи, когда он отменил дурные обычаи…

– Через несколько дней начнется суд над Арнау, – неожиданно сказал Жоан.

Мар и Аледис остановились.

Монах прошел еще несколько шагов, пока не понял, что женщины не идут с ним.

Обернувшись, он увидел, что они стоят и молча смотрят друг на друга.

«Кто ты?» – казалось, спрашивали глаза каждой из них.

– Я сомневаюсь, что у этого монаха было детство… а уж тем более подруги детства, – вымолвила Мар, вздернув подбородок.

Аледис не ответила.

Мар продолжала гордо стоять, сверля незнакомку взглядом. Даже мул, который до этого спокойно стоял, навострил уши.

– Какая ты… недоверчивая, – сказала ей Аледис.

– Жизнь научила меня быть такой.

– Если бы двадцать пять лет тому назад мой отец согласился, я была бы женой Арнау.

– Если бы пять лет тому назад со мной обошлись как с человеком, а не как с животным, – холодно произнесла Мар и повернулась, бросив взгляд на Жоана, – я была бы рядом с Арнау.

Снова повисло молчание.

Обе женщины неотрывно смотрели друг на друга, словно каждая из них пыталась оценить соперницу.

– Прошло двадцать пять лет, как я не видела Арнау, – призналась наконец Аледис.

«Я не собираюсь вступать с тобой в борьбу», – читалось в ее глазах.

Мар переступила с ноги на ногу и ослабила узду мула. Ее взгляд перестал быть колючим.

– Я живу не в Барселоне. У тебя можно остановиться? – спросила она у Аледис, чуть помедлив.

– Я тоже живу не в Барселоне, – ответила та. – Я остановилась… с моими дочерьми на постоялом дворе дель Эстаньер. Но мы сможем все уладить, – добавила Аледис, увидев, что новая знакомая колеблется.

– А он? – Женщина кивнула на Жоана.

Обе посмотрели на монаха. С изможденным лицом, в грязной, изорванной одежде, болтающейся на его опущенных плечах, Жоан стоял на том же месте, где остановился.

– Он должен многое объяснить людям, – сказала Мар, – и может нам понадобиться. Пусть спит с мулом.

Жоан подождал, пока женщины снова отправятся в путь, и тоже двинулся вперед.

«А почему ты здесь, спросит она меня. Что ты делала во дворце епископа?» – думала Аледис, украдкой поглядывая на свою новую спутницу.

Мар продолжала идти, таща за собой мула и не уступая дорогу тем, кто появлялся у них на пути.

Что могло произойти между Мар и Жоаном?

Монах выглядел совершенно раздавленным…

Как доминиканец мог допустить, чтобы какая-то женщина отправила его спать с мулом?!

Они пересекли площадь Блат.

Аледис снова посмотрела на молодую женщину. Она уже призналась ей, что знает Арнау, но не сказала, что видела его в камере. А Франсеска? Что она должна сообщить о Франсеске?

Признаться, что она мать Арнау? Нет.

Жоан с ней знаком и думает, что старуха – мать покойного мужа Аледис. Но что они скажут, когда их всех пригласят на процесс против Арнау? К тому же очень скоро выяснится, что она – публичная женщина, и что тогда?..

Наверное, ей, Аледис, лучше ничего не говорить Мар, но тогда как объяснить, что она делала во дворце епископа?

– О! – воскликнула Аледис, отвечая на вопрос Мар. – Я выполняла поручение мастера дубильщика, моего покойного мужа. Когда он узнал, что я буду проезжать через Барселону…

Эулалия и Тереза смотрели на нее украдкой, не отрываясь от своих мисок.

В компании Мар, монаха и мула она прибыла на постоялый двор и попросила, чтобы хозяин принес третий тюфяк в комнату Аледис и ее дочерей. Жоан покорно согласился, когда Мар заявила, что он будет спать в хлеву с мулом.

– Слушайте наш разговор, – велела Аледис девушкам, – но ничего не говорите. Старайтесь не ответить ни на один вопрос и запомните: мы не знаем никакой Франсески.

Все пятеро принялись за еду.

– Итак, монах, – снова спросила Мар, – почему инквизитор запретил посещать Арнау?

Жоан не съел и кусочка.

– Мне нужны были деньги, чтобы заплатить охраннику, – ответил он усталым голосом, – а поскольку в лавке Арнау не было наличных денег, я приказал продать некоторые требования. Эймерик подумал, что я собираюсь опустошить сундуки Арнау, тогда инквизиция не получит…

В этот момент в зал вошли сеньор де Бельера и Женис Пуч.

Их лица расплылись в улыбке при виде девушек.

– Жоан, – сказала Аледис, – эти двое кабальеро вчера приставали к моим дочерям, и у меня создается впечатление, что их намерения… Ты не мог бы помочь мне, чтобы они больше не приставали?

Жоан повернулся к двоим мужчинам, которые перемигивались, плотоядно поглядывая на Эулалию и Терезу и вспоминая прошедшую ночь.

Улыбки на их лицах исчезли, как только они увидели черного монаха. Жоан продолжал сверлить их взглядом, и кабальеро молча присели за свой стол, уткнувшись в миски, которые им только что принес хозяин.

– Почему собираются судить Арнау? – спросила Аледис, когда Жоан снова повернулся к ним.

Сахат наблюдал за марсельским кораблем: это была крепкая галера с одной мачтой, с одним рулем на корме и двумя боковыми, со ста двадцатью гребцами на борту.

Команда готовилась сниматься с якоря.

– Она быстрая и очень надежная, – заметил Филиппо, – пережила уже несколько встреч с пиратами, и ей всегда удавалось улизнуть. Через три-четыре дня ты будешь в Марселе, а оттуда тебе будет легко сесть на какой-нибудь каботажный корабль и добраться до Барселоны.

Мавр кивнул.

Филиппо, держась одной рукой за предплечье Сахата, палкой показывал на галеру. Служащие, коммерсанты и рабочие порта уважительно здоровались с ним, проходя мимо. Потом они с той же вежливостью здоровались с Сахатом.

– Погода хорошая, – добавил Филиппо, показывая палкой на небо, – у тебя не будет проблем.

Капитан корабля подошел к борту и подал знак Филиппо. Сахат почувствовал, как старик сжал его руку.

– Мне кажется, что я тебя больше не увижу, – с грустью произнес торговец.

Мавр повернулся к нему лицом, но Филиппо сжал его руку еще сильнее.

– Я уже стар, Сахат.

Они обнялись, стоя у галеры.

– Позаботься о моих делах, – сказал мавр, отходя от него.

– Я позабочусь, – пообещал Филиппо, – а когда не смогу, – добавил он дрожащим голосом, – это будут делать мои сыновья. Но тебе, я думаю, еще придется помогать им.

– Я сделаю это, – пообещал в свою очередь Сахат.

Филиппо прижал к себе Сахата и поцеловал его перед всей толпой, которая собралась перед отплытием галеры, ожидавшей последнего пассажира. Все зашушукались, поразившись такому проявлению чувств со стороны Филиппо Тешио.

– Иди, – сказал ему старик.

Сахат приказал двум рабам, которые несли его багаж, идти вперед и последовал за ними.

Когда он поднялся на галеру, Филиппо уже покинул берег.

На море стоял штиль.

Сто двадцать гребцов налегали на весла, и галера уверенно шла вперед.

«У меня не хватило мужества, – признавался Жусеф в своем письме после того, как объяснил ситуацию, спровоцированную реальным или вымышленным воровством гостии, – убежать из еврейского квартала и быть с отцом в его последние минуты. Думаю, он это понимает, где бы он ни был сейчас».

Сахат, находясь на носу галеры, поднял взгляд к горизонту.

«У тебя и твоих близких достаточно мужества, чтобы жить в христианском городе», – сказал он сам себе.

Мавр прочитал письмо несколько раз.

«Ракель не хотела бежать, но мы ее убедили», – писал Жусеф. Сахат пропустил остальную часть письма, уже не раз читанного прежде, и сразу перешел к его финалу:

«Вчера инквизиция арестовала Арнау, а сегодня мне удалось выяснить через одного еврея, который состоит при дворе епископа, что на него донесла его супруга Элионор, сообщив о его связи с евреями. Поскольку инквизиция требует двух свидетелей, чтобы поверить доносу, Элионор призвала нескольких священников из церкви Святой Марии у Моря, которые, по-видимому, присутствовали при их ссоре. Судя по всему, слова, произнесенные Арнау, могут считаться святотатством, а значит, в полной мере подтверждают донос Элионор.

Дело достаточно сложное. Арнау очень богат, и в его имуществе заинтересована инквизиция. К тому же дело находится в руках такого человека, как Николау Эймерик».

Сахат вспомнил надменного инквизитора, который получил эту должность за шесть лет до того, как он уехал из графства. Он видел его на всех религиозных праздниках, куда вынужден был сопровождать Арнау.

«С тех пор как ты уехал, у Эймерика становилось все больше и больше власти. Сейчас он не боится даже самого короля. Вот уже несколько лет, как король не платит подати Папе за то, что Урбан IV предложил Сардинию сеньору де Арбореа, вожаку восстания против каталонцев. После долгой войны с Кастилией начинает бурлить и корсиканская знать. Всем этим воспользовался Эймерик, который подчиняется непосредственно Папе, а потому на равных говорит с королем. Он стремится к тому, чтобы инквизиция распространила свою власть над евреями и прочими нехристианскими общинами. Боже, избавь нас от этого!

Король, владелец всех еврейских общин Каталонии, категорически противится этому. Однако Эймерик продолжает настаивать на этом перед Папой, который не очень-то расположен защищать интересы нашего монарха.

Помимо желания вмешаться в еврейский вопрос против воли короля, Эймерик осмелился объявить еретическими труды каталонского теолога Раймунда Льюля. Вот уже свыше полувека доктрины Льюля почитаются Каталонской церковью, и король усадил за работу юристов и философов, чтобы те обосновали правильность его учений и защитили их, поскольку он воспринял это дело как личное обвинение со стороны инквизиции.

Мне представляется, что Эймерик намерен превратить процесс против Арнау, барона Каталонии и морского консула, в новое столкновение с королем, чтобы еще больше укрепить свое положение и добыть целое состояние для инквизиции. Насколько я понял, Эймерик уже написал папе Урбану, что удержит королевскую долю в имуществе Арнау, чтобы покрыть те подати, которые задолжал ему Педро IV. Таким образом инквизитор отомстит королю через одного из представителей каталонской знати и упрочит свое положение перед Папой.

Я думаю, что положение Арнау очень шаткое, если не безнадежное. Его брат Жоан – инквизитор, причем достаточно жестокий; его жена Элионор сама же на него и донесла; мой отец умер, а мы, исходя из обвинения в связях с евреями и для нашего же блага, не должны показывать, как высоко мы ценим Арнау. У него остался только ты».

Так заканчивал свое письмо Жусеф.

«У него остался только ты», – повторил про себя Сахат и вложил письмо в сундучок, в котором хранил всю переписку с Хасдаем за последние пять лет.

Всматриваясь в морскую даль, мавр почти беззвучно прошептал:

– Налегайте на весла, марсельцы, у него остался только я…

Эулалия и Тереза вышли из-за стола по знаку Аледис.

Жоан сделал то же самое; Мар как будто и не заметила его ухода.

– Почему ты с ним так обращаешься? – спросила Аледис, когда они остались вдвоем на первом этаже; было тихо, слышалось лишь потрескивание почти сгоревших дров.

Мар молчала.

– Он ведь его брат…

– Этот монах не заслуживает лучшего обращения.

Мар не подняла глаз.

Она сидела, уставившись в стол, и ковыряла торчавшую в доске щепку.

«Она очень привлекательная», – подумала Аледис.

Блестящие волосы молодой женщины волной спадали на плечи. Черты лица – пухлые губы, высокие скулы, выдающийся подбородок и прямой нос – были красиво очерчены. Аледис также отметила, что у нее великолепные белые зубы. Во время их пути из дворца в таверну она не могла оторвать глаз от крепкого и ладно скроенного тела Мар. Но ее руки ничем не отличались от рук простой крестьянки – такие же шершавые и мозолистые…

Мар оставила в покое щепку и перевела взгляд на Аледис, которая застыла, откровенно разглядывая ее.

– Это длинная история, – призналась она.

– Не переживай, у меня есть время, – сказала Аледис.

Мар усмехнулась и на некоторое время задумалась.

А почему бы ей и не поведать этой Аледис свою историю? Вот уже несколько лет она не разговаривала с женщинами. Долгое время, замкнувшись в себе, она работала не покладая рук на неблагодарных землях, чтобы колосья и солнце поняли ее позор и сжалились над ней…

Почему нет?

Аледис казалась ей доброй женщиной.

– Мои родители умерли во время чумы, когда я была еще ребенком, – начала рассказывать Мар.

Она не скупилась на подробности.

Аледис вздрогнула, когда Мар заговорила о любви, которую она почувствовала на пустыре у замка Монбуи. «Я тебя понимаю, – чуть было не призналась она, – я тоже…»

Арнау, Арнау, Арнау – каждое пятое слово у Мар было «Арнау».

Аледис вспомнила морской бриз, ласкающий ее молодое тело, вспомнила, как встречи с юным Арнау распаляли в ней желание. Рассказывая историю своего похищения и замужества, Мар неожиданно расплакалась.

Аледис взяла ее за руку и легонько пожала.

– Спасибо, – с благодарностью произнесла Мар, проглотив комок, подступивший к горлу.

– У тебя есть дети? – мягко спросила Аледис, когда та успокоилась.

– Был… сын, – ответила Мар. – Новорожденный умер четыре года назад, во время эпидемии чумы, которая тогда свирепствовала. Отец не видел ребенка. Он даже не знал, что я была беременна. Он погиб в Калатаюде, защищая короля, который, вместо того чтобы командовать войсками, отправился из Валенсии в Руссильон спасать свою семью от новой вспышки чумы.

Мар презрительно улыбнулась.

– А при чем здесь Жоан? – не удержалась Аледис.

– Монах все понял о моей любви к Арнау… и догадывался, что он, сам того не осознавая, тоже любил меня…

Аледис ударила кулаком по столу, когда закончила слушать историю Мар.

Ночь была тихой, и звук от удара разнесся по всему зданию.

– Ты собираешься донести на них?

– Арнау всегда защищал монаха, – ответила Мар, – ведь он его брат. Он любит Жоана.

Аледис вспомнила двух мальчиков, которые жили на первом этаже у Пере и Марионы: Арнау, бастайш, носил камни, а Жоан учился при соборе.

– Монах не хотел причинить вреда своему брату, и все же… Теперь я не могу увидеть Арнау и не знаю, верит ли он, что я все еще люблю его. – Мар тяжело вздохнула. – Они будут судить Арнау. Возможно, его приговорят…

Молодая женщина снова расплакалась.

– Не думай, что я собираюсь нарушить клятву, которую дала тебе, – сказала Аледис старухе, прощаясь с ней. – Но мне нужно поговорить с ним.

Франсеска попыталась рассмотреть в полутьме выражение ее лица. Заметив напряженный взгляд старухи, Аледис добавила:

– Доверься мне.

Арнау тотчас поднялся, увидев вошедшую в камеру Аледис, но теперь он ее не звал. Он только смотрел, как две женщины шептались в темноте.

Где Жоан?

Вот уже два дня брат не приходит к нему, а ему так много нужно у него спросить…

Арнау хотел выяснить, кем была эта женщина. Почему она здесь? Почему охранник сказал ему, что эта старуха – его мать? Продвигается ли процесс? Как идут его дела?..

А Мар? Что с Мар?

Наверное, что-то случилось.

С тех пор как Жоан посетил его в последний раз, охранник снова стал обходиться с ним, как и с остальными: его еда состояла из куска черствого хлеба и затхлой воды, а ведро исчезло.

Арнау увидел, как женщина отошла от старухи. Прислонившись спиной к стене, он начал опускаться на пол, но вдруг заметил, что посетительница направляется к нему.

Арнау поспешно выпрямился. Женщина остановилась в нескольких шагах от него, в стороне от слабых лучей света, которые проникали в камеру. Он прищурился, пытаясь рассмотреть ее.

– Инквизитор запретил приходить к тебе, – услышал он голос женщины.

– Кто ты? – спросил он. – Откуда ты это знаешь?

– У нас нет времени, Арн… Арнау.

Она назвала его Арнау!

– Если придет охранник…

– Кто ты?

Почему она не может сказать ему? Почему не может обнять и утешить его?

«Он этого не выдержит», – звучали в ее ушах слова Франсески. Аледис повернулась к старухе, а затем снова посмотрела на Арнау.

Морской бриз, песчаный берег, ее юность, долгий путь на Фигерас…

– Кто ты? – услышала она снова.

– Это не важно. Я только хочу сказать тебе, что Мар в Барселоне, она ждет тебя. Она любит тебя. Продолжает любить тебя…

Аледис видела, как Арнау напрягся, и замолчала на несколько секунд.

В этот момент в коридоре послышался шум.

Похоже, у нее совсем не осталось времени!

Шум усилился. Ключ повернулся в замочной скважине.

Арнау тоже это услышал и, нахмурившись, посмотрел на дверь.

– Ты хочешь, чтобы я ей что-нибудь передала?

Дверь открылась, и пламя факелов, горевших в коридоре, осветило Аледис.

– Скажи ей, что я тоже… я люблю ее. Хотя и не могу…

Охранник вошел в камеру.

Аледис направилась к выходу.

– Зачем ты разговаривала с менялой? – спросил ее тучный охранник, заперев дверь.

– Он позвал меня, когда я собиралась выходить.

– С ним запрещено разговаривать.

– Честно говоря, я не знала. Впервые слышу, что он меняла. Я ему не ответила бы, даже не приблизилась бы к нему!

– Инквизитор запретил…

Не дослушав его, Аледис достала кошелек, привычно звякнув монетами.

– Чтобы тебя здесь больше не было, – грубо сказал альгвасил, взяв деньги. – Если придешь еще раз, останешься в камере. Поняла?

Оставшийся в темном подземелье Арнау пытался понять слова этой женщины: «Она любит тебя. Продолжает любить тебя».

Однако мысли его о Мар были прерваны, когда Арнау вспомнил, как внезапный свет факелов проник в камеру и он увидел огромные карие глаза своей недавней собеседницы.

Он знал эти глаза. Да, знал. Но где и когда он их видел?..

Она пообещала Мар, что передаст ему привет.

– Не беспокойся, – уверенно произнесла Аледис, – Арнау будет знать, что ты здесь и ждешь его.

– Скажи ему, что я его люблю! – крикнула Мар вслед Аледис, которая уже отправилась на площадь Льяна.

Вдова задержалась в дверях и, повернувшись к ней, улыбнулась.

Когда Аледис скрылась из виду, Мар тоже вышла.

Она думала об Арнау во время всего пути от Матаро; она думала о нем каждую минуту, находясь в Барселоне. От площади Льяна она прошла несколько шагов по улице Бория, мимо часовни Святого Марка, и повернула направо.

Остановившись в начале улицы Монкада, Мар несколько минут рассматривала роскошные дома знати, расположенные по обеим ее сторонам.

– Сеньора! – воскликнул Пере, старый слуга Элионор, уступая ей дорогу у ворот особняка Арнау. – Как я рад, что снова вижу вас! Сколько прошло… – Пере замолчал и нервным жестом пригласил ее войти во двор, вымощенный от самых ворот. – Что привело вас сюда?

– Я приехала повидать донью Элионор.

Пере кивнул и скрылся в доме.

Пока слуга ходил докладывать о гостье, она оглядывалась вокруг: все оставалось по-прежнему. Двор, прохладный и чистый, с блестящими вычищенными камнями; конюшни – прямо перед ней, а справа – внушительная лестница, ведущая на господский этаж, по которой только что поднялся Пере.

Слуга вернулся расстроенный:

– Сеньора не желает вас принимать.

Мар посмотрела на верхний этаж и заметила, как неясная тень мелькнула за одним из окон.

Когда-то с ней уже было нечто подобное…

Когда?

Она снова посмотрела на окна.

– Однажды, – пробормотала она, задумчиво глядя на Пере, который не осмелился утешать оскорбленную Мар, – я пережила то же самое. Арнау вышел победителем, Элионор. Предупреждаю тебя: ты заплатишь свой долг сполна.