Пасха 1367 года

Барселона

Арнау продолжал стоять на коленях перед своей Святой Девой, пока священники вели пасхальную церемонию. Он вошел в церковь Святой Марии у Моря вместе с Элионор. В храме было полно прихожан, но люди расступились, чтобы барон и баронесса смогли пройти в первый ряд. Арнау узнавал их лица: этот взял у него взаймы для новой лодки; другой доверил ему свои сбережения; еще один просил денег на приданое дочери; а тот, что стоит опустив глаза, пока не отдал свой долг.

Арнау остановился рядом с ним и, к неудовольствию Элионор, протянул должнику руку.

– Мир тебе, – сказал он, обращаясь к мужчине.

У того засияли глаза, и Арнау пошел дальше, к главному алтарю.

«Это все, что у меня есть, – говорил он Святой Деве, – простые люди, которые умеют ценить человека и его помощь».

Жоан продолжал преследовать грешников, о Гильеме он ничего не знал.

Ну а Мар… Что о ней сказать?..

Элионор ударила его по лодыжке, а когда Арнау посмотрел на нее, она жестом показала, чтобы он поднялся с колен.

«Где это видано, чтобы знатная особа стояла на коленях столько времени?» – уже несколько раз укоряла его жена.

Арнау не обратил на нее внимания, но Элионор снова ударила его носком туфли.

«С этой женщиной я вынужден жить, мама, – продолжал шептать Арнау. – Она больше заботится о внешней стороне, чем о душе. – Он тяжело вздохнул. – Она хочет, чтобы я сделал ее матерью. Должен ли я? Она мечтает только о наследнике, о сыне, который бы гарантировал ее будущее».

Элионор вновь шлепнула его по лодыжкам. Когда Арнау посмотрел на нее, она кивнула в сторону остальных знатных господ, которые находились в церкви Святой Марии. Некоторые стояли, но бо́льшая часть сидела; только Арнау продолжал стоять на коленях.

– Святотатство!

Крик разнесся по всей церкви.

Священники замолчали. Арнау встал, и все посмотрели в сторону главного входа в церковь Святой Марии.

– Святотатство! – снова раздался громкий возглас.

Несколько человек направились к главному алтарю, откуда продолжали доноситься крики: «Святотатство!», «Ересь!», «Демоны!» и… «Евреи!».

Люди собирались поговорить со священниками, но один из них сам обратился к прихожанам.

– Евреи надругались над святой гостией! – воскликнул он.

Среди присутствующих послышалось недовольное перешептывание.

– Им мало того, что они убили Иисуса Христа, – снова выкрикнул человек, стоящий у алтаря, – так теперь им надо надругаться над его телом!

По церкви прокатился гул возмущенных голосов. Арнау встретился глазами с Элионор.

– Это твои друзья-евреи, – сказала она ему.

Арнау знал, на что намекала жена.

С тех пор как он выдал Мар замуж, ему стало невыносимо оставаться дома, и по вечерам Арнау часто ходил навещать своего старого друга Хасдая Крескаса, засиживаясь у него до поздней ночи. Прежде чем Арнау успел ответить супруге, знать и старшины, которые их сопровождали, принялись обсуждать заявление священников.

– Они хотят заставить Христа страдать и после смерти, – сказал один.

– Закон обязывает их находиться на Пасху дома, при закрытых дверях и окнах. Как они могли? – спросил другой.

– Они сбежали, – утверждал третий.

– А дети? – вмешалась какая-то женщина. – Наверное, евреи опять похитили несчастного христианского ребенка, чтобы распять его и съесть сердце…

– И выпить его кровь, – добавил кто-то из богатых горожан.

Арнау не мог отвести взгляда от этой взбешенной кучки знатных особ.

Как они могут так говорить?

Он снова посмотрел на Элионор. Криво улыбнувшись, она повторила:

– Твои друзья…

В ее голосе звучала откровенная издевка.

В этот момент все прихожане церкви Святой Марии стали призывать к мщению.

«В еврейский квартал!» – кричали они.

Подстрекая друг друга возгласами о ереси и святотатстве, люди бросились к выходу.

Знать осталась позади.

– Если ты не поспешишь, – услышал он голос Элионор, – то вряд ли успеешь в еврейский квартал.

Арнау повернулся к жене, потом посмотрел на статую Святой Девы. Крики доносились уже с Морской улицы.

– Откуда столько ненависти, Элионор? Разве тебе не хватает того, что у тебя есть?

– Нет, Арнау. Ты знаешь, что у меня нет того, чего я хочу. Возможно, ты отдаешь это своим друзьям-евреям.

– Что ты имеешь в виду, жена?

– Тебя, Арнау, тебя. Ты прекрасно знаешь, что так и не выполнил своих супружеских обязанностей.

В следующее мгновение Арнау вспомнил многочисленные попытки Элионор сблизиться с ним, которые он всякий раз отвергал: сначала тактично, стараясь не обидеть ее, а потом резко, не заботясь о деликатности.

– Король заставил меня жениться на тебе, но ничего не говорил по поводу того, чтобы я удовлетворял твои потребности, – выпалил он.

– Король – нет, – ответила она, – но Церковь – да.

– Бог не может обязать меня спать с тобой!

Элионор выслушала своего мужа, пристально глядя на него; потом очень медленно повернулась к главному алтарю. В церкви не осталось ни одного прихожанина, кроме них и… трех священников, которые молча слушали супружескую перепалку. Арнау тоже повернулся к святым отцам, а затем перевел взгляд на Элионор, которая, прищурив глаза, едко усмехнулась.

Не проронив больше ни слова, Арнау повернулся к жене спиной и направился к выходу из церкви.

– Иди к своим любимым евреям! – услышал он крик Элионор.

Холодок пробежал по спине Арнау.

В этом году Арнау, как и прежде, занимал должность морского консула. Нарядно одетый, он отправился в сторону еврейского квартала. Шум разбушевавшейся толпы нарастал по мере того, как он поднимался по Морской улице, к площади Блат и спуску Презо́, чтобы добраться до церкви Святого Жауме.

Люди требовали мщения и, сбившись в кучки, стояли у ворот, защищаемых солдатами короля.

Несмотря на толчею, Арнау довольно легко пробил себе дорогу.

– Досточтимый консул, – сказал ему офицер охраны, – вход в еврейский квартал запрещен. Мы ожидаем приказа от королевского наместника, инфанта дона Хуана, сына Педро Четвертого.

И приказ поступил.

На следующее утро инфант дон Хуан приказал закрыть всех евреев Барселоны в главной синагоге – без воды и еды, – пока они не выдадут виновных в осквернении гостии.

– Пять тысяч человек, – пробормотал Арнау, сидевший в своем кабинете на бирже.

Когда ему сообщили эту новость, он так разволновался, что до сих пор не мог успокоиться.

– Пять тысяч человек, закрытых в синагоге без воды и еды! Что будет с новорожденными? Чего добивается инфант? Неужели он думает, что какой-нибудь еврей объявит себя виновным в осквернении гостии? Какой глупец может ожидать, что кто-то обречет себя на смерть?

Арнау ударил кулаком по столу и встал. Человек, сообщивший ему эту новость, вздрогнул.

– Предупреди охрану, – приказал ему Арнау.

Досточтимый морской консул, не теряя ни минуты, отправился через весь город в сопровождении полудюжины вооруженных миссаджей. Двери еврейского квартала, все еще охраняемые солдатами короля, были открыты настежь; толпа, стоявшая перед ними, уже схлынула, но оставалось еще чуть больше сотни любопытных, которые пытались заглянуть внутрь, не обращая внимания на тумаки солдат.

– Кто командует? – осведомился Арнау у офицера, дежурившего у ворот.

– Викарий, – ответил офицер.

– Сообщите ему обо мне.

Викарий поспешил явиться.

– Чего ты хочешь, Арнау? – спросил он, протягивая ему руку.

– Я хочу поговорить с евреями.

– Инфант приказал…

– Я знаю, – перебил его Арнау. – Именно поэтому я должен поговорить с ними. У меня начато много операций, которые касаются евреев. Мне нужно кое-что обсудить с ними.

– Но инфант… – снова начал викарий.

– Инфант живет на деньги тех, кто ходит в синагоги! Двенадцать тысяч суэльдо в год должны быть уплачены королю.

Викарий кивнул головой, и Арнау продолжил:

– Инфант заинтересован в том, чтобы нашлись виновные в осквернении, но ни у кого из нас нет сомнений, что он так же заинтересован в успехе коммерческих дел евреев, иначе… – Арнау глубоко вдохнул. – Учти, что бо́льшая часть этой суммы обеспечивается еврейским кварталом Барселоны.

Викарий прекрасно понимал, о чем ему говорил Арнау, и пропустил его и сопровождающих.

– Они в главной синагоге, – сказал викарий, когда консул проходил мимо него.

– Я знаю, знаю.

Еврейский квартал напоминал муравейник. Чтобы не терять времени, Арнау шел не останавливаясь, однако он сразу заметил, что целый рой черных монахов усердно «инспектирует» каждый еврейский дом, стремясь во что бы то ни стало найти окровавленную гостию.

У входа в синагогу Арнау натолкнулся на еще один отряд королевской охраны.

– Я пришел поговорить с Хасдаем Крескасом.

Офицер охраны попытался оказать сопротивление, но сопровождавший их помощник викария подал ему знак, и Арнау пропустили.

В ожидании Хасдая Арнау снова окинул взглядом еврейский квартал. Дома с открытыми настежь дверями представляли жалкое зрелище. Монахи врывались в жилища, а затем выходили оттуда с предметами, которые показывали другим монахам, и те, осмотрев их, отрицательно качали головой и швыряли на землю, где уже валялась целая куча предметов обихода.

«Так кто же осквернитель?» – подумал Арнау.

– Досточтимый, – услышал он голос за спиной.

Арнау повернулся и увидел Хасдая. Несколько секунд он смотрел в эти глаза, наполненные слезами, и не знал, чем утешить друга, который вынужден был наблюдать, как грабят его имущество. Арнау приказал солдатам отойти. Миссаджи подчинились, но солдаты короля продолжали стоять рядом.

– Вас что, интересуют дела Морского консульства? – спросил их Арнау. – Отойдите вместе с моими людьми. Все дела, которые я веду, – государственная тайна.

Солдаты нехотя подчинились.

Арнау и Хасдай посмотрели друг на друга.

– Мне бы хотелось обнять тебя, – сказал ему Арнау, когда уже никто не мог их слышать.

– Мы не должны этого делать.

– Знаю. Но я хотел тебе сказать. Как вы?

– Плохо, Арнау. Плохо. Нам, старикам, все равно, молодые тоже потерпят, а вот дети не ели и не пили уже много часов. Есть несколько новорожденных, и если у матерей закончится молоко… Мы здесь не так уж долго, но физиологические потребности… Ты понимаешь меня…

– Я могу помочь вам?

– Мы бы хотели начать переговоры, но викарий не соглашается прийти к нам. Ты прекрасно знаешь, что есть только один путь – купить нам свободу.

– О какой сумме я могу вести речь?

Взгляд Хасдая, полный неизбывной тоски, не дал ему договорить. Сколько стоили жизни пяти тысяч евреев?

– Я доверяю тебе, Арнау. Мои соплеменники в опасности.

Арнау протянул ему руку.

– Мы доверяем тебе, – повторил Хасдай на прощание.

Арнау снова прошел сквозь толпу суетящихся черных монахов.

Ну что, нашли окровавленную гостию?

Вещи, включая мебель, валялись на улицах еврейского квартала…

Он попрощался с викарием, стоявшим у ворот, и направился в город. В тот же вечер Арнау попросил викария об аудиенции.

Но сколько он должен предложить за одну человеческую жизнь? А за жизнь всей еврейской общины?

Арнау торговал самым разным товаром: тканью, специями, зерном, скотом, кораблями, золотом и серебром, он знал цену рабов, но сколько стоит друг?

Покинув еврейский квартал, Арнау повернул налево и пошел по улице Банис-Ноус; затем пересек площадь Блат и, когда уже находился на улице Кардерс, возле поворота на Монкаду, где был его дом, резко остановился.

Зачем он туда идет? Чтобы встретиться с Элионор?

Ну уж нет!

Круто развернувшись, он направился к Морской улице и спустился вниз, к своей лавке. С того дня, как он согласился на брак Мар, Элионор настойчиво преследовала его. Сначала она действовала с помощью уловок, но даже тогда эта женщина ни разу не назвала его любимым! Ее никогда не интересовали дела Арнау, ей никогда не приходило в голову спросить, что он ел, как себя чувствует…

Когда эта тактика не оправдала себя, Элионор решила идти в лобовую атаку.

«Я – женщина», – заявила она однажды.

Должно быть, ей не понравился взгляд, которым Арнау ответил ей, не сказав при этом ни слова. То же самое он сделал, когда через несколько дней Элионор произнесла: «Наш брак не должен оставаться бесплодным! Мы живем во грехе».

– С каких это пор ты стала интересоваться моим спасением? – спросил ее Арнау.

Вызов мужа не смутил баронессу, и она решила поговорить с отцом Жули Андреу, одним из священников церкви Святой Марии, чтобы ввести его в курс семейных дел. Поскольку святой отец был заинтересован в спасении своих верующих, а Арнау был одним из самых любимых прихожан, Элионор решила найти поддержку вне семьи. Отмахнуться от священника, как он поступал с Элионор, Арнау не мог.

– Поймите меня, святой отец, – говорил он, когда Жули подошел к нему во время молитвы в церкви Святой Марии и завел разговор о супружеском долге. – Я ничего не могу с собой поделать…

После того как он отдал Мар рыцарю Понтсу, Арнау попытался забыть о девушке.

Он остался один.

Все те, кого он любил, исчезли из его жизни.

Почему бы ему и впрямь не завести детей, чтобы потом играть с ними, заботиться о них, посвятить всего себя им и найти в них то, чего ему не хватало? Он понимал, что осуществить это можно только с Элионор. Но когда Арнау видел, как она льнет к нему, преследует его, подстерегая в разных уголках особняка, его настроение резко менялось. Фальшивый голос Элионор, столь непохожий на тот, каким она к нему обращалась до сих пор, наигранность в ее движениях – все это подавляло все желания Арнау…

– Что вы хотите сказать, сын мой? – спросил его священник.

– Король заставил меня жениться на Элионор, святой отец, но он даже не спросил, нравится ли мне его воспитанница.

– Баронесса…

– Баронесса меня не привлекает, святой отец. Моя плоть отказывается…

– Я могу порекомендовать вам хорошего врача, – не дослушав его, сказал священник.

Арнау улыбнулся:

– Нет, святой отец, нет. Речь не об этом. Физически я здоров, просто…

– Тогда вы должны заставить себя выполнить ваши супружеские обязанности. Господь ждет…

Арнау выслушал поучительные рассуждения священника и вдруг представил себе, как Элионор жалуется святому отцу, выдумывая тысячи историй.

Что они себе вообразили?

– Послушайте, – довольно резко заговорил Арнау, – я не могу заставить свое тело возжелать женщину, которую не люблю.

Священник хотел было перебить его, но Арнау остановил его жестом:

– Я поклялся быть верным моей жене, и я это делаю: никто не может обвинить меня в грехопадении. Я часто прихожу молиться и даю деньги на церковь Святой Марии. У меня такое чувство, что, давая деньги на строительство храма, я искупаю те слабости, которые позволил себе в молодости.

Священник, не скрывая сожаления, посмотрел на него и вздохнул:

– Сын мой…

– Как вы полагаете, святой отец?

Тот напрягся, пытаясь найти среди своих скудных познаний в теологии какой-нибудь аргумент, чтобы возразить Арнау, но эти усилия ни к чему не привели.

В конце концов священник ушел вместе с рабочими церкви Святой Марии, спешащими домой после тяжелого трудового дня.

Когда Арнау остался один, он вновь обратился к своей Святой Деве и стал перед ней на колени:

– Я думаю только о ней, матушка. Почему ты позволила мне отдать ее рыцарю Понтсу?

Он не видел Мар с того дня, как она обвенчалась с Фелипом де Понтсом. Когда тот через несколько месяцев умер, Арнау хотел прийти к вдове, но Мар отказалась принять его.

«Тем лучше», – подумал тогда Арнау.

Клятва перед Святой Девой давила на него больше, чем когда-либо: он был вынужден хранить верность нелюбимой женщине, которая, в свою очередь, никогда не любила его.

Сокрушаясь и тоскуя, Арнау постоянно задавался одним и тем же вопросом: как он мог позволить себе отказаться от единственного любимого им человека, с которым, несомненно, был бы счастлив?!

– Ну что, они нашли гостию? – спросил Арнау у викария, когда они сидели друг против друга во дворце, окна которого выходили на площадь Блат.

– Нет, – коротко ответил тот.

– Я поговорил с городскими советниками, – сообщил ему Арнау, – они согласны со мной. Заточение всей еврейской общины может очень серьезно сказаться на коммерческих интересах Барселоны. Сезон мореходства только что начался. В порту стоят несколько кораблей, готовых к отплытию. Среди них есть корабли евреев; их нужно либо разгрузить, либо ждать купцов, которые согласятся пойти с ними в плавание. Проблема в том, что не весь груз принадлежит евреям: там есть и товары христиан.

– Почему они их не разгрузят?

– Это обойдется слишком дорого для христиан.

Викарий развел руками, давая понять, что ничего не может поделать.

– Тогда перегрузите товары евреев на одни корабли, а товары христиан на другие, – предложил он, немного подумав.

Арнау покачал головой:

– Это невозможно. Не у всех кораблей тот же маршрут. Ты знаешь, что сезон мореходства краток. Если корабли вовремя не выйдут в море, торговля затянется, они не смогут вернуться в срок. Потеря одной ходки приведет к повышению цен на товары. Мы все потеряем деньги, – объяснил Арнау и подумал: «И ты в том числе». – С другой стороны, пребывание кораблей в порту Барселоны опасно. Если начнется шторм…

– Ну и что ты предлагаешь? – перебил его викарий.

«Чтобы вы их отпустили. Чтобы вы приказали монахам прекратить обыскивать их дома и вернули людям имущество, чтобы…»

– Оштрафуйте евреев.

– Народ требует наказать виновных, и инфант пообещал найти их. Осквернение гостии…

– Осквернение гостии, – прервал его Арнау, – можно оценить дороже, чем другое преступление. Зачем спорить? Евреи уже осуждены и приговорены – независимо от того, найдется окровавленная гостия или нет.

Арнау посмотрел на викария, который явно колебался, и спросил:

– Почему не попытаться сделать это? Если все удастся, заплатят евреи, только они. В противном случае этот год для коммерции станет провальным – вот тогда мы поплатимся все.

Окруженный рабочими, среди шума и пыли, Арнау смотрел на ключевой камень, который закрывал второй из четырех сводов в центральном нефе церкви Святой Марии.

Это был последний свод, который они построили.

На большом ключевом камне была изображена сцена Благовещения: стоящая на коленях Богородица в красной накидке, расшитой золотом, принимает известие о своем скором материнстве из уст архангела. Живые цвета, красные и синие, в сочетании с позолотой приковывали внимание Арнау…

Прекрасная сцена!

Викарий обдумал предложение Арнау и в конце концов уступил: двадцать пять тысяч либр и пятнадцать виновных.

Таков был ответ викария после переговоров с инфантом доном Хуаном.

– Пятнадцать виновных? Ты хочешь казнить пятнадцать человек из-за наговоров четырех умалишенных?

Викарий стукнул кулаком по столу:

– Эти умалишенные являются служителями святой католической церкви!

– Ты прекрасно знаешь, что я прав, – настаивал Арнау.

Оба посмотрели друг на друга.

– Без виновных, – твердо произнес Арнау.

– Это невозможно. Инфант…

– Без виновных! Двадцать пять тысяч либр – это целое состояние.

Арнау снова покинул дворец викария, не зная, что делать дальше.

Как сказать о результате переговоров Хасдаю?

Неужели придется объяснять, что пятнадцать из них должны умереть? Однако картина пяти тысяч человек, запертых в синагоге без воды и еды, не выходила из головы…

– Когда будет ответ? – спросил он у викария.

– Инфант на охоте.

На охоте!

Несколько тысяч человек заточены по его приказу, а он отправился на охоту!

От Барселоны до Жироны, где находятся земли инфанта, герцога Жироны и Серверы, должно быть, не более трех часов езды на лошади, но Арнау пришлось подождать до следующего дня, до самого вечера…

– Тридцать пять тысяч либр и пятеро виновных, – поджав губы, произнес викарий.

По тысяче либр за еврея.

«Возможно, это и есть цена за каждого человека», – подумал Арнау.

– Сорок тысяч и никаких виновных.

– Нет.

– Я пойду к королю.

– Ты прекрасно знаешь, что у короля достаточно проблем из-за войны с Кастилией, для этого он и оставил своего сына наместником. Для чего-то же он его назначил?

– Сорок пять тысяч, но без виновных.

– Нет, Арнау, нет…

– Спроси у него!.. – крикнул Арнау. – Я тебя прошу, – добавил он, стараясь успокоиться.

Зловоние, которое исходило из синагоги, ударило в нос Арнау, когда он был еще в нескольких метрах.

Улицы еврейского квартала выглядели еще ужаснее, чем день назад; повсюду валялись выброшенные из домов вещи евреев, битая посуда и разломанная мебель. Внутри жилищ слышался стук и треск: черные монахи долбили стены и срывали полы в поисках тела Христова. Арнау пришлось сделать над собой усилие, когда он встретился с Хасдаем, которого на этот раз сопровождали два раввина и предводители общины.

У консула слезились глаза – от потоков мочи, которые вытекали из синагоги, или от избытка чувств, вызванных теми новостями, которые он должен был им сообщить?

Под аккомпанемент бесконечных стонов Арнау наблюдал за людьми, которые глубоко дышали, стараясь вдохнуть как можно больше свежего воздуха.

Господи, как же они выдерживали там, внутри?!

Евреи затравленно оглядывались по сторонам, ужасаясь тому, что творилось на улицах их квартала, и частое дыхание прерывалось от увиденного безобразия.

– Они требуют виновных, – сказал им Арнау, когда все пятеро пришли в себя. – Мы начали с пятнадцати, закончили пятью, и я надеюсь…

– Мы не можем ждать, Арнау Эстаньол, – перебил его один из раввинов. – Сегодня умер старик. Он был болен, но наши врачи не смогли для него ничего сделать, даже смочить ему губы. Нам не позволяют похоронить его. Ты понимаешь, что это означает?

Он пронзительно посмотрел на Арнау, и тот кивнул.

– Завтра зловоние от его разлагающегося тела добавится к…

– В синагоге такая теснота, – перебил его Хасдай, – что мы не можем даже двигаться. У людей нет возможности подняться, чтобы отправить свои естественные потребности. У матерей исчезло молоко; они давали грудь и новорожденным, и старшим детям, чтобы утолить их жажду. Если мы подождем еще несколько дней, пятеро виновных покажутся пустяком.

– И еще сорок пять тысяч либр, – добавил Арнау.

– Что нам деньги, если мы все можем умереть? – вмешался другой раввин.

– И что же? – спросил Арнау.

– Соглашайся, Арнау, – взмолился Хасдай.

Арнау позвали на следующее утро.

Трое виновных.

– Это ведь люди! – упрекнул Арнау викария.

– Это – евреи, Арнау. Всего лишь евреи. Еретики являются собственностью короны. Без ее милости они бы уже сегодня все были мертвы. Король решил, что трое из них должны заплатить за осквернение гостии. Этого требует народ.

«С каких это пор королю стал так важен народ?» – подумал Арнау.

– Кроме того, – настаивал викарий, – так решатся проблемы консульства.

Труп старика, высохшие груди матерей, плачущие дети, стоны и зловоние – все это заставило Арнау дать согласие.

Викарий откинулся на спинку стула.

– Два условия, – добавил Арнау, призывая его снова прислушаться. – Первое: они сами выберут виновных. – Он закашлялся. – И второе: договор должен быть одобрен епископом, чтобы успокоить прихожан.

Викарий согласился с первым условием, а по поводу второго сказал:

– Я уже сделал это, Арнау. Или ты думаешь, что мне очень хочется видеть новую бойню в их квартале?

Процессия отправилась из самого еврейского квартала. Улицы казались пустынными, двери и окна домов были закрыты, повсюду валялись обломки разбитой мебели. Тишина в еврейском квартале воспринималась как укор тому шуму, который слышался за его пределами, где люди толпились вокруг епископа, наряженного в расшитые золотом одежды, сверкавшие на ярком средиземноморском солнце. Здесь же собралось бесконечное множество священников и черных монахов, которые стояли в ожидании, растянувшись вдоль всей улицы Бокерия.

Отделенные от горожан двумя рядами солдат короля, служители Церкви с подчеркнутой суровостью поглядывали на возбужденную толпу барселонцев.

Крики разорвали небо, когда в воротах еврейского квартала показались трое виновных.

Люди подняли руки, сжимая кулаки, и их проклятия смешались с лязгом мечей, которые вынули из ножен солдаты, приготовившись защищать процессию. Три фигуры, закованные по рукам и ногам, были препровождены в центр между двух рядов черных монахов, и процессия, возглавляемая епископом, тронулась в путь.

Присутствие солдат и доминиканцев не помешало горожанам кидать камни и плевать в троих людей, которые считались виновными в осквернении гостии.

Арнау молился в церкви Святой Марии.

Он принес известие в еврейский квартал, где у ворот синагоги его снова встретили Хасдай, раввины и предводители общины.

– Трое виновных, – сказал он, пытаясь выдержать их взгляды. – Вы можете… можете выбрать их сами.

Никто из евреев не произнес ни слова; они просто смотрели на разгромленные улицы квартала, давая жалобам и стенаниям, которые вырывались из храма, обволакивать их мысли.

Арнау не счел нужным вдаваться в подробности своих переговоров с викарием и, попросив прощения, покинул квартал.

«Трое невинных людей… – с горечью думал он, – все прекрасно знают, что осквернение тела Христова – вымысел».

Арнау услышал крики толпы, идущей вдоль Морской улицы.

Глухой ропот наполнил церковь Святой Марии, проникнув через дверные проемы. Не прекращаясь ни на секунду, он поднялся по деревянным лесам, выстроившимся вокруг здания, и вскоре достиг сводов.

«Трое невинных! Как они выбрали их? Это сделали раввины или они были добровольцами?»

Арнау вспомнил глаза Хасдая, который смотрел на улицы квартала.

Что в них было? Смирение? Разве это не был взгляд человека, который… прощается?

Арнау вздрогнул, у него подкосились колени, и ему пришлось опереться на подставку. Процессия приближалась к церкви Святой Марии.

Шум нарастал.

Арнау поднялся и посмотрел в сторону выхода на площадь Святой Марии. Он остался в храме, не отрывая глаз от площади, пока проклятия людей, заполнивших ее пространство, не превратились в реальность.

Арнау подбежал к двери.

Никто не слышал, как он вскрикнул. Никто не заметил, что он заплакал. Никто не узнал морского консула, когда он упал на колени, увидев Хасдая в оковах, тяжело передвигающего ноги под шквалом проклятий, камней и плевков. Хасдай прошел перед статуей Святой Марии, повернувшись к человеку, который стоял на коленях и с силой бил кулаками по полу. Арнау уже не смотрел на своего друга и продолжал бить кулаками, пока процессия не прошла, пока земля не окрасилась в красный цвет…

Тогда кто-то опустился рядом с ним и нежно взял его за руки.

– Мой отец не хотел бы, чтобы ты причинял себе боль из-за него, – мягко сказала ему Ракель.

Арнау поднял на нее покрасневшие от слез глаза:

– Они его… они его убьют.

– Да.

Арнау посмотрел в лицо Ракели, которая за прошедшие годы превратилась из девочки в красивую женщину.

Именно здесь, под этой самой церковью, он спрятал ее от беснующихся людей много лет тому назад. Ракель не плакала и, несмотря на опасность, не прятала желтый кружок на своей одежде, свидетельствующий о том, что она еврейка.

– Мы должны быть сильными, – произнесла Ракель.

– Почему, Ракель? Почему он?..

– Ради меня. Ради Жусефа. Ради моих детей и детей Жусефа – его внуков. Ради его друзей. Ради всех евреев Барселоны… Отец сказал, что уже стар, что пожил достаточно.

Арнау поднялся с помощью Ракели, и, поддерживая друг друга, они пошли за вопящей процессией.

Их сожгли заживо.

Мужчин привязали к столбам, поставили на поленья, и огонь, быстро разгоревшийся от щепок, которые положили под дрова, в одно мгновение охватил их. А люди, ни на секунду не прекращая требовать мщения, продолжали кричать.

Когда пламя достигло ног Хасдая, он поднял глаза к небу…

Ракель, глядя на отца, заплакала и, прижавшись к Арнау, спрятала свои слезы у него на груди.

Они стояли чуть поодаль от неистовствующей толпы.

Арнау, которого обнимала дочь Хасдая, не мог отвести взгляда от своего друга, объятого пламенем. Ему показалось, что он истекает кровью, но огонь и дым закрывали его.

Арнау перестал слышать крики людей; он только видел, как они угрожающе трясли кулаками.

Внезапно что-то заставило его обернуться. В полусотне метров от них находились епископ и главный инквизитор, а рядом с ними, вытянув руку в его сторону, стояла Элионор и что-то говорила мужчинам. Возле жены Арнау разглядел элегантно одетую даму, которую Арнау узнал не сразу. Пока Элионор размахивала руками и кричала, не переставая показывать на супруга, эта женщина кивнула инквизитору и довольно улыбнулась.

– Эта еврейка – его любовница! Смотрите на них! Смотрите, как он ее обнимает!

Арнау действительно крепко прижал к себе Ракель, которая неутешно плакала у него на груди. А языки пламени поднимались к небу под неистовый рев толпы.

Когда Арнау отвернулся, чтобы не видеть этого ужаса, его глаза встретились с глазами Элионор. От яростной ненависти, злобы и удовлетворенной мести, которую он почувствовал в ее взгляде, его передернуло. Внезапно он услышал смех женщины, сопровождавшей его жену, издевательский смех, который нельзя было спутать ни с каким другим, – он въелся в память Арнау с детства.

В тот же миг он узнал Маргариду Пуч.