Крики ополченцев убедили его в том, что он не ослышался и Арнау действительно сказал: «Согласен».

Гильем с силой сжал губы. Кто-то похлопал его по спине, присоединяясь к всеобщему ликованию.

Согласен?!

Гильем посмотрел на Арнау, а потом перевел взгляд на рыцаря с лицом распутника.

Что мог сделать обыкновенный раб, каким был он?

Гильем снова бросил взгляд на Фелипа де Понтса; тот теперь улыбался.

«Я овладел Мар Эстаньол», – сказал он.

Неужели Арнау не услышал этих слов: «Я овладел Мар Эстаньол»? Как мог Арнау?..

Кто-то поднес ему бурдюк с вином. Гильем грубо оттолкнул его.

– Ты не пьешь, христианин? – услышал мавр удивленный голос.

Он встретился взглядом с Арнау.

Старшины поздравляли Фелипа де Понтса, все еще сидевшего на лошади. Люди пили и смеялись.

– Ты не пьешь, христианин? – снова раздалось у него за спиной.

Гильем оттолкнул человека с бурдюком и снова стал искать Арнау.

Нашел!

Старшины, окружив консула со всех сторон, что-то оживленно говорили ему. Арнау, подняв голову, с трудом отыскал в толпе Гильема.

Люди, среди которых был и Жоан, подталкивали Арнау к дому рыцаря, но тот не переставал смотреть на своего друга.

Ополченцы праздновали счастливое завершение похода. Они разожгли костры и стали петь вокруг них.

– Выпей за нашего консула и счастье его воспитанницы, – предложил один из бастайшей, поднося мавру бурдюк с вином.

Арнау скрылся по дороге к дому.

Гильем снова отодвинул бурдюк.

– Ты не хочешь выпить?..

Гильем угрюмо посмотрел на мужчину, развернулся и зашагал домой, в Барселону.

Шум веселящегося войска начал отдаляться.

Мавр остался на дороге один.

Он еле передвигал ноги, но упрямо шел вперед, чтобы уйти от этого места подальше и сохранить в душе чувство человеческой гордости, которое еще оставалось у раба.

Он шел в Барселону.

Арнау отказался от сыра, который ему предложила дрожащая от страха старуха, присматривающая за домом Фелипа де Понтса. Старшины и советники устроились на втором этаже, над хлевом, рядом с большим каменным очагом.

Арнау искал в толпе Гильема.

Люди болтали, смеялись и подзывали старуху, чтобы та принесла еще сыра и вина. Жоан и Элионор сидели рядом, и оба поспешно отворачивались, пряча глаза, когда Арнау пристально смотрел на них.

Шумные возгласы заставили его переключить внимание и посмотреть в другой конец помещения.

В комнату вошла Мар, которую держал за руку Фелип де Понтс. Арнау видел, как она с силой рванулась и, высвободившись, кинулась к нему, чтобы оказаться в его объятиях.

На ее губах появилась улыбка…

Девушка широко развела руки, еще не добежав до Арнау, но внезапно остановилась и медленно опустила их, так и не обняв его.

Арнау показалось, что у нее на щеке синяк.

– Что происходит, Арнау? – тихо спросила Мар.

Арнау повернулся в надежде найти поддержку у Жоана, но брат опустил голову, стараясь не смотреть на него. Все замолчали, ожидая его объяснений.

– Рыцарь Фелип де Понтс ссылается на Уложения: Si quis virginem… – сказал он наконец.

Мар не шелохнулась.

По ее щеке потекла слеза.

Арнау сделал неуверенное движение правой рукой, но внезапно отдернул ее, дав слезе скатиться на шею.

– Твой отец… – попытался вмешаться Фелип де Понтс, стоявший чуть в стороне, – морской консул дал согласие на наш брак перед ополчением Барселоны.

Рыцарь выпалил это, прежде чем Арнау смог заставить его замолчать или отказаться от своих слов.

– Это правда? – потерянным голосом спросила Мар.

«Единственная правда заключается в том, что мне хотелось бы обнять тебя и… поцеловать. Больше всего на свете я желал бы, чтобы ты всегда была со мной. Но это ли чувствует отец?» – подумал Арнау.

– Да, Мар.

Слезы на лице Мар высохли.

Фелип де Понтс подошел к девушке и снова взял ее за руку. Она не стала сопротивляться. Кто-то из присутствующих прервал молчание, и все тут же снова заговорили.

Арнау и Мар продолжали смотреть друг на друга.

Послышался новый тост за здоровье молодых, который оглушил Арнау, и на этот раз слезы появились уже у него на глазах. Наверное, Жоан был прав, потому что давно догадался о том, чего не знал сам Арнау…

Когда-то перед Богородицей Арнау поклялся, что никогда больше не изменит своей жене – даже если это будет навязанная ему жена – ради любви к другой женщине.

– Отец? – спросила Мар, вытирая слезы на его щеке.

Арнау задрожал, почувствовав нежное прикосновение Мар к своему лицу.

В ту же секунду он встал из-за стола и выбежал из комнаты.

Где-то на безлюдной и темной дороге, ведущей к Барселоне, раб поднял глаза к небу и услышал крик боли, который вырвался у девочки, о которой он заботился, как о собственной дочери.

Он родился рабом и всю жизнь прожил как раб. Он научился любить молча и подавлять свои чувства.

Раб не был человеком, поэтому в своем одиночестве, единственном месте, где никто не мог ограничивать его свободу, он научился видеть гораздо больше, чем те, чей разум затуманили законы, придуманные самими людьми.

Он видел любовь, которую испытывали они друг к другу, и молился двум своим богам, чтобы эти люди, которых он так любил, смогли освободиться от цепей, от гораздо более крепких пут, чем те, что были у простого раба.

Здесь, где он был один, Гильем позволил себе заплакать – роскошь, непозволительная для раба.

Мавр так и не вошел в ворота Барселоны.

Он прибыл в город еще ночью и остановился перед закрытыми воротами Сант-Даниэл. Сердце щемило от боли; ему казалось, будто у него отняли ребенка. Может, Арнау поступил неосознанно, но он продал ее, словно речь шла о рабыне.

Что ему делать в Барселоне? Как он будет сидеть там, где сидела Мар? Сможет ли он гулять в тех местах, где он делал это вместе с Мар, болтая, смеясь, узнавая секреты своего ребенка? Что ему делать в Барселоне, если днем и ночью он будет вспоминать о ней?

Какое будущее его ожидало рядом с человеком, одним словом уничтожившим мечты их обоих?

Гильем продолжал идти вдоль берега и через два дня дошел до порта Салоу, второго по значимости в Каталонии.

Там он посмотрел на море, на горизонт, и морской бриз принес ему воспоминания о его детстве в Генуе, о матери и братьях, с которыми его разлучили, продав одному коммерсанту. Тот обучил мальчика ремеслу. Потом, во время коммерческого путешествия по морю, хозяин и раб были захвачены каталонцами, находящимися в постоянной войне с Генуей. Гильем переходил из рук в руки, пока Хасдай Крескас не увидел в нем способности, ставившие его гораздо выше рабов, занимавшихся обычным физическим трудом.

Гильем снова посмотрел на море, на корабли и на пассажиров… Почему бы не отправиться в Геную?

– Когда уходит следующий корабль на Ломбардию, на Пизу? – спросил Гильем, глядя на юношу, нервно перелистывающего бумаги, скопившиеся на столе склада.

Тот не знал Гильема и поначалу обращался с ним презрительно, как с любым грязным рабом. Но когда мавр представился, в памяти юнца тут же всплыли слова, которые обычно говорил ему отец: «Гильем – правая рука Арнау Эстаньола, морского консула Барселоны, благодаря которому мы зарабатываем себе на жизнь».

– Мне нужны перо и бумага, чтобы написать письмо, и тихое место, где я смогу это сделать, – добавил Гильем.

«Я принимаю твое предложение и отныне хочу быть свободным, – написал он. – Я отбываю в Геную через Пизу, где буду путешествовать от твоего имени как раб и где буду ждать письма с моей вольной».

Что еще написать?

Что без Мар он не сможет жить? А Арнау, его хозяин и друг, – он сможет? Зачем об этом напоминать?

«Я отправляюсь на поиски моих предков, моей семьи, – добавил он. – Хасдай и ты были моими лучшими друзьями, береги его. Я буду тебе вечно признателен. Да защитят тебя Аллах и святая Мария! Я буду молиться за тебя».

Юноша, который прислуживал Гильему, отправился в Барселону, как только галера, на которую сел мавр, вышла из порта Салоу.

Арнау писал письмо с вольной Гильема медленно, вчитываясь в каждую строчку, которая появлялась в документе: чума, схватка, лавка, долгие дни работы, беседы, дружба, веселье…

Его рука дрожала, а когда он закончил и поставил свою подпись, перо сломалось. Оба знали, каковы были истинные причины, заставившие Гильема уехать.

Арнау вернулся на биржу, где приказал вручить письмо с вольной своему партнеру в Пизе. Кроме того, он поручил выплатить Гильему кругленькую сумму.

– Мы не ждем Арнау? – спросил Жоан Элионор, входя в столовую, где его уже ждала баронесса, сидевшая за столом.

– А вы хотите есть? – поинтересовалась она.

Жоан кивнул.

– Тогда, если хотите ужинать, это лучше сделать сейчас.

Монах сел напротив Элионор, с другой стороны длинного стола. Двое слуг подали им хлеб из муки высшего качества, вино, суп и гусиное жаркое с перцем и луком.

– Разве вы не говорили только что о своем аппетите? – спросила Элионор, видя, как Жоан болтает ложкой в супе.

Жоан ничего не ответил и только поднял воспаленные глаза на свою невестку.

За весь вечер ими было произнесено не более двух фраз.

Через несколько часов после того, как он поднялся к себе в комнату, Жоан услышал шум в доме.

Слуги поспешили навстречу Арнау. Когда ему предложили поесть, он отказался, как и три вечера подряд до этого. Арнау приходил в один из салонов особняка, где встречался с монахом, и отказывался от позднего ужина усталым жестом.

Жоан услышал шаги возвращавшихся в свои комнаты слуг. Потом он различил шаги Арнау: тот медленно поднимался в спальню. Что бы он мог сказать ему, если бы сейчас вышел? Жоан намеревался поговорить с ним уже три раза, но Арнау замыкался в себе и на вопросы брата отвечал односложно: «С тобой все в порядке?» – «Да». – «На бирже было много работы?» – «Нет». – «Дела идут хорошо?» – «Как всегда». – «А Святая Мария?» – «Хорошо».

В темноте своей комнаты Жоан поднес руки к лицу.

Шаги Арнау стихли.

Может, брат хотел, чтобы с ним поговорили о ней?..

Нет, у него не осталось сил слышать из уст Арнау, как он ее любит.

Жоан видел, как Мар сняла слезу, которая текла по лицу Арнау, как она спросила его: «Отец?..» Он заметил, что Арнау задрожал, а Элионор, наблюдавшая за ними, хищно улыбнулась. Стоило увидеть, как страдает Арнау, чтобы все понять…

Но разве он мог сообщить ему правду? Как он признается брату, что стал сообщником баронессы?..

Эта слеза снова появилась перед глазами Жоана. Неужели Арнау так сильно ее любил? Сможет ли он забыть ее?

Никто не мог успокоить Жоана, и он – четвертую ночь подряд – стал на колени, чтобы молиться до рассвета.

– Я хотел бы покинуть Барселону.

Настоятель доминиканцев посмотрел на Жоана, осунувшегося, с запавшими глазами, вокруг которых виднелись темно-синие круги, в неряшливом черном одеянии.

– Ты считаешь себя способным, брат Жоан, принять обязанности инквизитора?

– Да, – ответил Жоан и утвердительно кивнул.

Настоятель посмотрел на него сверху вниз.

– Мне нужно только покинуть Барселону, и я стану таким же, как прежде.

– Да будет так. На следующей неделе уедешь на север.

Его местом назначения были небольшие поселения, затерянные среди долин и гор, где занимались в основном земледелием и скотоводством. Местные жители со страхом смотрели на прибытие инквизитора, хотя его появление здесь не вызывало удивления. Прошло уже более ста лет с тех пор, как Рамон де Пеньяфорт принял поручение папы Иннокентия IV заняться инквизицией в королевстве Арагон и графстве Нарбонна, в результате чего эти поселения сразу же ощутили последствия деятельности черных братьев.

Большинство доктрин, считавшихся Церковью еретическими, приходили в Каталонию из Франции: сначала катары и вальденсы, потом бегарды и тамплиеры, преследуемые французским королем. В приграничных районах, где особенно чувствовалось еретическое влияние, осуждали и казнили знать: виконта Арнау и его супругу Эрмессенду; Рамона, владыку Кади, и Гильема де Ньорта, викария графа Нуно Санса в Серданье и Кофленте, где брат Жоан должен был исполнять свою миссию.

– Ваше преподобие, – обратились к нему члены делегации старшин, которые принимали инквизитора в одном из тех селений.

– Я не преподобие, – ответил Жоан, приказывая склонившимся перед ним людям встать. – Называйте меня просто брат Жоан.

Его небольшой опыт подтверждал, что подобная сцена повторяется всегда. Известие о прибытии инквизитора и писаря, а также полудюжины солдат шло впереди них.

Они находились на маленькой площади селения. Жоан посмотрел на мужчин, которые наотрез отказались выполнить его приказ. Все четверо продолжали стоять, склонив непокрытые головы, и не могли успокоиться.

На площади больше никого не было, но Жоан знал, что десятки глаз пристально наблюдают за ним.

Неужели у этих людей так много тайн?..

После приема ему, как обычно, предложили самое лучшее место для ночлега, где его ожидал богато накрытый стол, слишком богатый для возможностей этих людей.

– Я хочу только кусок сыра, хлеб и воду. Уберите все остальное и займитесь моими людьми, – повторил он еще раз, сев за стол.

В другом доме происходило то же самое.

Скромный и простой, он был построен из камня (дома отличались лишь тем, из чего была сделана кровля, – из глины или прогнившего дерева, которого полным-полно было в этих местах). Стол и несколько стульев составляли всю мебель в комнате, которую ему предоставили.

– Ваше преподобие, наверное, устали.

Жоан посмотрел на сыр, лежавший перед ним.

Они бродили несколько часов по каменистым тропкам, ежась на вечернем холоде; их ноги были в пыли и промокли от росы. Нагнувшись, он потер разболевшиеся икры, а затем размял правую ступню, закинув ногу на ногу.

– Я не преподобие, – повторил он монотонно, – и я не устал. Бог не приемлет усталости, когда речь идет о защите его обители. Начнем сразу, поскольку я уже немного поел. Соберите людей на площади.

Прежде чем уехать из Барселоны, Жоан попросил в монастыре Святой Екатерины трактат, написанный папой Григорием IX в 1231 году, и изучил процедуру странствующих инквизиторов.

– Грешники, покайтесь! – обратился он с проповедью к тем немногим селянам – чуть более семидесяти человек, – которые собрались на площади.

Услышав его первые слова, люди мгновенно опустили глаза и уставились в землю. Под взглядом черного монаха, жестким и пронизывающим, они, казалось, оцепенели.

– Неугасимый пламень ожидает вас! – продолжил монах.

Поначалу Жоан сомневался в своих способностях управлять людьми, но слова выскакивали одно за другим – легко, гораздо легче, чем он мог себе представить. Однако же сколько в них было власти над запуганными крестьянами!

– Никто из вас не останется в стороне! Бог не допустит в свое стадо черных овец.

Они обязаны донести на самих себя; ересь должна выйти на свет. В этом был его долг: обнаружить грех, который совершался втайне, но о котором, возможно, знают соседи, друг, супруга…

– Бог все видит! Он знает вас! Он бдит над вами! Тот, кто безучастно наблюдает за грехом, будет гореть в вечном пламени, ибо хуже тот, кто допускает грех, чем тот, кто грешит. Грешник может найти прощение, а человек, утаивающий грех, – нет…

Незаметно, украдкой он наблюдал за ними: смятение на лице, лишнее движение, косой взгляд.

Эти будут первыми.

– Тот, кто утаивает грех… – Жоан на мгновение замолчал, чтобы насладиться моментом, когда они дрогнут под его угрозой, – не получит прощения.

Страх. Огонь, боль, грех, наказание…

Черный монах кричал, продолжая свою обличительную речь до тех пор, пока не овладел их духом. Удивительно, но эту общину он начал чувствовать уже с первой проповеди.

– У вас есть время, три дня, – сказал он в конце. – Всякий, кто сам придет, чтобы исповедаться в своих грехах, будет принят доброжелательно. По истечении этих трех дней… наказание будет примерным.

Инквизитор повернулся к офицеру:

– Разузнай об этой белокурой женщине, о босом мужчине, а также о человеке с черным поясом. Да, и еще девушка с малышом… – Жоан незаметно, взглядом, показал на них всех. – Если они не придут добровольно, вы должны будете привести их вместе с другими, выбранными наудачу.

В течение трех дней милосердия Жоан сидел за столом без движения, в отличие от писаря и солдат, которые то и дело переминались и ерзали, пока медленно и молчаливо текло время.

Только четверо пришли облегчить душу: двое мужчин, которые не выполнили свою обязанность явиться на мессу, женщина, признавшаяся, что несколько раз не повиновалась своему мужу, и ребенок, застывший у косяка двери.

Кто-то толкнул его в спину, но мальчик, смотревший на монаха своими огромными глазами, выделяющимися на худеньком лице, отказался входить, оставаясь наполовину снаружи, наполовину внутри.

– Входи, мальчик, – сказал ему Жоан.

Ребенок попятился, но чья-то рука втолкнула его в комнату и закрыла за ним дверь.

– Сколько тебе лет? – спросил Жоан.

Ребенок окинул взглядом солдат, писаря, склонившегося над столом, и Жоана.

– Девять, – ответил он, запинаясь.

– Как тебя зовут?

– Альфонс.

– Подойди, Альфонс. Что ты хочешь сказать нам?

– Что… что два месяца тому назад я сорвал фасоль в огороде соседа.

– Сорвал? – переспросил Жоан.

Альфонс опустил глаза.

– Украл, – робко произнес мальчик.

Жоан поднялся с тюфяка и снял нагар со свечи. Вот уже несколько часов, как селение погрузилось в тишину, а он тщетно пытался уснуть. Жоан закрывал глаза и начинал дремать, но слеза, которая текла по щеке Арнау, заставляла его проснуться. Монах снова смежал веки, но все заканчивалось тем, что он приподнимался, порой резко, порой в поту, а иногда медленно, чтобы затем вновь погрузиться в воспоминания, которые не давали ему заснуть.

Ему нужен был свет, чтобы грустное лицо Арнау не являлось среди теней.

Жоан посмотрел, сколько масла осталось в лампе, и в который раз улегся на тюфяк. Было холодно. Все время было холодно. Несколько секунд он всматривался в дрожание пламени и мечущиеся на стене черные тени. У единственного окна спальни не было ставней, и ветер задувал внутрь.

«Все мы танцуем один танец…»

Он укутался в одеяло и заставил себя сомкнуть глаза. Почему до сих пор не светает? Еще один день, и три дня милосердия закончатся. Жоан погрузился в полудрему, но не более чем через полчаса очнулся – весь в поту.

Лампа все так же горела. Тени все так же танцевали. В селении все так же стояла тишина.

Почему не светает?

Накинув на плечи одеяло, он подошел к окну.

Еще одно селение. Еще одна ночь в ожидании рассвета.

Пусть поскорее наступит следующий день…

Наутро несколько крестьян, охраняемых солдатами, выстроились в очередь перед домом.

Она сказала, что ее зовут Перегрина. Жоан притворился, что не обратил особого внимания на белокурую женщину, которая вошла в комнату. От первых трех он ничего не добился. Перегрина осталась стоять перед столом, за которым сидели Жоан и писарь. Огонь потрескивал в очаге.

Больше с ними никого не было.

Солдаты оставались перед домом. Внезапно Жоан поднял взгляд. Женщина задрожала.

– Ты что-нибудь знаешь, Перегрина? Господь бдит над нами, – твердо сказал Жоан. Перегрина кивнула, не отрывая глаз от земляного пола. – Посмотри на меня. Мне нужно, чтобы ты на меня посмотрела. Или ты хочешь гореть в вечном пламени? Посмотри на меня. У тебя есть дети?

Женщина медленно подняла глаза.

– Да, но… – пробормотала она.

– Но не они грешники, – перебил ее Жоан. – А кто, Перегрина?

Женщина вздрогнула.

– Кто, Перегрина?

– Богохульствует, – подтвердила она.

– Кто богохульствует, Перегрина?

Писарь приготовился записывать.

– Она…

Жоан терпеливо ожидал в наступившей тишине. У нее уже не было выхода.

– Я слышала, как она богохульствует, когда сердится… – Перегрина снова уставилась в земляной пол. – Сестра моего мужа, Марта. Она говорит ужасные вещи, когда сердится.

Скрип пера заглушал все прочие звуки.

– Еще что-нибудь, Перегрина?

На этот раз женщина спокойно подняла голову:

– Больше ничего.

– Точно?

– Клянусь вам. Вы должны мне верить.

Он ошибся только в человеке с черным поясом. Босоногий донес на двух пастухов, которые не соблюдали воздержания. Он утверждал, что видел, как те ели мясо во время Великого поста. Молодая женщина с малышом, преждевременно овдовевшая, грешила со своим соседом, женатым мужчиной, который не прекращал делать ей бесчестные предложения… И даже ласкал ей грудь!

– А ты, ты позволила? – строго спросил ее Жоан. – Испытывала удовольствие?

Женщина расплакалась.

– Ты уступила? – настаивал Жоан.

– Мы хотели есть, – всхлипнула она, поднимая ребенка.

Писарь отметил у себя имя женщины. Жоан пристально посмотрел на нее.

«А что он тебе дал? – подумал он. – Краюху сухого хлеба? Как же низко оценивается твоя честь!»

– Признавайся! – приказал Жоан.

Еще двое крестьян донесли на своих соседей. Еретиков, как они утверждали.

– Иногда по ночам меня будят странные звуки, и я вижу свет в их доме, – сообщил один. – Они поклоняются дьяволу.

«Что плохого сделал тебе твой сосед, если ты на него доносишь? – подумал Жоан. – Ты прекрасно знаешь, что он никогда не узнает имени доносчика. Что ты выиграешь, если он будет осужден мной? Может, получишь полоску земли?»

– Как зовут твоего соседа?

– Антон, пекарь.

Писарь записал имя.

Когда Жоан закончил допрос, уже стемнело. Он приказал офицеру войти, и писарь продиктовал ему имена тех, кто должен был предстать перед инквизицией на следующий день, на рассвете, как только взойдет солнце.

Снова ночная тишина, холод, мерцающее пламя свечи… и навязчивые воспоминания.

Жоан медленно поднялся.

Богохульство, разврат и поклонение дьяволу. «Когда рассветет, вы будете моими», – пробормотал он.

Правда ли то, что ему рассказали о пекаре? До этого было много подобных доносов, но только один принес свои плоды. Будет ли донос истинным на этот раз? Как бы его доказать?

Он почувствовал себя уставшим и вернулся к тюфяку, чтобы сомкнуть глаза. Почитатель демона…

– Клянешься ли ты на четырех Евангелиях? – спросил Жоан, когда свет начал проникать через окно.

Человек кивнул.

– Я знаю, что ты согрешил, – заявил Жоан.

Стоящий меж двух солдат мужчина, купивший миг удовольствия с молодой вдовой, побледнел.

Капельки пота, словно жемчужины, проступили у него на лбу.

– Как тебя зовут?

– Гаспар, – послышалось в ответ.

– Я знаю, ты согрешил, Гаспар, – повторил Жоан.

Мужчина стал запинаться:

– Я… я…

– Признавайся! – Жоан повысил голос.

– Я…

– Пороть его, пока не признается!

Монах поднялся и стукнул по столу кулаками.

Один из солдат потянулся к поясу, на котором болтался кожаный кнут. Мужчина упал на колени перед столом и обратил свой затравленный взгляд на Жоана:

– Нет! Прошу вас! Не порите меня.

– Признавайся.

Солдат с кнутом, пока еще замотанным, стукнул его по спине.

– Признавайся! – крикнул Жоан.

– Я… я не виновен. Это женщина… Она меня околдовала. – Мужчина говорил сбивчиво, неотрывно следя за инквизитором, лицо которого оставалось непроницаемым. – У нее нет мужа, и она ходит за мной, преследует меня. Мы это делали всего несколько раз, но… Я больше не буду с ней… Я даже не посмотрю в ее сторону. Клянусь вам!

– Ты распутничал с ней?

– Да… да.

– Сколько раз?

– Не помню…

– Четыре? Пять? Десять?

– Четыре. Да, четыре.

– Как зовут эту женщину?

Писарь снова склонился, чтобы сделать запись.

– Какие еще грехи ты совершил?

– Нет… больше никаких, клянусь вам.

– Не клянись напрасно.

Помедлив, Жоан приказал:

– Выпорите его.

После десятого удара кнутом мужчина признался, что распутничал не только с этой женщиной, но и с несколькими проститутками, когда ходил на рынок Пучсерда́. Кроме того, он богохульствовал, лгал и совершил множество мелких грехов. Еще пять ударов кнутом – и он вспомнил молодую вдову.

– Признавшийся, – вынес приговор Жоан, – завтра на площади ты должен будешь появиться на sermo generalis[16], где я объявлю твое наказание.

У мужчины не было даже времени, чтобы протестовать. На коленях, ползком, он покинул дом под суровым взглядом солдат.

Марте, золовке Перегрины, угрозы не потребовались. Она призналась сразу, как только ее вызвали на следующий день.

Жоан посмотрел на писаря.

– Приведите Антона Синома, – приказал тот офицеру, прочитав имя в списке.

Увидев человека, поклоняющегося дьяволу, Жоан выпрямился на твердом деревянном стуле и внимательно посмотрел на него. Орлиный нос, выпуклый лоб, темные глаза…

Ему хотелось услышать голос этого человека.

– Клянешься ли ты на четырех Евангелиях?

– Да…

– Как тебя зовут?

– Антон Сином.

Мужчина, стоявший между солдатами, которые его привели, был невысокого роста и казался немного сутулым. На вопросы инквизитора он отвечал как будто с обреченностью. Это не осталось незамеченным.

– Тебя всегда так звали?

Антон Сином заколебался. Жоан терпеливо ожидал ответа.

– Здесь меня всегда знали под этим именем, – вымолвил он наконец.

– А за пределами здешних мест?

– За пределами этих мест у меня было другое имя.

Жоан и Антон посмотрели друг на друга. Ни на секунду этот темноглазый человек не отвел своего взгляда.

– Возможно, христианское имя?

Антон покачал головой.

Жоан сдержал улыбку.

Как начать? Сказать, что он знает, что тот согрешил? Этот обращенный еврей не поддастся на такую игру. Никто в селении его не изобличил, хотя, вероятно, на него поступил далеко не первый донос, как это было принято с евреями. И он, должно быть, умный. Жоан наблюдал за ним несколько секунд, задаваясь вопросом: что скрывает этот человек, зачем он освещает свой дом по ночам?

Жоан поднялся и вышел из комнаты; ни писарь, ни солдаты даже не пошевелились. Когда он закрыл за собой дверь, любопытные, собравшиеся напротив дома, остались стоять как вкопанные. Жоан не обратил на них внимания и направился к офицеру.

– Здесь находятся родственники того, кто внутри? – спросил он.

Офицер показал ему на женщину и двух мальчиков, которые смотрели на него. Было что-то…

– Чем занимается этот человек? Какой у него дом? Что он делал, когда вы его вызвали на суд?

– Это пекарь, – ответил офицер. – Его пекарня находится в нижней части дома. Его жилище?.. Нормальное, чистое. Мы не разговаривали с ним, когда вызывали его; мы застали его с женой.

– Он не был в рабочем помещении?

– Нет.

– Вы пошли на рассвете, как я приказал?

– Да, брат Жоан.

«Иногда по ночам меня будит…» Сосед сказал «меня будит». Пекарь… пекарь встает до восхода солнца. «Ты не спишь, Сином? Раз тебе приходится вставать на рассвете…»

Жоан снова посмотрел на семью обращенного еврея, стоявшую чуть поодаль от остальных селян. Некоторое время он ходил кругами, а затем, словно его осенило, быстро вошел в дом; писарь, солдаты и Антон Сином были на том же месте, где он их оставил.

Жоан подошел к обращенному так близко, что они чуть было не соприкоснулись лицами; потом монах сел на свое место.

– Разденьте его, – приказал он солдатам.

– Я обрезан. Я уже это призна…

– Разденьте его!

Солдаты повернулись к Синому, и, прежде чем они набросились на него, взгляд, брошенный на инквизитора, подтвердил подозрение Жоана.

– А теперь, – сказал он ему, когда тот был совершенно гол, – что ты хотел бы мне сообщить?

Обращенный изо всех сил старался сохранять самообладание.

– Я не знаю, к чему ты клонишь, – ответил он Жоану.

– Я клоню к тому, – монах стал говорить тише, проговаривая каждое свое слово, – что твое лицо и шея грязные, но там, где начинается грудь, твоя кожа чистая, без единого пятнышка. Я клоню к тому, что твои руки и запястья грязные, но предплечье не загрязнено. Я клоню к тому, что твои ступни и лодыжки грязные, а все, что выше, чистое.

– Грязь там, где нет одежды. Чисто то, что под одеждой, – возразил Сином.

– И нет даже следов муки? Ты хочешь сказать, что одежда пекаря защищает его от муки? Ты хочешь сказать мне, что у печи ты работаешь в той же одежде, в которой ходишь по улице? Где же мука на твоих руках? Сегодня понедельник, Сином. Святил ли ты святой день?

– Да.

Жоан встал и стукнул кулаком по столу.

– Но ты также очищался согласно твоим еретическим обрядам! – крикнул инквизитор, показывая на его тело.

– Нет, – слабым голосом произнес Сином.

– Посмотрим, Сином, посмотрим. Посадите его в камеру и приведите мне его жену и детей.

– Нет! – взмолился Сином, когда солдаты уже тянули его за подмышки к погребу. – Они ни при чем.

– Стоп! – приказал Жоан. Солдаты остановились и развернули обращенного к инквизитору. – Что ты имеешь в виду, говоря, что твоя семья ни при чем, Сином?

Сином сознался, пытаясь спасти жену и детей. Когда он закончил, Жоан приказал задержать его… и семью.

Потом он велел, чтобы к нему привели прочих обвиненных.

Еще не рассвело, когда Жоан вышел на площадь.

– Не спит? – спросил один из солдат, все время зевая.

– Нет, – ответил ему товарищ. – Часто слышат, как он ходит из угла в угол по ночам.

Оба солдата смотрели на Жоана, который заканчивал подготовку к заключительной проповеди: черная одежда, сильно изношенная и грязная, и сам, высохший, с черными кругами под воспаленными глазами…

– Он не только не спит, но и не ест, – заметил первый.

– Он живет ненавистью, – вмешался офицер, слышавший разговор.

Люди стали подходить, едва забрезжило. Обвиненные стояли в первом ряду отдельно от селян, под охраной солдат.

Среди них был Альфонс, девятилетний мальчик.

Сюда же явились представители власти, чтобы продемонстрировать послушание инквизиции и поклясться выполнить наложенные наказания. Жоан начал аутодафе с чтения обвинений и предписанных наказаний. Те, кто пришел в течение означенного срока милосердия, получили наименьшее наказание: совершить паломничество до собора в Жироне. Альфонс был обязан бесплатно помогать один день в неделю тому соседу, у которого он крал фасоль. Когда Жоан читал обвинение Гаспару, громкий выкрик прервал его речь:

– Потаскуха!

Мужчина набросился на женщину, переспавшую с Гаспаром. Солдаты кинулись на ее защиту.

– Так ты с ним согрешила и не захотела рассказать мне? – продолжал кричать он из-за спин солдат.

Когда оскорбленный муж замолчал, Жоан прочитал приговор:

– Каждое воскресенье в течение трех лет, одетый в санбенито, ты будешь стоять на коленях перед церковью от восхода солнца и до заката. А что касается тебя… – начал он, обращаясь к женщине.

– Я требую права наказать ее! – кричал муж.

Жоан посмотрел на женщину.

«У тебя есть дети?» – вертелось у него на языке. В чем виноваты дети, чтобы им потом, стоя на ящике, разговаривать со своей матерью через маленькое окошко и получать единственное утешение в виде поглаживания по голове?

Но этот мужчина был прав…

– Что касается тебя, – сурово произнес он, – я передаю тебя светским властям, которые позаботятся, чтобы свершился каталонский закон руками твоего мужа.

Жоан продолжал читать обвинения и налагать наказания.

– Антон Сином! Ты и твоя семья будете переданы в распоряжение главного инквизитора.

– В дорогу, – приказал Жоан, сложив свои скудные пожитки на мула.

Доминиканец бросил прощальный взгляд на селение.

В голове черного монаха до сих пор звучали слова, которые он произносил на маленькой площади.

В тот же день они прибыли в другое селение, а потом в следующее, и так неделя за неделей.

«Люди во всех этих селениях, – думал он, – будут смотреть на меня и слушать в страхе. А потом станут доносить друг на друга и рассказывать о своих грехах. А мне придется их допрашивать, толковать поступки, слова, молчание, чувства, чтобы потом обвинить в грехе».

– Поторопитесь, офицер. Я хочу добраться туда до полудня.